По значимости сразу после любви следует доверие, и жизнь вдвоем как раз предполагает возможность в полной мере наслаждаться им. Доверие — для того, чтобы обнажить душу и тело, не испытывая стыда. Доверие — чтобы броситься в объятия любимого, отдаться ему, раскрыть все безумие страсти без страха быть неправильно понятым или осужденным. Доверие — чтобы иметь право сказать жене или мужу: «Дорогой (дорогая), у тебя между зубов застрял кусочек фасолевой кожуры» — или, наоборот, не стыдясь, узнать от близкого о том, что у тебя скопился гной в уголке глаза или чуть выглянули из носа сопли.

Любовь и доверие идут рука об руку. Только доверие обеспечивает круговорот любовной энергии между двумя людьми, позволяет им приблизиться друг к другу. Первым признаком того, что доверие утрачено, становится внутреннее сопротивление близкому контакту, когда уходит стремление к ласкам, поцелуям, физической близости.

В течение восьми лет, что Люча и Хубило уже были женаты, они горстями, полной чашей одаривали друг друга безграничным доверием. Ни один из них не обидел другого, ни разу не опустившись до ревности. Они любили и уважали друг друга, несмотря на все имевшееся между ними несходство характеров. Несомненно, важнейшим из них было несоответствие между тем, чего в жизни хотелось Люче, и тем, что мог ей предоставить Хубило. По его мнению, в этом крылась и главная причина того, что его супруга все не могла вновь забеременеть. Впрочем, это не сильно его огорчало. И не потому, что ему не хотелось иметь детей, а потому, что зарплаты телеграфиста и так едва хватало на то, чтобы прокормить Лючу и Рауля, их первенца. Появление других детей было бы роскошью, пока что — непозволительной. По крайней мере, дать им то, что хотелось бы Люче, он не мог, ее требования к жизни были настолько высоки, что он пока и мечтать не смел о том, чтобы исполнить их все.

Тех денег, что он выиграл у дона Педро, после вычета суммы, выделенной Хесусу и Люпите на свадьбу, они едва смогли наскрести на покупку понравившегося Люче дома. Здание было небольшим, но достаточно уютным, а главное — располагалось совсем неподалеку от дома родителей его жены. Находился их новый дом все в том же районе Санта-Мария-ла-Ривера, разве что чуть ближе к границе Санто-Томаса. Разумеется, размерами он уступал особняку семьи Ласкуррайн, но при этом выглядел очень симпатично. Была в нем элегантная гостиная с балконом-галереей, выходившим на улицу, три спальни с высокими потолками, под которыми виднелись деревянные балки — стропила крыши; двери комнат выходили в коридор с большими керамическими кадками для цветов, в конце коридора располагались столовая и ванная. Рядом со столовой разместилась кухня, выходившая во внутренний дворик, где маленький Рауль мог играть в свое удовольствие.

На какое-то время Люча почувствовала себя счастливой. Обосноваться в столице, в своем собственном доме, после бродячей жизни, которая выпала им сразу после свадьбы, — этого в тот момент было ей вполне достаточно. Выбирать новую мебель и переставлять по своему вкусу что-то из старой казалось ей не менее увлекательным, чем в детстве — играть в кукольный домик. Ей доставляло огромное удовольствие все, что так или иначе было связано с обустройством их нового очага. Впервые с того дня, как она вышла замуж, у нее появилась возможность забить гвоздь в стену или поставить вазу с цветами там, где ей заблагорассудится. Те дома или гостиничные номера, где они жили до этого, им не принадлежали и не стали для нее настоящим домом. А для Лючи владеть вещью было куда важнее, чем иметь возможность ею пользоваться.

Хубило же, наоборот, казалось, мог утолить жажду обладания одним лишь взглядом. Он с одинаковым удовольствием вдыхал аромат цветов, не задумываясь о том, доносится ли он из соседского сада или с клумбы перед его собственным домом. Зато он умел делать своими чужую боль и печали, умел разделять несчастья друзей, сопереживать им и искренне радоваться их успехам. Может быть, поэтому он и стал хорошим телеграфистом. Отправляя телеграмму, он делал это так, словно речь шла о его собственном деле, за которое надлежит болеть всей душой. И поэтому, наверное, ему так не хватало прямого, непосредственного контакта с людьми.

