Мой ответ госпоже ван Даан, которая постоянно спрашивает меня, почему я не хочу быть кинозвездой.

Мне исполнилось семнадцать, я была хорошенькой юной девушкой с кудрявыми черными волосами, озорными глазами и… множеством идеалов и иллюзий. Я была уверена, что когда-нибудь каким-то образом мое имя будет у всех на устах, а моя фотография займет место во многих фотоальбомах мечтательных подростков.

Как именно я стану знаменитостью или в каком направлении пойдет моя карьера, меня мало заботило. Когда мне было четырнадцать, я думала: «Все в свое время», и теперь, когда мне семнадцать, я все еще так думаю. Мои родители почти ничего не подозревали о моих планах, и я была достаточно умна, чтобы держать их при себе, так как у меня было чувство, что если я когда-нибудь получу шанс стать знаменитой, им это не понравится, и что, по крайней мере, для начала мне лучше полагаться на себя.

Не то чтобы я серьезно относилась к своим мечтам или не думала ни о чем, кроме как о славе. Наоборот, я училась изо всех сил и постоянно сидела, уткнув нос в книгу – для собственного удовольствия.

В пятнадцать лет я сдала экзамены и перешла из трехлетней гимназии в языковую школу. Утром я ходила в школу, а после обеда я делала уроки и играла в теннис.

Однажды (была осень) я сидела дома и разбирала свой шкаф с хламом, который был заполнен коробками всех форм и видов, когда я наткнулась на обувную коробку с надписью: «Кинозвезды» – большими буквами. В тот момент, когда я увидела ее, я вспомнила, что обещала родителям выбросить ее и что, вероятно, спрятала ее там, где никто не мог бы ее найти.

Заинтересовавшись, я подняла крышку, вынула аккуратные свертки и начала снимать резинки. Я была так поглощена созерцанием лиц с макияжем, что не могла остановиться, а через два часа, когда кто-то похлопал меня по плечу, я подпрыгнула и посмотрела вверх; я сидела на полу, окруженная грудой вырезок и коробок. Они были сложены так высоко, что я едва могла перешагнуть через них, чтобы пойти и выпить чашку чая.

Позже, убирая беспорядок, я переставила коробку с кинозвездами на другую сторону. В тот вечер, когда я еще раз просматривала ее, я наткнулась на кое-что, что не могла выбросить из головы: конверт с фотографиями, большими и маленькими, семьи Лейн, три дочери, как я прочитала, были кинозвездами. Я также нашла адрес девушек, так что… я взяла ручку и бумагу и начала писать письмо по-английски Присцилле Лейн, младшей из трех дочерей.

Не сказав ничего ни одной душе, я отправила это маленькое послание. В нем я написала, что мне бы очень хотелось иметь фотографии Присциллы и ее сестер, и попросила ее быть столь любезной, чтобы ответить на мое письмо, так как я проявляла большой интерес ко всей ее семье.

Я ждала больше двух месяцев, и хотя я не хотела в этом себе признаваться, я фактически потеряла надежду когда-либо получить ответ. В этом не было ничего удивительного, поскольку я понимала, что, если сестры Лейн будут писать длинные письма всем своим поклонникам и отправлять каждому из них фотографии, всего через несколько недель они обнаружат, что ничего не делают весь день, кроме как отвечают на переписку.

Но вот однажды утром… как только я перестала ждать ответа, отец вручил мне конверт, адресованный Анне Франклин, который я нетерпеливо раскрыла. Моей семье хотелось узнать, что это за письмо, поэтому, рассказав сначала о своем письме, я прочитала вслух ответ Присциллы.

Она писала, что не может прислать мне фотографии, предварительно не получив больше информации обо мне, но что она готова ответить, если я расскажу ей немного о себе и своей семье. Я ответила, что, по правде говоря, что я больше интересуюсь ею как личностью, чем как актрисой. Я хотела знать, ходит ли она гулять по вечерам, снялась ли Розмари в таком же количестве фильмов, как она, и т. д. и т. п. Много позже она разрешила мне называть ее просто Пэт. Очевидно, Присцилле так понравился мой «стиль письма», как она выразилась, что она была более чем рада посылать мне в ответ длинные письма.

