Дон Хубило проснулся, задыхаясь. В последние дни его мучил один и тот же кошмар: он плыл под водой, где-то в глубине моря, и, хотя никакого водолазного костюма на нем не было, дышал он в воде легко и спокойно. Движения его были плавными и неторопливыми, вода — приятно теплой; несколько разноцветных рыбок сопровождали его в этом плавании. Неяркого, рассеянного света было тем не менее вполне достаточно, чтобы видеть все вокруг. Неожиданно до его слуха начинали доноситься какие-то голоса, затем чей-то смех. Эти звуки шли сверху, с поверхности моря. Хубило поднимал голову и видел над собой яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь толщу воды и заставлявшие ее играть всеми цветами радуги. В этот миг, без какой бы то ни было видимой причины, он узнавал это море. Именно то море, в котором он когда-то учился плавать. Он прекрасно понимал, что вот эта самая вода, эти самые волны плескались у берега, где стоял дом его родителей.

Хубило это знал, как знал и то, что голоса, издали доносившиеся до него, принадлежат бабушке Итцель, донье Хесусе — его маме, дону Либрадо — его отцу. Хубило хотелось оказаться рядом с ними, разделить их разговор, смех, веселье. Он делал попытку всплыть, чтобы выйти из воды, но обнаруживал, что ноги его ушли в песок, который крепко удерживает их, не давая ему сдвинуться с места, несмотря на все усилия. Хубило начинал кричать, но его никто не слышал. Звуки вырывались из его горла пузырьками воздуха, но, поднявшись на поверхность, они лопались в полном безмолвии. Отчаяние охватывало его, он кричал все сильнее, но все так же безрезультатно. Вода заливала ему легкие, он начинал задыхаться, но никто ничего не слышал и не мог прийти к нему на помощь.

К счастью, на этот раз его вовремя разбудила Льювия[5], его дочь.

— Папа, к тебе гости, твои друзья. Что случилось? Дурной сон?

Дон Хубило лишь кивнул в ответ. Вот уже почти месяц, как он практически не говорил. Ему приходилось прикладывать невероятные усилия, чтобы издать несколько слабых звуков, которые, увы, частенько были непонятны для тех, кто пытался его слушать.

Стараясь найти способ исправить такое положение, Льювия вспомнила об эксперименте дона Чучо с парой ложек и тотчас же приступила к поискам телеграфного аппарата. Первым делом она, разумеется, зашла на ближайшую почту, но, услышав ее вопрос, служащие, отвечавшие за прием и отправку телеграмм, чуть не рассмеялись.

Оказалось, что телеграф как таковой в его изначальном виде уже давно нигде не используется. Где можно найти такой аппарат — никто не знал и не мог подсказать. После нескольких неудачных походов на Лагунилья — блошиный рынок — Льювия решила поискать нужную ей вещь в магазинах, торгующих антиквариатом. Поиски оказались нелегкими, ей даже пришлось перенести их из столицы в другие города. Наконец старый телеграфный аппарат был найден.