В маленьких городках, где ему доводилось поработать на пунктах приема телеграмм, он чувствовал себя как дома: если было нужно, он легко изменял текст передаваемого сообщения, зная наверняка, какова будет реакция адресата на ту или иную телеграмму. В столице же, напротив, его работе недоставало человеческого тепла, личного участия. Он даже не знал толком, куда и как именно передаются проходящие через него сообщения, и потому работа перестала удовлетворять его как раньше, потеряла частицу своего смысла.

Он перестал понимать, зачем так стараться, прикладывать столько усилий. Его дар быть посредником, соединяющим человеческие души, терялся на глазах в силу своей невостребованности. Здесь, в огромном учреждении, от него требовалось только одно — отправлять и получать сообщения с наибольшей возможной быстротой; главное внимание уделялось количеству, а не внутренней, истинной эффективности работы. Хубило ощущал себя несколько потерянным и утешался тем, что все делает правильно: то, чего ждет от него Люча, то, что нужно для их ребенка.

Работал он ради них, а не ради самого себя, и были в этом свои приятные стороны. Возможность видеть, как радуется Люча, получив в распоряжение собственный дом, и осознание того, что его сын одет-обут-накормлен как надо, делали его счастливым. Люча была благодарна ему за прилагаемые усилия, но деньги, которые он получал за работу, ей казались совершенно недостаточными, особенно при наличии в семье подрастающего ребенка. Она хотела дать ему самое лучшее образование, покупать только лучшую одежду и обувь, дарить ему только лучшие велосипеды и мячи, а на все это требовались деньги. С годами она стала мягко, но настойчиво добиваться, чтобы Хубило брал сверхурочную работу и оставался на дополнительные дежурства, а еще — постоянно пилила его за недостаток честолюбия.

Хубило такая точка зрения казалась несправедливой. Цели, к которым следовало стремиться, у него в жизни были. Другое дело, насколько они совпадали с теми, что ставила для себя Люча. Он не торопился богатеть во что бы то ни стало, не к этому стремилась его душа. Хесуса, его мать, часто говорила, что люди, у которых много денег, очень бедны, потому что, кроме денег, у них нет ничего. Он был абсолютно согласен с этим. В жизни много вещей куда более важных и интересных, чем накопление и правильное вложение средств. С точки зрения Хубило, богатым был тот, кто мог считать себя счастливым, и он по возможности старался добиться этого.

Рауль родился, когда Хубило было двадцать два года, а Люче и вовсе только исполнилось двадцать. Они сами, по большому счету, были еще детьми. Они поженились так рано, что Хубило по-настоящему и не нагулялся еще с друзьями. В первые месяцы после появления ребенка он чувствовал себя совершенно потерянным, даже обманутым. Этот младенец был самозванцем, лишавшим его большей доли внимания и нежности Лючи. Но стоило малышу начать улыбаться и тянуть к нему ручки, как отношение отца к нему полностью изменилось. Он стал видеть в ребенке младшего брата, которого у него никогда не было, и вскоре они стали лучшими приятелями по играм. Их отношения были настолько близкими, что даже первое слово, сказанное Раулем, было «папа»; если же малыш падал или с ним приключалась какая-нибудь неприятность, он сквозь всхлипывания и слезы не звал маму, но требовал, чтобы в качестве утешителя выступил папа. Чересчур молодой папа, сам еще слишком похожий на подростка, папа, который после напряженного рабочего дня возвращался домой и хотел отдохнуть, что означало для него — поиграть с сыном, а потом — смотаться к друзьям, чтобы побренчать на гитаре и попеть песни.

С точки зрения Лючи, это свидетельствовало о полном отсутствии стремления к успеху в жизни. Вместо того, чтобы впустую тратить время на свою гитару, как она полагала, Хубило вполне мог пойти на курсы английского или французского языка, бухгалтерского учета или — например — заняться поисками другой, более денежной и перспективной работы, которая обеспечила бы достойное будущее ей и их сыну. То же, что вырисовывалось в ближайшей перспективе, прямо скажем, нисколько ее не обнадеживало.