Так как наша переписка велась исключительно на английском языке, мои родители, по сути, не могли возражать; в конце концов, это была отличная практика для меня. В последующих письмах Присцилла рассказала мне, что большую часть времени проводит в студиях, и изложила свой распорядок дня. Она исправляла мои ошибки и отправляла мне мои письма снова, хотя она просила возвращать их ей. Кроме того, она также прислала целую серию фотографий.

Хотя Присцилле уже исполнилось двадцать лет, она не была ни помолвлена, ни в браке; тем не менее меня это ничуть не смущало, и я ужасно гордилась своей подругой-кинозвездой.

Так прошла вся зима. И вот однажды, поздней весной, я получила письмо от Лейнов, в котором Присцилла спрашивала меня, не хочу ли я прилететь в Калифорнию и погостить у них два месяца летом. Я прыгала так высоко, что чуть не ударилась о потолок, но я не учла многочисленные возражения родителей: я не могу путешествовать одна, я не могу принять такое приглашение, у меня не хватит одежды, я не могу уехать так надолго… и прочие возражения, которые высказывают родители, как только дело доходит до их потомства. Но я была настроена отправиться в Америку, и я была полна решимости поехать.

Я написала и рассказала Присцилле обо всех этих возражениях, и она придумала решение для каждого. Во-первых, мне не пришлось бы путешествовать одной, так как компаньонка Присциллы приедет в Гаагу на четыре недели, чтобы навестить своих родственников, и я могла лететь с ней обратно. Подобное сопровождение можно было организовать и на обратном пути.

Естественно, мне очень хотелось посмотреть Калифорнию. Но родители все еще не соглашались с планом, на этот раз на том основании, что они не знали семью и что я могу чувствовать себя там не в своей тарелке…

Я была в ярости. Как будто они позавидовали шансу, который представляется раз в жизни. Присцилла была невероятно мила и внимательна, и в результате всей суеты последовало личное письмо от госпожи Лейн и было принято окончательное решение в мою пользу.

Я усердно училась в мае и июне. Когда Присцилла написала, что ее компаньонка должна прибыть в Амстердам 18 июля, я начала серьезно готовиться к большому путешествию.

Восемнадцатого мы с отцом пошли на вокзал встречать ее. Присцилла прислала мне фотографию, так что я почти сразу заметила ее в толпе. Мисс Калвуд оказалась невысокой женщиной с седеющими светлыми волосами, она много и невероятно быстро говорила, но выглядела вполне приятно и мило.

Отец, бывавший в Америке и прекрасно говоривший по-английски, сам разговаривал с мисс Калвуд, и время от времени я вставляла пару слов.

Мы договорились, что мисс Калвуд поживет у нас неделю до отъезда, и неделя пролетела мгновенно. Еще до конца первого дня мы с ней стали друзьями. 25 июля я была так взволнованна, что на завтрак не могла проглотить ни кусочка.

Мисс Калвуд, напротив, была спокойна как удав. И потом, это был не первый ее полет. Вся семья отправилась в аэропорт Схипхол, чтобы проводить нас. Наконец… наконец-то началось мое путешествие в Америку.

Мы летели почти пять дней. Вечером пятого дня мы прибыли в одно место недалеко от Голливуда. Присцилла и ее сестра Розмари, на год старше, встретили нас в аэропорту. Я сильно устала от дороги, поэтому мы быстро поехали в ближайший отель.

На следующее утро мы неторопливо позавтракали, прежде чем сесть в автомобиль, которым управляла сама Розмари. Мы добрались до дома Лейнов не более чем за три часа, и меня там тепло встретили. Госпожа Лейн показала мне очаровательную комнату с балконом, где я должна была жить следующие два месяца.

Нетрудно было чувствовать себя вольготно в гостеприимном доме Лейнов, где постоянно кипела жизнь и веселье, где ты все время спотыкалась на какую-нибудь из бесчисленных кошек, где три знаменитых звезды делали намного больше для своей матери, чем обычный подросток вроде меня, и где было так много на что посмотреть. Я быстро привыкла говорить на иностранном языке, тем более что я немного знала английский еще до своего приезда сюда.