Первым порывом Льювии было сразу же отдать его отцу, но она заставила себя удержаться от такого рискованного шага. Отца нельзя было волновать попусту. Получив в руки телеграфный ключ, дон Хубило немедленно начнет отстукивать свои сообщения, которые, к его ужасу, никто не сможет расшифровать. Дети Льювии подсказали ей, что существует специальная программа, позволяющая вводить информацию в компьютер не с обычной клавиатуры, а при помощи азбуки Морзе. Практически одновременно программа расшифровывала эти точки-тире, переводя их в привычный текст, высвечивающийся на экране монитора. Таким образом любой человек мог бы прочесть то, что «говорил» дон Хубило. Льювии это приспособление показалось просто чудом. Но в силу своей редкости и ограниченности применения оно не поступало в свободную продажу. Пришлось заказывать его у специализированной фирмы и три недели ждать изготовления и доставки по почте. Чтобы не терять времени, Льювия решила сама заняться освоением телеграфного мастерства или, по крайней мере, пройти базовый курс обучения, который позволил бы ей понять первые «слова» отца без помощи компьютера. Первым делом она обратилась за помощью к дону Чучо, другу детства ее отца. К сожалению, тот большую часть времени проводил в больнице у жены, страдавшей закупоркой сосудов головного мозга. Чучо посоветовал ей обратиться к Рейесу, коллеге Хубило по работе. Тот с удовольствием согласился поучить Льювию азбуке Морзе. Медсестра Аврорита, не желавшая отставать от Льювии, присоединилась к занятиям. Она ухаживала за доном Хубило уже достаточно долгое время, и между нею и ее пациентом давно установились особые близко-дружественные отношения. С годами Хубило стал для нее лучшим другом, благодаря его советам Аврорита сумела преодолеть кризис в своей личной жизни, научилась смеяться над жизненными трудностями и видеть мир с его лучшей стороны. Она была так благодарна дону Хубило, что сделала бы все возможное, лишь бы лишний раз выразить ему свое нежное отношение и сочувствие. Аврорита отнеслась к занятиям с таким же интересом и прилежанием, с каким она читала своему подопечному вслух, вывозила на прогулку, делала массаж или кормила с ложечки.

Третьей ученицей в группе стала Наталия, ночная сиделка, нянечка, которую все ласково звали Нати и у которой, как и у Аврориты, установились с доном Хубило настолько теплые и близкие отношения, что Льювия порой просыпалась посреди ночи от смеха, разносившегося по дому из комнаты отца. И это несмотря на то, что двери в ее спальню, как и в отцовскую, всегда были закрыты. Шутки дона Хубило рождались в любое время суток, а звонкий смех Нати встречал их в любой час с неизменным энтузиазмом. Сиделка была лучшим товарищем в бессонные ночи. У нее было отменное чувство юмора и при этом уникальная способность проявлять нежность. Эта невысокая полноватая женщина приняла дона Хубило, как принимают в семью ребенка. Она меняла ему белье и простыни, купала его, помогала одеться и раздеться, баюкала, мурлыкая его любимые болеро[6] и по-матерински гладя по голове.

Нати и Аврорита стали важнейшими участницами трио «девочек» дона Хубило. Им так недоставало его шуток, баек, советов! Голосовые связки дона Хубило превратились в твердые прутья решетки под воздействием лекарств, призванных облегчить болезнь Паркинсона. Эта решетка заключила в суровую тюрьму жившие в Хубило слова и мысли. И Льювия, равно как и Нати с Авроритой, с нетерпением ожидали, когда же наконец вырвутся на свободу эти слова, комом стоявшие в горле Хубило.

Телеграф представлялся им неким великим спасителем, освободителем и — вновь, впервые после окончания его славной истории, — соединителем душ и чувств. Льювия, до сего дня сопротивлявшаяся разным новшествам в быту, теперь готова была боготворить науку и технику за то, что те предлагали ей способ снова дать отцу возможность общаться с миром. Самой серьезной проблемой оказалось то, что Льювия принадлежала к поколению, мало знакомому с компьютером. Ее дети спокойно пользовались им, она — нет. Ей исполнился пятьдесят один год, она старалась поддерживать себя в форме и была достаточно энергична. Считать себя старой для чего-либо ей не пришло бы в голову, но вот что касается компьютера… Льювия обнаружила, что принадлежит к поколению on/off[7], которое умеет только включать и выключать механизмы, нажимая одну-две клавиши, но никак не общаться с интеллектуальной машиной. Пожалуй, этот порог был единственной неразрешимой проблемой в ее отношениях с новым поколением.