Рауль рос, и мать хотела отдать его в хорошую школу — в колледж Уильямса или в какое-нибудь подобное заведение. По мнению Хубило, в этом не было необходимости. Когда он с родителями переехал в Мехико, отец определил его в ту самую школу. Впрочем, продолжалась эта роскошь недолго, и по мере того, как таяли семейные сбережения, мальчика пришлось перевести в государственную школу. Хубило там понравилось куда больше, чем в частном заведении, и он не видел смысла зазря мучить своего сына, повторяя ту же самую ошибку. Люча же, отучившаяся полный курс во Французском колледже, полагала, что образование — это главный стартовый капитал в жизни, и, не говоря об этом супругу в открытую, считала, что разница между уровнем образования, полученного им и ею, видна невооруженным глазом.

Хубило не говорил на иностранных языках, не бывал в Европе, не умел вести себя в обществе и уже поэтому, с точки зрения Лючи, был практически обречен влачить жалкую, усредненную жизнь. Сама же она была уверена в том, что стоит ей захотеть — и ее возьмут на любую работу, а уж дальнейший карьерный рост ей просто обеспечен. Она даже пыталась завести разговоры на эту тему, но Хубило мгновенно пресекал их. Мысль о том, что его жена может пойти работать, мягко говоря, не радовала его. Ему с детства внушали, что в будущем он станет единственным кормильцем в семье. Вот почему, решив положить конец дискуссиям экономического толка, он засучил рукава и, забросив музыку — трио, в котором пел с друзьями песни Гути Карденаса, мечты выступать с концертами, а также вечерние игры и посиделки с Раулем, — устроился на работу оператором радиоаппаратуры в Мексиканской авиакомпании, куда уходил по вечерам, после дневной смены на телеграфе.

Благодаря такому совместительству они с Лючей вскоре смогли купить новый холодильник, хорошую стиральную машину и заменить дровяную колонку на электрический водонагреватель. Люча была счастлива, а глядя на нее, чувствовал себя счастливым и Хубило.

На какое-то время их семейная жизнь заметно наладилась. Люча могла позволить себе прогуляться, сходить в косметический салон и парикмахерскую, пройтись по магазинам. Купленная стиральная машина, скороварка и кухонный комбайн экономили ей время и силы. Она была очень благодарна Хубило за эти подарки и не переставала повторять ему об этом, равно как и превозносить удобство холодильника и прочей домашней техники. Хубило едва ее слышал, потому что возвращался домой полумертвый от усталости и не без труда мог дослушать рассказ жены о том, чем она занималась в течение дня, не заснув при этом крепким сном прямо в гостиной.

Таким образом, у Лючи появился новый повод быть недовольной мужем. Теперь она ставила ему в вину недостаток интереса к ее словам и отсутствие должного внимания к сделанным ради него manicure и pedicure. Хубило ласково и терпеливо пытался объяснить ей, что дело вовсе не в его невнимательности, а в том, что редкие свободные минуты, когда они могли побыть вместе, он предпочитал потратить на то, чтобы заняться с ней любовью, а не транжирить драгоценное время на всякую болтовню.

Люча сердилась и кричала ему, что ей нужен человек, с которым можно поговорить, а не только валяться в постели, потому что она личность, а не какая-нибудь проститутка. На это Хубило возразить ничего не мог. С его точки зрения, для женщины было куда более лестно осознавать, что мужчина сходит с ума от любви и желания обладать ею, и он не мог взять в толк, почему его жене было важнее, чтобы он выслушал ее да еще и поддержал беседу.

К счастью, этому непониманию быстро приходил конец. Стоило им обняться, поцеловать друг друга, как оба рассыпались в извинениях и очень скоро оказывались в постели, где им уже было не до бесед.

