Кэди обладала веселым нравом от природы, и она любила поболтать. Все-таки причина ее одиночества была не в том, что она почти не имела возможностей доверять другим. Нет, это было не так. Ее чувство одиночества, должно быть, происходило из другого источника!

О, о, она снова погрузилась в свои мысли. Перестань, Кэди, ты доходила до этой точки так много раз, что у тебя начинала кружиться голова. Кэди мысленно толкнула себя локтем и посмеялась над своими глупостями: теперь, когда ее было некому ругать, а она, по-видимому, не могла без этого обойтись, ей приходилось ругать себя самой.

Внезапно она подняла голову, услышав приближающиеся шаги. Никогда раньше она никого не встречала на этой малолюдной дорожке. Шаги приближались и приближались, пока из-за деревьев не показался парень лет семнадцати. Он дружески кивнул и прошел мимо.

«Кто бы это мог быть? – подумала она. – Может быть, кто-нибудь с одной из вилл? Видимо, да, здесь больше никто не живет». После того как Кэди пришла к такому выводу, предмет ее размышлений отошел уже на достаточно большое расстояние, поэтому беспокоиться смысла не было, и она забыла о нем до тех пор, пока он снова не прошел мимо нее на следующее утро, а потом проходил каждое в одно и то же время в течение нескольких недель.

Однажды утром, когда Кэди, как обычно, сидела на скамейке, юноша, появившись из-за деревьев, остановился перед ней, протянул руку и сказал:

– Я Ганс Донкерт. На самом деле мне кажется, будто мы уже знакомы, но, наверное, пришло время представиться.

– Меня зовут Кэди ван Альтенховен, – ответила Кэди. – И, – добавила она, – я рада, что ты наконец-то решил остановиться.

– Ну, понимаешь, я не знал, что ты сочтешь более нелепым: то, что я молча хожу мимо или что я заговорю с тобой; и в конце концов мне стало так любопытно, что я решился!

– Разве я похожа на человека, с которым страшно заговорить? – озорно спросила Кэди.

– Теперь, когда я увидел тебя вблизи, нет, – поддразнил ее Ганс. – В любом случае я просто хотел спросить тебя, переехала ли ты в одну из вилл или ты пациент санатория… хотя вряд можно так подумать, – быстро добавил Ганс.

– Почему же? – не удержалась от вопроса Кэди. – Да, я из санатория. Я сломала одну ногу и сильно повредила руку и другую ногу, и я лечусь уже шесть месяцев.

– Все действительно так серьезно?

– Да, я была настолько глупа, что попала под машину. Но не пугайся – ведь ты даже не подумал, что я пациентка!

Ганса это несколько встревожило, и он счел целесообразным сменить тему.

– Я живу в Соснах, в том доме, что сзади, – сказал он, указывая пальцем в том направлении, откуда он пришел. – Ты, наверное, сочла странным, что я хожу здесь каждый день, но сейчас каникулы, я вернулся из школы и каждое утро хожу к одному из моих друзей, чтобы не было скучно.

Кэди попыталась встать. Ганс это заметил и тут же предложил ей руку, так как ей было тяжело подниматься со своего места. Однако Кэди упорно отказывалась от его помощи: «Извини, но я должна учиться вставать самостоятельно». Ганс, который хотел хоть как-то помочь, взял ее книгу и использовал это как предлог, чтобы проводить милую девушку до санатория. Они простились у ворот, как старые друзья, так что Кэди ничуть не удивилась, когда на следующий день Ганс пришел раньше, чем обычно, и сел рядом с ней на бревно.

Они говорили обо всем на свете, хотя разговор был самым обычным, и Кэди, которая находила Ганса невероятно милым, было жаль, что они затрагивали только повседневные темы.

Однажды утром они вместе сидели на бревне, недалеко друг от друга, и разговор впервые начал сходить на нет. И вот уже они оба замолчали и просто сидели и смотрели вдаль. Кэди, которая была поглощена своими мыслями, вдруг подняла глаза, так как у нее возникло ощущение, будто за ней наблюдают. В течение некоторого времени Ганс смотрел на хорошенькое личико рядом с ним, но теперь их взгляды встретились, и они смотрели друг на друга дольше, чем нужно, пока Кэди не осознала, что происходит, и не начала снова смотреть вниз, на землю.

– Кэди, – произнес голос рядом с ней. – Кэди, ты можешь сказать мне, что происходит в твоей душе?

Кэди не ответила, но на мгновение задумалась. Потом она сказала:

– Очень трудно сказать, ты бы не понял, ты бы, наверное, подумал, что это глупости, – Кэди вдруг утратила храбрость и замолчала.