Присцилла была свободна в течение первых двух недель моего пребывания и показывала мне окрестности. Почти каждый день мы ходили на пляж, и мало-помалу я начала встречать людей, чьи имена я так часто слышала. Мэдж Беллами была одной из лучших подруг Присциллы, и она часто ездила вместе с нами в экскурсионные поездки.

Люди, знавшие Присциллу, никогда не догадывались, что она так намного старше меня. Мы с ней были просто друзьями. После первых двух недель Присцилла вернулась к работе в «Уорнер Бразерс», и меня тоже впустили в студию, что было чистым блаженством. Я ходила с ней в гримерку и оставалась там, пока она была занята дублями.

В первый день она закончила рано, поэтому провела меня по студии. «Слушай, Анна, – вдруг сказала она. – У меня есть отличная идея. Почему бы завтра утром тебе не спуститься в один из тех кастинговых офисов, куда приходят многие красивые девушки, и не посмотреть, нет ли у них чего-нибудь для тебя. Конечно, просто для развлечения!»

«О, с удовольствием», – ответила я и на следующий день действительно пошла в офис для кастинга. Там было невероятное количество народу, и снаружи вытянулась длинная очередь девушек. Я присоединилась к ним и через полчаса оказалась по другую сторону двери. Хоть я и пробралась внутрь, моя очередь еще не настала; впереди меня стояли по крайней мере двадцать пять девушек. Так что я снова ждала в течение часа или двух, пока не подошла моя очередь.

Прозвенел звонок, и я смело вошла в кабинет, где за письменным столом сидел мужчина. Его приветствие прозвучало довольно резко. Он спросил мое имя и адрес и был очень удивлен, узнав, что я остановилась у Лейнов. Когда вопросы закончились, он снова посмотрел на меня сверху вниз и сказал: «Ты уверена, что хочешь быть кинозвездой?» – «Да, сэр, очень, если вы считаете, что у меня есть талант», – ответила я.

Он нажал кнопку звонка, и тут же вошла нарядно одетая девушка, которая велела мне следовать за ней. Она открыла дверь, и я в первую секунду смогла лишь моргнуть, так как комната была залита ослепительно-ярким светом.

Молодой человек за очень сложной камерой приветствовал меня более дружелюбно, чем пожилой мужчина в офисе, и велел мне сесть на высокий табурет. Он сделал несколько снимков, затем вызвал девушку, которая привела меня обратно к «старому» мужчине. Он пообещал дать мне знать, нужна ли я им. Обрадованная, я направилась к дому Лейнов.

Прошла неделя, прежде чем я получила известие от господина Харвича (Присцилла сказала мне его имя). Он написал, что фотографии выглядят неплохо и что он ждет меня на следующий день в три часа.

На этот раз меня впустили раньше других, потому что мне было назначено. Харвич спросил, не хочу ли я поработать моделью для компании, которая производит теннисные ракетки. Работа была всего на одну неделю. Узнав, какова плата, я ответила «да». Позвонили производителю теннисных ракеток, и я встретилась с ним в тот же день.

На следующий день я отправилась в фотостудию, куда должна была приходить каждый день в течение недели. Мне приходилось постоянно переодеваться, стоять здесь, сидеть там, постоянно улыбаться, ходить туда-сюда, снова переодеваться, выглядеть как ангел и снова в сотый раз наносить макияж. Каждый вечер я чувствовала себя такой измученной, что с трудом добиралась до постели. Через три дня все, что я могла заставить себя сделать, это улыбнуться. Но… я понимала, что должна соблюдать соглашение с производителем.

Вечером четвертого дня я была так бледна, когда вернулась к Лейнам, что госпожа Лейн запретила мне еще день заниматься модельным бизнесом. Она даже позвонила теннисному производителю и заставила его расторгнуть контракт.

Я поблагодарила ее от всего сердца.

После этого я была свободна и могла насладиться остатком моего незабываемого отпуска, и теперь, когда я посмотрела на жизнь звезд вблизи, я раз и навсегда исцелилась от своей мании славы.

Пятница, 24 декабря 1943 года