После одного из таких нежных примирений Люча вернулась к разговору о том, чтобы Хубило разрешил ей устроиться на службу. Хубило, вконец отчаявшийся заработать на все, что требовалось его супруге, сдался перед ее натиском, выставив только одно условие — устраиваться на работу она должна была только в Центральное управление телеграфа. Он считал, что если уж им обоим придется работать, то, по крайней мере, следует найти возможность быть рядом друг с другом в течение большей части рабочего дня.

Родители Лючи не одобрили такого решения дочери: в их семье ни одна женщина никогда не работала. Тем не менее они согласились помочь ей с устройством именно туда, куда она хотела. Благодаря своему влиянию и знакомствам они организовали нужную встречу в Министерстве связи и попросили, чтобы их дочери предоставили возможность занять должность личного секретаря директора Центрального управления телеграфа: как-никак Люча, пусть и не имевшая специального образования секретаря-референта, великолепно говорила как по-английски, так и по-французски.

Впрочем, приняли ее на это место не столько из-за знания языков, сколько благодаря внешним данным. Директор Управления посчитал, что наличие такой красавицы секретарши сможет значительно повысить его статус.

Появление Лючи в конторе повысило статус не только директора, но и всей организации. Хубило и в голову не пришло ревновать ее, наоборот, он даже гордился тем, что эта женщина, которая пробуждала столько желаний в остальных мужчинах, была его женой. Впрочем, большинство сотрудников телеграфа были его старыми друзьями, и, испытывая искреннее восхищение Лючей, ни один из них не позволил бы себе ничего лишнего по отношению к ней. Хубило видел это по их глазам, и когда Люча под восхищенными взглядами проходила по просторному залу, где размещались рабочие столы, самое большое удовольствие получал именно он. Чтобы такая жена да была рядом с тобой целый день на работе — об этом он мог только мечтать. Когда она находилась поблизости, ему и работалось легче.

Там, в Центральном управлении, прошли лучшие годы их совместной жизни. Проводить рабочее время вместе оказалось лучшим средством сохранить отношения влюбленных. Встречаясь в коридорах, они обменивались полными нежности взглядами; они постоянно искали, а найдя — не упускали ни малейшей возможности подержаться за руки, поцеловать или обнять друг друга. Оказавшись одни в лифте, они бросались навстречу друг другу и, крепко обнявшись, страстно целовались. Бывали случаи, когда их распаляло настолько, что они запирались в туалете, чтобы овладеть друг другом. Они вели себя скорее как любовники, чем как муж и жена, и казалось просто невероятным, что у этой парочки растет сын, которому уже исполнилось восемь лет.

Рауль, оставленный на попечение бабушки и дедушки, сначала скучал по родителям, но быстро привык к новому распорядку. С понедельника по пятницу он жил в окружении забот и лучших игрушек, зато по выходным родители целиком и полностью принадлежали ему. Субботы и воскресенья становились праздниками семьи Чи. Хубило пытался по мерс возможности что-то противопоставить влиянию родственников на его сына. Он брал с собой Рауля на прогулку, вместе они ходили обедать на рынок, он показывал мальчику Ксочимилко[10], знакомил с наиболее интересными уголками города, в общем — делал все, чтобы Рауль знал Мехико с самых разных сторон. Ему казалось принципиаль-,но важным, чтобы его сын, прежде чем знакомиться с другими культурами, хорошо узнал и полюбил традиции собственного народа, его историю и культурное наследие.

Люча пользовалась долгими прогулками мужа и сына, чтобы отдохнуть, поваляться на солнышке во дворике и набраться сил перед новой рабочей неделей. Когда ребенок был с ними, родители ходили по дому в халатах и пижамах, когда же бабушка забирала Рауля, они большую часть времени проводили обнаженными в спальне.

Таким образом, работа Лючи помогла им на несколько лет вновь почувствовать горячую страсть, ощутить себя молодоженами, если не женихом и невестой. Люча, получив наконец возможность тратить лично ею заработанные деньги, по большей части — на белье и одежду, вновь обрела вкус к жизни, и, казалось, счастье навсегда развеяло все их семейные проблемы.

Тем не менее злая судьба ворвалась в их жизнь, откуда не ждали, и навсегда изменила ее течение.