– Ты совсем не доверяешь мне? Ты думаешь, что у меня нет таких мыслей и чувств, которые я тоже обычно держу при себе?

– Я не имела в виду, что не доверяю тебе, просто это так трудно. Даже я сама не знаю, что следует тебе сказать. – Они оба уткнулись взглядами в землю, имея при этом очень серьезное выражение лица. Кэди заметила, что сильно разочаровала Ганса, и она так расстроилась, что вдруг сказала: – Ты тоже чувствуешь себя по большей части одиноким, даже когда твои друзья рядом? Я имею в виду, одиноким глубоко внутри тебя.

– Я думаю, что все люди нашего возраста время от времени чувствуют себя одинокими: одни больше, чем другие. Я тоже, но до сих пор я не мог говорить об этом ни с кем. Мальчики не рассказывают друг другу такие вещи так же легко, как девочки. Они гораздо больше боятся, что их неправильно поймут или над ними начнут смеяться.

Он замолчал, и Кэди какое-то время смотрела на него. Затем она сказала:

– Я столько думала об этом. Почему так мало доверия между людьми? Почему они с такой охотой избегают «настоящих» слов? Иногда, чтобы прояснить проблему или недоразумение, нужно всего лишь несколько фраз!

И снова они оба хранили молчание в течение некоторого времени. Затем Кэди вдруг показалось, что она нашла решение:

– Ты веришь в Бога, Ганс?

– Да, конечно!

– В последнее время я довольно часто думала о Боге, хотя никогда не говорила об этом никому. Когда я была маленькой девочкой, родители научили меня произносить каждую ночь перед сном молитву. Это вошло в привычку, как чистить зубы. Я приняла Бога как должное. Я хочу сказать, я никогда не думала о Нем, потому что все мои желания и потребности исполнялись. Теперь, когда я попала в аварию и я часто бываю одна, у меня появилось более чем достаточно времени, чтобы обдумать разные вещи. В одну из первых ночей, когда я оказалась здесь, я уже произнесла половину молитвы, когда поняла, что думаю совсем о другом. Поэтому я сделала то, чего никогда не делала раньше. Я начала думать о скрытом значении слов и обнаружила, что в этой, казалось бы, простой детской молитве скрывается гораздо больше, чем я когда-либо думала. С той ночи я начала молиться по-другому, я начала говорить то, что сама считала прекрасным, а не просто стандартные слова. Но несколько недель назад, когда я снова уже произнесла половину молитвы, меня вдруг, как молния, поразила мысль: «Зачем Богу помогать мне теперь, в час нужды, если я почти игнорировала Его в лучшие дни?» Этот вопрос преследовал меня, потому что я знала, что это было бы только справедливо, если бы Бог в ответ игнорировал мои молитвы.

– Что касается последнего, Кэди, я не могу сказать, что согласен с тобой. Когда ты жила дома, ведя свою беззаботную жизнь, и по привычке повторяла слова, не вкладывая в них смысла, ты просто не давала Богу много пищи для размышлений. Теперь, когда ты обращаешься к Нему, потому что ты напугана и тебе больно, когда ты действительно пытаешься быть тем, кем, по твоему мнению, ты должна быть, конечно, Бог не подведет тебя. Верь в Него, Кэди. Он стольким людям уже помог!

Кэди задумчиво смотрела на деревья.

– Ганс, откуда мы знаем, что Бог существует? Кто или что такое Бог? Никто никогда не видел Его. Иногда у меня возникает такое ощущение, будто все эти молитвы растворяются в воздухе!

– Если ты спрашиваешь меня, кто или что такое Бог, я могу сказать только одно: никто не может сказать тебе, кто такой Бог или как Он выглядит, потому что никто не знает. Но если ты спросишь, что такое Бог, я отвечу: оглянись вокруг, посмотри на цветы, деревья, животных, людей, и тогда ты узнаешь, что такое Бог. Удивительные существа, которые живут, умирают и размножаются, все, что мы называем природой, – это Бог. Он сделал их всех именно такими, какие они есть, и это единственный Его образ, который тебе нужен. Люди соединили все эти чудеса в одном слове: Бог. Но они могли выбрать и любое другое имя. Ты так не думаешь, Кэди?