Льювия не без труда освоила видеомагнитофон, и то пользовалась им лишь на самом примитивном уровне. Она могла поставить кассету и посмотреть какой-нибудь фильм, но, например, запрограммировать аппарат на прием и запись нужной ей передачи — куда там, об этом не шло и речи. В инструкциях по пользованию она не понимала абсолютно ничего. Ей казалось, что для того, чтобы разбираться в этой китайской грамоте, нужен как минимум диплом Гарвардского университета. Поэтому, купив тот или иной электронный аппарат, она, чтобы не усложнять понапрасну себе жизнь, просила детей объяснить, как им пользоваться, а инструкцию запихивала куда-нибудь в нижний ящик стола. И вот ей потребовалось освоить не что-нибудь, а настоящий компьютер. Она готова была сойти с ума — ей не было понятно ни-че-го!

«Ввести» и «вывести» информацию? Что за чушь такая?! Куда ее вводить и откуда она выводится? И где, кстати, все это добро хранится? Создать файл и сохранить его — а где он на самом деле будет лежать и не потеряется ли? Перла, ее дочь, взяла на себя труд научить маму пользоваться Интернетом. Ей удалось заинтересовать и порадовать Льювию образным сравнением этой диковины со всемирной сетью или паутиной пользователей. Льювии очень понравилось, что через Интернет можно ощутить себя подключенной ко всему миру.

С дилетантской точки зрения Льювии, Интернет представлялся небесполезной и уж совершенно точно — абсолютно безопасной игрушкой. Само собой, ни Перла, ни Федерико не стали рассказывать ей о том, как неонацисты используют электронную связь для координации своих преступных действий, или о том, что при помощи нескольких нажатий на клавишу любой человек может получить сведения, достаточные для того, чтобы собрать и привести в действие атомную бомбу. Смысла пугать маму не было, а что касается любого достижения цивилизации, так всегда найдется кто-то, кому по душе использовать его отнюдь не в гуманных целях. Маме же и без того хватало проблем: одновременно с компьютером она узнала азбуку Морзе.

Если уж Льювии приходилось нелегко, то что говорить о бедных Нати и Аврорите! Они к компьютеру в жизни близко не подходили и, впервые прикоснувшись к клавиатуре, почувствовали себя, наверное, так же, как первый человек, шагнувший на поверхность Луны. Тем не менее привязанность к дону Хубило оказалась сильнее всех препятствий, и Льювии оставалось только удивляться способностям к обучению, открывшимся у обеих женщин. Перла с удовольствием занималась с ними, как с малыми детьми, и не переставала напоминать о том, что не следовало бы им так утруждать себя. Но им было не до того: научи их пользоваться компьютером — и все тут! Изучение азбуки Морзе Перле казалось и вовсе делом излишним. К чему дополнительные мучения, если компьютер прекрасно переведет то, что дедушка настучит своим телеграфом? Но «девочки» дона Хубило отметали все сомнения вполне резонным доводом, что, мол, делают это на тот случай, если компьютер вдруг сломается или в доме отключат электричество. Обе они вовсе не желали попадать в излишнюю зависимость от техники.

Шли дни напряженных тренировок. Занятия решено было проводить по вечерам, когда освобождалась Аврорита. Все ждали, пока дон Хубило закончит полдник и уснет. После этого начинался урок. Дон Хубило спал на больничной кровати с металлическими перекладинами по бокам. Эти перекладины, с одной стороны, не позволили бы больному случайно упасть, а с другой — изрядно облегчали ему задачу изменить положение тела. К одной из этих штуковин Льювия прикрепила маленький передатчик с микрофоном, который обычно использовался в тех случаях, когда у нее оставался ночевать маленький внук. Ребенок ложился спать, а бабушка, оставаясь в другой комнате, могла слышать все, что происходит около детской кроватки. Что старый, что малый — теперь дон Хубило находился под наблюдением, словно младенец. Впрочем, обычно он спал спокойно, и пары часов его предвечернего сна вполне хватало для урока.