Первым признаком грядущих перемен стало известие о новой беременности Лючи. Этого не ожидали ни она, ни ее муж. Они уже были уверены в том, что после рождения Рауля у нее никогда больше не будет детей, но, как оказалось, оба ошиблись. Следует принять во внимание и другое совпадение: вместе с новостью о беременности Лючи в их жизни появился и другой персонаж, о котором они оба уже успели забыть, а именно — дон Педро, тот самый помещик из Уичапана.

Дон Педро принадлежал к той группе беспринципных, но пронырливых дельцов, которые сумели воспользоваться революционной сумятицей, чтобы пролезть на важные государственные посты, с тем чтобы воровать там с размахом, в свое полное удовольствие. Вскоре после того, как Хубило обыграл его в покер, дон Педро вступил в Революционную Институционалистскую партию и добился того, чтобы его избрали депутатом. Позднее он занимал множество управленческих постов, из которых должность руководителя государственного телеграфа была едва ли не самой малозаметной. Но дон Педро умел терпеть и не жаловался, понимая, что время от времени нужно проявить свою исполнительность и верность партийным нуждам.

Такой человек, почти наркотически привязанный к власти, был готов занять любую должность — пусть даже инспектора туалетов в борделях, лишь бы она обеспечивала ему возможность обладать единоличным правом руководства. Кроме того, все увиденное им в первый день на новом рабочем месте оказалось не так уж плохо. Первое, что привлекло его внимание в Управлении телеграфа, было не прекрасной архитектуры здание, не красота его интерьеров, а парочка крепких ягодиц той женщины, которую ему представили как его будущую секретаршу. Эта попка выглядела так аппетитно и при этом почему-то показалась ему смутно знакомой. Не успев толком поздороваться с ее обладательницей, он поспешил осведомиться:

— Мы с вами раньше не встречались?

На что Люча ответила:

— Да, сеньор. Мы познакомились, когда мой муж временно работал на телеграфе в городе Уичапан. Это было несколько лет назад.

— Ну конечно, конечно! Как же я мог забыть. Ваш супруг еще выиграл у меня тогда изрядную сумму… Да, вот она — жизнь: еще не успел появиться на новой работе, а уже встречаю старых знакомых.

Для Хубило назначение дона Педро пришлось как нельзя некстати. Находиться в подчинении у такого омерзительного человека было весьма нерадостной перспективой. Поздоровались они с доном Педро холодно, как старые враги. Было понятно, что и дону Педро вовсе не улыбалось иметь среди подчиненных мужа секретарши, на которую он уже положил глаз. Он ведь привык добиваться своего: куда прицелился — туда и стреляй. Что ж, на этот раз дело представлялось несколько более сложным. Это он безошибочно прочел во взгляде Хубило.

Дон Педро ни за что не вспомнил бы своего бывшего партнера по покеру, если бы не более цепкая память на женские ягодицы, на этот раз оказавшиеся частью фигуры жены его обидчика. За прошедшие годы Хубило отрастил усы и отпустил бороду, что придавало ему значительно более серьезный и мужественный вид. А вот дон Педро совсем не изменился, если не считать заметно округлившегося живота. В остальном же он оставался все тем же человеком — без моральных устоев, каких бы то ни было принципов, но теперь обладающим куда большим влиянием и нажившим значительно больший опыт в достижении поставленных целей.

Хубило прекрасно понимал, на что способен его новый начальник, и его подозрениям суждено было подтвердиться весьма скоро. Едва заняв новое кресло, дон Педро ощутил себя полновластным хозяином всего подчиненного ему учреждения. С его точки зрения, ему здесь принадлежало все: здание, мебель, аппаратура, сотрудники — телеграфисты и… и секретарши; он мог делать с ними все, что ему захочется, мог произвольно играть ими, манипулировать, использовать по своему усмотрению. Среди сотрудников немедленно поползли слухи о том, что дон Педро пристает к своим секретаршам. Совершенно очевидно, что главной его целью была Люча, та, что больше всех ему нравилась и была вынуждена проводить с директором больше всего времени.