– Да, я все это понимаю и тоже думала об этом. Иногда, когда врач в больнице говорил мне: «Тебе становится лучше. Я почти уверен, что ты полностью выздоровеешь», – я ощущала такую благодарность, и кроме докторов и медсестер, кому еще я должна была быть благодарна, кроме Бога? Однако в других случаях, когда мне было очень больно, я считала, что Бог – это на самом деле судьба, и мой разум продолжал ходить по кругу, не находя ответа. Но всякий раз, когда я спрашивала себя: «Ну и во что именно ты веришь?» Я без всяких сомнений знала, что я верила в Бога. Довольно часто я прошу совета у Бога, если это правильный термин, и я знаю с полной уверенностью, что ответ, который мне дан, единственно правильный. Но, Ганс, а не может ли этот ответ исходить изнутри меня?

– Как я уже сказал, Кэди, Бог создал человечество и все живое такими, как они есть. Наша душа и наше ощущение того, что хорошо и правильно, также идут от него. Так что ответ на твои вопросы идет изнутри тебя самой, а также от Бога, поскольку Он создал тебя такой, какая ты есть.

– Ты имеешь в виду, что Бог говорит со мной через меня саму?

– Да, именно это я и имею в виду. И теперь, когда мы поговорили о Боге, мы, Кэди, на самом деле поделились друг с другом некоторыми своими сокровенными мыслями. Дай мне твою руку, и пусть это будет знаком того, что мы всегда будем доверять друг другу и что, если у кого-то из нас когда-нибудь возникнут проблемы и мы захотим о них поговорить, мы будем знать, к кому обращаться!

Кэди тут же протянула руку, и они долгое время сидели, взявшись за руки, и восхитительное спокойствие снизошло на них обоих.

После разговора о Боге и Ганс, и Кэди почувствовали, что у них завязалась дружба, которая была намного глубже, чем мог бы подумать кто-то из посторонних людей.

Между тем Кэди так привыкла записывать в свой дневник все, что происходило вокруг нее, что это постепенно становилось лучшим способом (не считая разговоров с Гансом) выражения своих мыслей и чувств.

Однажды она написала: «Хотя теперь у меня есть «настоящий» друг, я не всегда чувствую себя счастливой и веселой. У всех бывают такие перепады настроения? Однако если бы я всегда была веселой, я бы не тратила достаточно времени на размышления обо всем том, о чем стоит подумать.

Наш разговор о Боге все время крутится у меня в голове. Теперь я часто, читая в постели или в лесу, думаю: «Что ты имеешь в виду, утверждая, что Бог говорит через меня?» – и я заканчиваю целой дискуссией с самой собой.

Я верю, что Бог говорит «через меня», потому что, прежде чем отправить любого человека в мир, Он дает каждому немного от Себя. Это та часть нас, которая различает добро и зло и отвечает на наши вопросы. Эта маленькая частичка Бога – такая же часть природы, как цветение цветов и пение птиц.

Но Бог также дал людям страсти и желания, и эти желания находятся в противоречии с добром и справедливостью. Как сказал Ганс, «наше чувство того, что хорошо и правильно, также исходит от Бога».

Неужели оно действительно есть у всех? А как же преступники? Я точно уверена, что у них тоже есть, только их желания постепенно победили добро и справедливость, и поэтому их страсти стали сильнее, чем их чувство того, что правильно. Так могут ли люди разрушить все то добро, которое Бог дал им? Может ли так быть, чтобы от этого добра ничего не осталось? Или неужели даже самые закоренелые преступники, которых мир считает злыми до мозга костей, все равно имеют немного добра глубоко внутри себя, добра, которое может когда-нибудь проявиться?

И все же не каждому чувству того, что хорошо и правильно, можно доверять, ибо что еще такое война, как не борьба двух сторон за то, что каждая из них считает правильным?

Война… как вообще возникла тема войны? Неделями все говорят, что мы на грани войны.

Но я еще не закончила.

До сих пор все те, кто пытался навязать другим свою версию того, что правильно, терпели неудачу. Через несколько лет или даже дольше люди обязательно захотят получить обратно свою свободу и свои права. Это потому, что необходимость подчиняться одному понятию права изначально несправедлива. Бог дал каждому из нас уникальное чувство справедливости, поэтому, когда мы вынуждены годами жить под гнетом чужого чувства, мы рискуем потерять свое. Но не каждого можно подавить. Рано или поздно стремление к свободе обязательно проявится.

Сама того не осознавая, я перешла от справедливости к свободе, но я думаю, что что-то великое происходит лишь тогда, когда эти два понятия объединяются.

Кто знает, может быть, когда-нибудь люди будут больше прислушиваться к этой «частичке Бога», называемой совестью, чем к своим собственным желаниям!»