Дополнительное очарование этим занятиям придавал музыкальный фон, так как дон Хубило имел обыкновение включать радио, чтобы скорее заснуть. Его любимой станцией была та, что находилась на частоте 790 и передавала в основном музыку прошлых лет. В программу включались лучшие романтические болеро разных времен, которые через передатчик на кровати доносились до соседней комнаты, приспособленной под «школу телеграфисток». Так у Льювии выработался своего рода условный рефлекс: стоило ей услышать музыку, как пальцы тотчас же начинали искать ключ, чтобы немедленно передавать сообщение.

Для того чтобы стать хорошим телеграфистом, прежде всего нужна хорошая память. Слова передаются линейно, буква за буквой, и эту последовательность точек и тире следовало запомнить с первого раза, чтобы составить из них слово. Затем его тотчас же нужно было записать на бумаге, а передача сообщения между тем не прекращалась. Таким образом, одновременно надо было, с одной стороны, записывать только что расшифрованное, а с другой — слушать, запоминать и продолжать расшифровывать все новые и новые слова. Делом это оказалось непривычным и далеко не простым. К тому же после достаточно длительного сеанса перевода звуков в письменную речь начинали сильно болеть уши.

О человеке можно сказать, что у него хороший телеграфный «почерк», если в его исполнении знаки звучат четко и хорошо различимы, а значит, легко воспринимаются на слух. Но есть и те, у кого «почерк» неровный, их точки тянутся почти так же долго, как тире, и понимать сообщения таких телеграфистов куда сложнее. Во второй категории безоговорочно оказались как Льювия, так и Аврорита с Нати. «Хороший почерк» был только у Рейеса, что, впрочем, и неудивительно: как-никак тот сорок лет проработал на телеграфе и даже после многолетнего перерыва восстановил навык за каких-то несколько часов занятий. В отличие от него, «девочки» дона Хубило с трудом осваивали это ремесло: то у них точки сливались с тире в одну непрерывную линию, то они путали группы знаков на приеме, а значит, записывали не те буквы, никак не желавшие складываться в слова. В общем, ученицы они были, говоря начистоту, не самые способные, но зато отменно прилежные.

Чтобы по-настоящему освоить эту профессию, им потребовались бы еще долгие недели, если не месяцы и годы занятий. Но за первые три недели они наловчились принимать сообщения хотя бы в той мере, чтобы понять первые слова дона Хубило.

Настал знаменательный день. Льювия пригласила Рейеса и Чучо — присутствовать при столь важном событии. Еще была приглашена Лолита, их общая давняя подруга, проработавшая всю жизнь секретарем в Центральном управлении телеграфа.

Все собрались минута в минуту. Гостей уже ждали Льювия, Перла с Федерико, а также Аврорита и Нати. Дон Хубило ни о чем не подозревал, но, узнав о приходе дона Чучо, стал догадываться, что должно произойти какое-то важное событие: иначе чего ради тому приходить сюда, а не сидеть в больнице рядом с тяжелобольной женой. Но, само собой, ему и в голову не могло прийти, какой подарок приготовили для него друзья и родные. Когда внучка Перла установила у него на коленях компьютер-ноутбук и телеграфный аппарат, лицо дона Хубило просияло. Никто из видевших его в тот миг никогда не забудет улыбку, осветившую его лицо, когда пальцы слепого старика ощупали и мгновенно узнали телеграфный ключ. Что-либо долго объяснять не было необходимости. Хубило сразу понял, для чего ему принесли эту штуковину, и не заставил себя долго упрашивать. Чуть робко, но все же достаточно твердо он отстучал свое первое после многолетнего перерыва послание:

— Спасибо тебе, дочка. Я так люблю тебя.

У Льювии на глаза навернулись слезы, и она, боясь разрыдаться, положила руку на ключ, чтобы отстучать в ответ:

— Я тебя тоже очень люблю.