Для Лючи работа превратилась в пытку. Ей не только приходилось терпеть все прелести первых месяцев беременности, с их тошнотой, головокружениями и даже обмороками, но и сносить соседство с бесстыжим доном Педро. Каждую секунду она ощущала на себе его взгляд, впившийся ей в грудь или бедра. Люча уже не знала, как одеться, чтобы спрятать привлекающие внимание части своей фигуры. Хуже всего было то, что из-за беременности они становились день ото дня все заметнее. Дон Педро, похоже, не придавал этому значения, зато прекрасно замечал изменения в объемах, которые выглядели для него так соблазнительно. И плевать он хотел на то, что Люча была замужем и более того — беременна! Наоборот, эта ситуация, казалось, возбуждала его еще сильнее. С каждым днем его натиск становился все бесцеремоннее. Если поначалу он позволял себе лишь двусмысленные шуточки да легкое прикосновение к ее плечу, когда, проходя в кабинет, останавливался у ее стола, то позднее дело дошло до цветов и шоколада, которые появлялись у нее на столе в сопровождении пошловатой, но вполне приличной записочки; наконец, он перешел к этапу целенаправленного психологического давления, даже изматывания избранной им жертвы.

Например, заканчивая диктовать очередное письмо, он осведомлялся у секретарши:

— Что с вами, Лючита? Плохо себя чувствуете?

— Нет, сеньор, — следовал ответ.

— А то вы со мной так строги и неприветливы…

— Да нет, просто я немного не в духе. Что-то мне нехорошо, — срывалось у нее.

— Ну вот, я же говорил! Вы плохо себя чувствуете, возможно, даже приболели. Я вообще не понимаю, как может ваш муж гнать на работу такую очаровательную женщину.

— Он меня никуда не «гонит». Устроиться на работу — это было мое личное решение.

— Ну разумеется, личное. А то как же… Собственное решение, принятое под давлением обстоятельств. Ни одна женщина не променяет дом и детей на ежедневный труд просто ради удовольствия… Вот скажите, только честно: неужели вам не хотелось бы сидеть сейчас дома, в окружении близких и заботливых людей, вместо того чтобы приходить сюда и слушать всякую чушь, которую несет этот старый ловелас?

Люче приходилось срочно продумывать правильный ответ. Ведь согласись она, это выглядело бы подтверждением предположений дона Педро о том, что лишь сложные обстоятельства вынудили ее пойти работать. Если же дать ему отрицательный ответ, он имел бы полное право истолковать его по-своему: мол, на самом деле она в восторге от того, что может находиться здесь, на работе, и выслушивать пошлости, навязываемые ей этим не то что ловеласом, а бесстыдным бабником и похабником. В итоге Люче оставалось просто пожать плечами и выйти из кабинета.

Но по возвращении на свое рабочее место она начинала ощущать действие яда, разлитого в речах ее начальника. Ее гнев и досада мысленно изливались на Хубило. Да, ей действительно куда больше хотелось бы сидеть дома, лелея свою беременность и ощущая свою чистоту, а не придумывать, каким еще бесформенным платьем спрятать живот от наглых взглядов дона Педро. От этих мыслей ее начинало тошнить, и частенько дело заканчивалось приступом рвоты где-нибудь в женском туалете.

Хубило тоже был в отчаянии. Работа перестала быть для них желанным местом. Опасность словно висела в воздухе, а он не знал, что делать, и чувствовал себя абсолютно бессильным что-то изменить. Он делал все, что мог, чтобы достойно содержать семью, нашел себе дополнительный заработок. Будь в сутках не двадцать четыре часа, а тридцать шесть, он потратил бы их на еще одну работу.

Ему не терпелось, чтобы Люча уволилась с места, но она никак не соглашалась. Нет, ее первым порывом после появления дона Педро было бросить все и никогда больше не приходить туда… но они с Хубило решили купить другой дом, где была бы еще одна комната для ожидавшегося ребенка, и очень рассчитывали на ее зарплату. Поэтому она решила остаться и просто по мере возможности держаться подальше от дона Педро, однако добилась лишь того, что начальник стал изводить ее своим вниманием, а Хубило даже получал меньше денег — поскольку вместо того, чтобы полноценно работать, он то и дело отвлекался и думал о том, что сейчас происходит между доном Педро и его женой.

