То, что происходит в чужих домах на неделе, здесь, в «Пристройке», происходит по воскресеньям. В то время как другие люди надевают свои лучшие одежды и идут погулять на солнышке, мы чистим, подметаем и стираем.

Восемь часов: хотя остальные предпочитают лежать, Дюссель встает в восемь. Он идет в ванную, потом вниз, потом снова наверх, а потом в ванную, где он посвящает целый час умыванию.

Девять тридцать: печи зажжены, затемняющий экран снят, и господин ван Даан направляется в ванную. Одно из моих воскресных утренних испытаний – это лежать в постели и смотреть на спину Дюсселя, когда он молится. Я знаю, это звучит странно, но молящийся Дюссель – ужасное зрелище. Нет, он не плачет и не становится сентиментальным, вовсе нет, но он проводит четверть часа – целых пятнадцать минут, – переступая с пальцев ног на пятки. Назад и вперед, назад и вперед. Это продолжается вечно, и если я не закрою крепко глаза, голова начинает кружиться.

Десять пятнадцать: свист ван Даана; ванная свободна. На половине семьи Франк начинают подниматься с подушек заспанные лица. Теперь все происходит быстро, быстро, быстро. Марго и я по очереди умываемся. Так как внизу довольно холодно, мы надеваем штаны и головные платки. Тем временем отец возится в ванной. В одиннадцать я и Марго идем в ванную, а потом все стихает.

Одиннадцать тридцать: завтрак. Не буду на нем останавливаться, так как и без того достаточно разговоров о еде, чтобы я поднимала эту тему.

Двенадцать пятнадцать: каждый занимается своими делами. Отец, одетый в комбинезон, встает на четвереньки и чистит ковер так сильно, что комнату окутывает облако пыли. Господин Дюссель заправляет кровати (конечно, все не так), всегда насвистывая один и тот же концерт Бетховена для скрипки, когда занимается своей работой. Слышно, как мать шаркает по чердаку, вешая там белье.

Господин ван Даан надевает шляпу и исчезает в нижних помещениях, обычно за ним следуют Петер и Муши. Госпожа ван Д. надевает длинный фартук, черный шерстяной жакет и галоши, наматывает на голову красный шерстяной шарф, подхватывает узелок с грязным бельем и с хорошо отрепетированным кивком прачки направляется вниз.

Мы с Марго моем посуду и прибираемся в комнате.

Двенадцать сорок пять: когда вся посуда высушена и остались только кастрюли и сковородки, я спускаюсь вниз в пыль, и если я мылась этим утром, то очищаю раковину.

Час: новости.

Час пятнадцать: пора одному из нас помыть голову или постричься. Далее все из нас заняты чисткой картошки, развешиванием белья, мытьем лестничной площадки, чисткой ванны и т. д. и т. п.

Два: после новостей вермахта ждем музыкальную программу и кофе, так что наступает минута спокойствия. Кто-нибудь может сказать мне, почему взрослым нужно так много спать здесь? К одиннадцати утра некоторые из них уже зевают и половину времени стонут: «Ах, если бы я мог бы поспать полчасика!»

Куда бы ты ни направился между двумя и четырьмя часами дня, тебя неприятно поразит вид только сонных лиц: Дюсселя в нашей комнате, мать и отца по соседству и ван Даанов наверху, которые прилегли днем в постель. Все равно не могу считать это хорошим делом. Возможно, я пойму это однажды, когда буду в их возрасте.

В любом случае по воскресеньям время сна растягивается еще больше. Нет никакой возможности зайти наверх до половины пятого или пяти, так как там все еще пребывают в Стране Дремоты.

Послеобеденное время такое же, как и в будние дни, за исключением концертного часа с шести до семи.

Я вне себя от радости, когда ужин закончен и посуда помыта, потому что еще одно воскресенье подошло к концу.

Воскресенье, 20 февраля 1944 года