Дон Хубило широко открыл невидящие глаза. Как это? Его дочь знает азбуку Морзе? Вот это сюрприз так сюрприз! А в довершение всего выяснилось, что и обе его «девочки» тоже владеют этим волшебным ключом! Аврорита с Нати попросили слова и по очереди тоже засвидетельствовали азбукой Морзе свою любовь к дону Хубило. Своеобразный, ни на что не похожий звук телеграфного аппарата буквально прорвал плотину, не позволявшую красноречию дона Хубило излиться в мир. Момент был очень волнующим. Лолита вспомнила слезы, пролитые в день официальных похорон старого телеграфа в 1992 году. Она присутствовала на церемонии, прекратившей навсегда использование этого «чуда техники» в системе государственной связи. Телеграфист, которому выпала честь отстучать последнюю телеграмму в зале Центрального телеграфа, позволил себе добавить motu proprio[8]: «Прощай, мой Морзе, прощай навсегда». И если тогда слезы Лолиты были слезами печали, то теперь она проливала их от радости. Слезами телеграф провожали, слезами же приветствовали его возвращение.

Федерико, который полагал, что так хорошо, как он, дедушку не знает никто, вспомнил, что дон Хубило не любил демонстрировать на людях свои эмоции. Увидев слезы в глазах деда, Федерико решил нарушить сентиментальность момента, прочитав короткую, но содержательную лекцию о принципах работы программы-переводчика. Отношения Федерико и дона Хубило действительно были очень теплыми. Дедушка вообще считал детей Льювии своими лучшими, самыми любимыми и близкими внуками. К сожалению, отношения с тремя сыновьями Рауля у него складывались неровно и напряженно.

Рауль еще в молодости уехал работать за границу, и повелось так, что в Мексику он приезжал только в отпуск или вместе с детьми — на каникулы. А в последнее время и эти визиты стали совсем редкими. Ребята выросли, обзавелись собственными женами и детьми и уже — увы — не так часто приезжали навестить своих мексиканских родственников. Общение с этой ветвью семьи Хубило поддерживал только по почте да изредка по телефону. Зато что касается детей Льювии — он видел, как они появились на свет, помогал им учиться ходить, до изнеможения играл с ними, сажал их на велосипед, учил запускать волчок и сбивать кегли, а с тех пор, как Льювия развелась с мужем, во многом заменил им отца. Этот отец был на редкость мудрым, понимающим и безмерно любящим. Он помог им преодолеть подростковый возраст и достойно ступить в юность, научил водить машину и даже разрешил брать ее, когда им уж очень нужно было куда-нибудь съездить. А еще — он никогда не давал советов, пока его не просили об этом, и как никто другой умел с уважением отнестись к образу жизни и манере поведения своих внуков. Учитывая такой опыт сосуществования, нет причин удивляться тому, как Перла и Федерико обожали дедушку и как переживали, когда болезнь свалила его с ног.

Дон Хубило внимательно слушал рассказ внука о компьютере и особой программе — переводчике азбуки Морзе в привычные слова, а сам тем временем ласково поглаживал чуть вздрагивающими руками телеграфный аппарат — словно ему на колени положили самую большую драгоценность за всю его жизнь. Когда Федерико закончил объяснения, дон Хубило снова взял слово и отстучал:

— Эта штуковина дарит мне целый мир новых возможностей. Спасибо вам всем огромное!

— Не стоит благодарности, старина. Зря ты так расчувствовался. На самом деле мы просто придумали способ побыстрее «отбить» деньги, вложенные в это дело Льювией. Держись, скоро мы тебя вытащим куда-нибудь на площадь Санто-Доминго, будешь сидеть себе да подрабатывать писцом. Тебе будут надиктовывать тексты, а кто не сможет выразить свою мысль, так ты уж за него додумаешь…

Льювия давно не слышала, чтобы ее отец так легко и искренне смеялся.

Идею тем временем подхватили и стали развивать:

— Льювия, разве ты не знаешь, что твой папа, когда было худо с деньгами…

Дон Хубило застучал ключом, вступая в разговор:

— …Что значит — постоянно…

— …Нет, серьезно! Он в свое время подрабатывал на Санто-Доминго, сочиняя любовные письма. И знаешь, каким успехом пользовались его услуги!