Хубило был не единственным, кому не нравилась сложившаяся в Управлении обстановка. Одним своим появлением дон Педро разрушил сложившуюся в коллективе дружескую рабочую атмосферу, которую сменила всеобщая неуверенность и подавленность. Кроме того, новый начальник не замедлил приступить к активному руководству — пошли увольнения, и каждый работник стал серьезно опасаться, как бы не оказаться следующим. Исчезло взаимное доверие, сотрудники даже почти перестали подшучивать друг над другом, да и вообще смеяться. Все боялись. Единственный, кто мог бы противостоять общему унынию, — Хубило — был слишком занят своими личными делами. Ситуация ухудшалась день ото дня, час от часа. Наконец наступила развязка.

Как-то раз, уже на шестом месяце беременности, Люча отдыхала в обеденный перерыв в компании Лолиты. Малыш, которого она носила в своем чреве, тоже, видимо, воспользовался подходящей минуткой, чтобы как следует потянуться. Лолита, заметившая, насколько изменилась форма живота Лючи в последнее время, из женского любопытства попросила у подруги разрешения послушать, как двигается ребенок в утробе матери. Лолита была старой девой, чья жизнь прошла в стенах Управления, и ей не терпелось приложить руку к животу будущей мамы. Люча, само собой, согласилась, и в таком положении их застал дон Педро, который немедленно воспользовался моментом, чтобы попросить у смущенной Лючи разрешения также приложить ладонь к ее животу.

Доводы он привел те же, что и Лолита: ему было любопытно почувствовать под рукой движение плода. Перед Лючей встала дилемма: ей вовсе не хотелось, чтобы этот человек прикасался к ней, но она никак не могла найти достойных аргументов, чтобы отказ не выглядел грубостью — все-таки она только что позволила Лолите то же самое. Пока она обдумывала ответ, дон Педро, не дожидаясь разрешения, перешел от слов к делу. Убрав руку Лолиты с живота Лючи, он заменил ее своей ладонью. Более того, дон Педро позволил себе движение, которое явно свидетельствовало о том, что он намеревается погладить и грудь Лючи. Ей хватило секунды, чтобы успеть вспыхнуть от стыда и злости, потому что именно в этот момент к ним подошел Хубило, одним рывком оттащивший директора от жены.

— Я не желаю, чтобы вы когда-либо впредь прикасались к моей жене. Надеюсь, я высказался достаточно ясно?

— Да кто ты такой, чтобы приказывать мне?!

Ответ Хубило был краток, но весом. Резко размахнувшись, он изо всех сил врезал кулаком по лицу дона Педро. Прямой правый прошел на редкость удачно, а что касается силы удара, так он был достоин, пожалуй, самого Кида-Ацтека. Пока грузное тело директора катилось вниз по лестнице, по которой только что на цыпочках поднялся Хубило, в помещении Управления стояла полная тишина. Никто сначала не поверил своим глазам. Хубило — всегда любезный, вечно улыбающийся, доброжелательный Хубило, этот парень, умевший, казалось, подружиться с кем угодно, — подрался, да не с кем-нибудь, а с самим директором, внушавшим ужас всем работникам и единодушно ненавидимый всеми.

Нет нужды говорить о том, что общие симпатии были на стороне Хубило, но сотрудникам, затаившим дыхание, пришлось скрывать свои чувства. Рейес, оказавшийся ближе других к скатившемуся с лестницы директору, протянул руку, чтобы помочь тому встать, но дон Педро оттолкнул его, отвергнув помощь.

— Ничего не случилось, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Я просто споткнулся. Все за работу. Быстро!

Дон Педро встал, отряхнул свой костюм, вынул из кармана носовой платок, чтобы вытереть кровь, текущую из рассеченной губы, и проследовал в кабинет. Едва дверь за ним закрылась, как в голове его завертелись планы мести. Он не любил проигрывать и не умел делать этого достойно, а Хубило уже во второй раз одержал над ним победу! Самое страшное заключалось в том, что обидчик выставил его на посмешище перед подчиненными. Этого прощать было нельзя. Боль в разбитой губе и изрядно пострадавшей челюсти не шла ни в какое сравнение с мучениями уязвленного самолюбия.

Своим поступком Хубило подписал приговор любимой работе, но сейчас это волновало его меньше всего. Он был уверен в правоте своих действий, и единственное, чего ему не хватало, — так это согласия Лючи положить на стол заявление об увольнении одновременно с ним. Люча же, к его удивлению, считала, что следует сначала успокоиться, все обдумать, а уж затем принимать столь серьезное решение. Они находились не в той ситуации, чтобы остаться без работы. Тем более — вдвоем.

В любом случае, это происшествие изрядно подпортило готовившийся праздник. Тот день был днем рождения Лолиты, и сотрудники решили устроить ей сюрприз — настоящее чествование с тортом и свечами и прочими полагающимися по такому случаю атрибутами.

Праздник состоялся, но явно удался куда хуже, чем в былые годы. Больше всего ему недоставало смеха и шуток Хубило. Но, понятное дело, ни самому Хубило, ни всем остальным было не до веселья. Чтобы люди смеялись в свое удовольствие, нужна атмосфера доверия, а в коллективе Управления она таяла не по дням, а по часам. Рейес как мог старался расшевелить коллег, взяв на себя обычные функции Хубило, но максимум, чего ему удалось добиться, — это один раз рассмешить их, заставить улыбнуться широко и непринужденно, чтобы было не стыдно сделать общую фотографию на память.

Льювия осторожно и внимательно рассматривала фотографию. В том, что ее мама на этой карточке беременна, сомнений не оставалось, слишком очевидными были все внешние признаки. Внимание Льювии привлекло то, как ее мать держит руки — выставив их перед животом, словно пытаясь защитить еще не родившееся дитя от какой-то опасности. Перевернув снимок, она еще раз удостоверилась в том, что он был сделан в 1946 году — за два года до ее рождения. Нет, здесь, наверное, какая-то ошибка. Если верить фотографии и дате, то получается, что ее мама была беременна трижды. Невозможно. Представлялось невероятным, чтобы за все эти годы никто, в первую очередь сама мама, ни словом не обмолвился об этом. Донья Люс-Мария Ласкуррайн не имела обыкновения лгать. Ложь всегда была одним из наиболее жестко осуждаемых в семье пороков. Странно было обнаружить, что ее мать нарушила кодекс чести, свято соблюдавшийся ею в течение всей жизни. А может быть, она вовсе и не обманывала никого, не лгала, а просто не договаривала всю правду, желая скрыть какие-то события, имевшие место в ее жизни, причем очень давно.

А отец? Он-то почему молчал все эти годы? Зачем скрывать предполагавшееся появление на свет этого ребенка? А может быть, все дело в том, что малыш так и не родился — случился выкидыш, преждевременные роды, младенец мог родиться мертвым или умереть сразу после родов… В любом случае, ничто не могло оправдать или объяснить глухую стену молчания, воздвигнутую вокруг этого события.

А Рауль? Ему ведь тогда было лет восемь — не такой уж младенческий возраст, чтобы не понимать совсем ничего. Если бы ребенок родился, Рауль, конечно же, запомнил бы это, а если нет?.. Точно так же, как и она, он мог остаться в неведении. А может быть, даже зная или о чем-то догадываясь, он никогда не рассказывал ей об этом — комплекс старшего брата-защитника? Льювии никогда не нравилось, что Рауль относится к ней как к беззащитному, слабому до неполноценности созданию, которое нужно оберегать от всего, чтобы оно не погибло под натиском обрушившегося на него мира. Она устала быть младшей сестрой, а если точнее — от того, что с нею так обращаются. Нет, ну почему все, все они — до единого — сговорились, чтобы скрыть от нее эту историю? Она чувствовала себя обманутой и злилась все сильнее и сильнее.