— Да вот только, как говорится, что пользуется спросом, то рано или поздно ломается. В те времена я еще мог говорить и самостоятельно передвигаться…

— Может быть, ты ничего и не видишь, но своего не упустишь. Что схватил, то у тебя уже не вырвешь. Смотри-ка, как вцепился в аппарат, да и стучишь ловко.

Все рассмеялись и удивились тому, насколько быстро и точно пользовался ключом Хубило, несмотря на долгие годы перерыва. Присмотревшись профессиональным взглядом к его движениям, Рейес сказал:

— Нет, старина, ты молодец. Даже я не смог бы так ловко управиться с этой штуковиной.

— Эй, в каком это смысле — «даже я»? Ты что, считаешь себя более классным телеграфистом, чем я?

— Ладно тебе, Хубиан, оставь его в покое. Видишь, какой он важный стал? А все почему? Потому что он, видите ли, принимает меньше таблеток, чем любой из нас.

— Ничего подобного! Ты, Чучо, вообще здоров как бык, наверное, и не знаешь, что такое лекарства.

— Кто — я? Да ты что! Я их принимаю от давления, для пищеварения, от сердца и от астмы!

— Ну вот, а я по шесть штук глотаю. На две больше, чем ты!

— А ну кончай спорить, ребята! А не то я вас, как раньше, выставлю отсюда в шею.

— Ты посмотри на этого лежачего больного! Вот разошелся-то. Ладно, старина, я у тебя в долгу: познакомил с девочкой — на твою голову. Такая кого хочешь в могилу сведет.

Льювия, Перла, Федерико, Аврорита и Нати радовались, видя, как смеются старые друзья. И пусть их познания азбуки Морзе пока были невелики, чтобы участвовать в таком разговоре на равных, — прочитав фразы, появлявшиеся на экране компьютера, они с удовольствием смеялись над шутками стариков.

Льювия была в восторге, поняв, что отец действительно сможет теперь «говорить» — общаться, вспоминать разные истории из своей жизни. При помощи компьютера она, например, тотчас же узнала о том, как папа подшутил над Рейесом, чуть не доведя того до инфаркта.

В течение нескольких лет они были сменщиками по работе на телеграфном узле Мексиканской нефтяной компании. Дон Хубило дежурил днем, вечерняя же смена доставалась Рейесу. Работа там была не столько трудной, сколько тяготила одиночеством; Хубило очень скучал по друзьям из Главного управления. Здесь же ни поговорить было не с кем, ни анекдот рассказать… Вот они с Рейесом потихоньку и обзавелись собственной системой шуток и развлечений. Подшучивать друг над другом стало у них нормой, едва ли не правилом. Удачные и не очень, легкие и по-настоящему «черные», эти шутки помогали худо-бедно скрасить однообразие долгих часов, проводимых на рабочем месте.

На этот приемный пункт стекалась информация, поступавшая с разных нефтяных вышек со всех месторождений. Помещение было достаточно просторным, чтобы разместить в нем всю необходимую аппаратуру для приема радиосигналов. При этом было там очень холодно. Работали в этом «холодильнике» только Хубило с Рейесом. Зимой Рейес приспосабливал какой-то электрообогреватель, чтобы хоть немного поднять температуру возле своего рабочего места. Нельзя при этом забывать и о том, что Хубило работал днем, когда помещение более-менее прогревалось солнцем, ему даже удавалось порой немного позагорать. Вечерами же, в смену Рейеса, об этом оставалось только мечтать.

Как-то раз, в декабре — а дело было как раз на неделе Посады[9], — Рейес пришел на работу, включил свой обогреватель, сел в кресло, поплотнее закутавшись в плед. Вскоре до его слуха донесся звук нескольких взрывов. Волосы у Рейеса встали дыбом. Он вскочил с места, не зная толком, что делать. Ему показалось, что один за другим повыходили из строя все приемники. Такой катастрофы даже инструкции не предусматривали. Когда же он, взяв себя в руки, попытался разобраться в случившемся, то обнаружил, что Хубило подложил на обогреватель упаковку петард, фитили которых, естественно, воспламенились, когда температура поднялась достаточно высоко.

Отомстил Рейес быстро — на следующий же день — и сурово. Он просто-напросто позвонил напарнику домой и осведомился у Лючи, не знает ли та, куда, мол, подевался Хубило, якобы вот уже неделю не показывавшийся на работе.

На этом месте рассказ был прерван взрывом общего хохота. Все прекрасно знали, какой фурией могла стать донья Люча, если заставить ее попусту беспокоиться. А если еще и не попусту… В общем, все живо представили себе, каково пришлось в тот день дону Хубило. Когда все отсмеялись и немного отдышались, Лолита вдруг начала вспоминать, как подшучивали друг над другом в Управлении.

— Помните, как кто-то забил гвоздем ящик стола Чучо, а он все пытался вытащить его, не понимая, что же могло случиться?

— А что вы скажете о том, чтобы обклеить копировальной бумагой телефонную трубку дона Педро? Ну, ту ее сторону, что к уху прикладывается…

Вдруг смех как-то стих, а Хубило и вовсе стал совершенно серьезным. Лолита жестом показала, чтобы друзья поскорее сменили тему, и Рейес поспешил исправить положение:

— Да уж, не знаю, как мы на такое решились, — произнес он и вдруг, вспомнив подходящий случай, оживился: — А еще веселее было, когда я спрятался за колонной, у которой стоял стол Лол иты. На столе у нее, разумеется, было полно всяких бумаг; ну, я стою себе да тихонько так веером помахиваю. Она меня не видит, зато бумаги затрепетали да вдруг как полетят во все стороны. Лолита, само собой, все собрала, сложила аккуратно и не успела сесть, как ее бумажки опять разлетелись. Она их снова собрала, огляделась, подошла к окну, чтобы проверить, плотно ли оно закрыто, и вернулась к столу. А тут как раз опять ветерок подул…

— Да, старина, нашел над кем издеваться. Над Лолитой, скромной, серьезной девушкой. Она, наверное, очень расстроилась… Или нет, подожди-ка, только не говори, что ты тем самым пытался намекнуть ей на что-то…

Все опять рассмеялись. Все, кроме дона Хубило. Льювия не могла этого не заметить. Что-то случилось, у папы пропало настроение… Провожая Лолиту, она уже в дверях спросила:

— Скажите, а кто это такой — ваш дон Педро?

— Да так, один наш начальник, который очень уж был не по душе твоему отцу. Как, впрочем, и всем нам. Ну ладно, дочка пойду я, поздно уже, пока еще до дому доберусь…

Обычно Лолита, любившая поболтать, надолго застревала в прихожей перед тем, как окончательно попрощаться. Сразу было видно, каких трудов ей стоило отказаться от продолжения разговора, и эта ее решительность только больше заинтриговала Льювию. Если уж Лолита не хочет говорить про этого дона Педро, то вот тут-то, наверное, собака и зарыта. Но все расследования пока пришлось отложить — слишком уж много переживаний выпало в этот день. Сейчас ей больше всего нужно принять ванну и хорошенько отдохнуть.

Вода, ее любимая стихия, оказывала на Льювию магическое действие. Она мгновенно успокаивала ее. Погрузившись в воду, та обычно в считанные секунды могла отдохнуть и набраться сил. Обычно, но не сегодня.

Чем больше она представляла радостное, просветлевшее лицо отца, когда ему вручили любимый аппарат, позволивший вновь полноценно общаться с людьми, тем больше вставало в памяти вмиг появившееся на нем печальное, даже мрачное выражение. Таким она отца, пожалуй, никогда еще не видела. Удивившись и поразмыслив, она связала перемену в его настроении со старой фотографией, что принесла им в подарок Лолита. Это была обычная коллективная фотография на память: среди множества сотрудников телеграфа Льювия узнала Лолиту — еще без очков, дона Чучо с роскошной в те годы шевелюрой, Рейеса, тогда подтянутого и не седого, разумеется, отца — в полном расцвете сил и маму — явно на немалом сроке беременности. Фотография молчала, но и без слов, по глазам отца Льювии было понятно, что в тот миг его что-то беспокоило, причиняло ему боль.

Судя по всему, сотрудники отмечали чей-то день рождения или какой-нибудь праздник, но по лицу отца было видно, что ему совсем не до веселья. Что-то мучило его. Рядом с ним стояла ее мама, красивая как всегда; он нежно обнимал ее за талию, но, несмотря на эту телесную близость, Льювия не могла избавиться от ощущения того, что между родителями пролегла какая-то трещина. На обороте фотографии стояла дата: сентябрь 1946 года. Два года до рождения самой Льювии.

Глядя на маму, можно было смело предположить, что она на пятом-шестом месяце. Попытавшись отсчитать нужный срок, Льювия стала загибать пальцы и обнаружила, что все это время держала их так, словно собиралась настучать ключом какие-то слова. Оказывается, навык работы на телеграфном аппарате уже становился автоматическим. Если так пойдет и дальше, — не без удовлетворения подумала Льювия, — то вскоре ей удастся догнать отца по скорости работы ключом.

На миг она совсем отвлеклась от текущих проблем; она сосредоточилась на своих руках и задумалась над тем, как разбегаются по поверхности воды чуть заметные волны, порожденные еще менее заметным дрожанием ее пальцев. Ее внимание остановилось на случайно родившейся мысли: чем сильнее дрожат руки, тем больше появляется волн, а следовательно, по их количеству можно определить, если что-то случилось, и даже то, насколько это событие значимо.

Ведь, например, один поцелуй — это не то же самое, что тысяча. Один полученный оргазм не равен пяти. В зависимости от того, сколько раз повторилось то или иное событие, эфир вибрирует по-иному. С этой точки зрения числа представляли собой не только средство обозначения количества денег, как полагала мама Льювии, но, скорее, имели глубокое символическое значение, ибо обеспечивали прямую связь с мирозданием, и к этой связи взывал человек, называя то или иное число. Числа, таким образом, становились некими архетипами.

Льювия обнаружила, что со словами получается то же самое. Каждое из них звучало по-своему и в силу этого по-особому отражалось в вибрациях эфира. В этот момент ей пришла в голову мысль, что между числами и словами должна существовать тайная связь. Они должны взаимодействовать друг с другом, как, например, кнопки на пульте дистанционного управления телевизором и кинескоп. Льювия вознамерилась докопаться до этой связи, найти и понять ее.

Поиски начались тотчас же. Для начала она попыталась «написать» какое-нибудь слово азбукой Морзе, используя свои пальцы — подушечки стали точками, а фаланга — тире, черточками. Таким образом она стала переводить слова в последовательность точек и черточек. Следующим шагом стала попытка превратить этот набор знаков в соответствующие нумерологии майя цифры. Затем следовало попытаться найти скрытый в них смысл. Не особо задумываясь, она взяла для первого эксперимента имена своих родителей, и их сумма, записанная в числовой форме, как оказалось, соответствовала сентябрю 1946 года.

Это открытие заставило ее вернуться к фотографии. Подсчитав заново на пальцах примерный срок, когда маме полагалось произвести на свет ребенка, она обнаружила, что получившаяся дата довольно далеко отстоит от времени ее собственного рождения. Льювии никогда не рассказывали о том, что у нее был (или должен был быть) еще один брат, кроме Рауля.

В чем же дело?

Единственное, в чем Льювия была уверена, так это в том, что состояние здоровья отца никак не соответствует ведению бесед на подобные темы. Следовательно, самым очевидным, даже напрашивающимся решением было нанести визит госпоже Люс-Марии Ласкуррайн, донье Люче.