Меня мучает вопрос: сколько времени прошло с того момента, когда Бог сказал: «Да будет свет», и до того, когда «свет стал». Иногда достаточно одной секунды, разделяющей два события, чтобы в течение этого промежутка наша жизнь развернулась на сто восемьдесят градусов.

В какой миг любовь оборачивается ненавистью? Как люди приходят к этой черте? Что дает толчок этому превращению? Бесконечное повторение раздражающих, злых или унизительных поступков или же — одно-единственное событие, но разрушительное по силе, достаточной для того, чтобы разорвать узы любви?

Дома могут долго стареть и постепенно разрушаться в течение многих лет, а могут превратиться в груду развалин в мгновение ока, например, от взрыва бомбы.

Целые города веками растут, а затем постепенно увядают или стираются с лица земли одним мощным толчком землетрясения.

Человек может постепенно слабеть от множества болезней и от старости, а может покинуть этот мир мгновенно. Достаточно, предположим, всего лишь одной шальной пули.

Так и образ любимого человека в нашей душе может становиться со временем все более ярким и полным, а может стереться в долю секунды. Наш собственный образ точно так же может складываться при помощи теплых слов, адресованных нам, и может разрушиться под воздействием ранящих, злобных признаний. И близость других людей может как сделать нас лучше, так и разрушить раз и навсегда чувство нашего уважения к самим себе. Иногда достаточно одного слова. Одно лишь слово — и рушится уверенность в самом себе, создаваемая годами душевной работы. Вот почему перед тем, как пойти в гости к маме, я привычно воздвигаю вокруг себя стены, призванные защитить меня от исходящего от нее отторжения, от ее недоверия, от склонности отвергать и отрицать все вокруг.

— Здравствуй, дочка. Как дела?

— Все хорошо, мамочка. А у тебя?

— Да так себе… Сама знаешь, огорчений всегда хватает. Но что это мы обо мне, иди сюда, дай я на тебя погляжу. Давненько ты ко мне не заходила… Ой, девочка, как ты плохо выглядишь! Говорила я тебе, не убивайся ты так, ухаживая за отцом. Тебе бы отдохнуть, съездить на море, позагорать. На твоем месте я бы отправила его в хорошую богадельню, где за ним будут ухаживать, а сама бы пожила нормальной жизнью. Ты вся измучилась, вымоталась, да и твои дети, наверное, устали от того, что в доме все время столько народу, и все посторонние люди… Это несправедливо…

— Вот и папу отправлять в дом престарелых тоже несправедливо! Я тебе это уже сто раз повторяла и больше…

— Все-все-все, не будем спорить. Я не собираюсь лезть в твою жизнь, я только пытаюсь довести до твоего сведения то, что думаю. А кажется мне, что для тебя будет лучше, если… Ну да ладно. Кстати, как дела у Перлы?

— Хорошо, мамочка. Она со своим парнем…

— Эх, дочка, дочка… Если бы ты знала, как я за нее волнуюсь. Ты занята только отцом и за его здоровьем не видишь других проблем. Наплачется еще твоя дочь, я тебе говорю. Это пока все хорошо, но рано или поздно каждая ошибка, каждый неверный шаг аукнется! Поговорила бы ты с нею, нельзя же так — столько лет они уже вместе, а все не женятся. Помнишь, когда в последний раз собирались все вместе, — ты-то, может быть, и не заметила, — им и дела не было до того, что рядом кто-то есть. Сидят себе, за ручки держатся да целуются… Я тебе вот что скажу, дочка: когда жених с невестой уже не замечают, одни они или на людях, — добра не жди!

— Брось, мама. Пусть себе живут, как им нравится.

— Ну пускай, я ведь что — так, о них беспокоюсь. А учить их я не собираюсь. Сказано было — не буду лезть ни к кому со своими советами, вот и не полезу.

— Вот и молодец!

— Я тебе скажу только вот что: боюсь я за нее, потому что мужчины — все, поверь мне, все до единого, — они только и норовят свинство какое-нибудь учинить. И знаешь почему? Потому что свиньи — они и есть свиньи, вот почему!

Настал час возводить стены, закрывать все ворота, запираться наглухо в своей крепости! Дальнейшие слова мамы я могу произнести за нее наперед: «Все мужчины одинаковы. Все они думают только о том, чтобы поиметь любую женщину, попавшую в поле их зрения. И неважно, кто это — соседка, служанка или жена собственного сына. Мужчины — они все свиньи: живут в грязи, жрать способны любые отбросы, а как напьются, так готовы спать хоть с крысами…»

Не знаю, о каких мужчинах говорит моя мать и где она набралась таких сведений. Насколько мне известно, у нее самой был только один парень, за которого она и вышла замуж. А что касается отца, то при всем желании я и близко не смогла бы отнести к нему те характеристики, которыми награждает мужчин мама. Наоборот, сколько я его помню, вечно он помогал по дому, пек груды лепешек, по воскресеньям торчал на кухне, готовя детям что-нибудь особенно вкусное. Мы с Раулем все время были на его попечении. Я не помню ни одного похотливого взгляда отца; ни на кого он не смотрел так, чтобы стыдиться потом этого взгляда, — ни на соседок, ни на прислугу — ни на кого. Если что за ним и водилось, то мы ни о чем не догадывались, а ведь детей обмануть трудно. В общем, я в любом случае не собираюсь продолжать этот разговор и вместо того, чтобы как-то отреагировать на мамины слова, поднимаю брови, придавая лицу неопределенное выражение. Этот мимический прием можно толковать как угодно, и он отлично помогает сменить тему разговора, чтобы избежать долгих и ненужных споров.

— Слушай, мама, а как Рауль?

— Хорошо. Мы вчера говорили по телефону, он спрашивал, как отец, и я ему сказала, что тот совсем плох. Рауль, кстати, тоже считает, что его лучше отправить в дом престарелых.

— Он, чем «считать», лучше бы почаще звонил ему!

— Скажешь тоже! Ты же знаешь, как он занят. А вот ты, вместо того чтобы осуждать брата, лучше поблагодарила бы его за то, что он присылает деньги на сестру и сиделку! Если бы не он — сама можешь представить… Я потому и говорю, что давно пора…

— Мама, я же сказала: никуда я отца не отдам. Он для меня вовсе не обуза, скорее наоборот.

— Ну конечно. Вот только что-то ты как ни зайдешь, так жаловаться начинаешь — то самочувствие плохое, то Перла собирается от тебя уехать…

— Мама, не надо! Я прошу тебя…

— Хорошо, дочка. Сколько я тебе говорила, что не хочу лезть в твою жизнь. Ты только пойми, я просто думаю: из-за того, что твой отец остается дома, у тебя столько проблем, столько головной боли! Не понимаю, почему ты в него так вцепилась, защищаешь его, заботишься… Вот ведь как оно все обернулось! Та самая дочь, рождения которой он вовсе не хотел, теперь готова положить свою жизнь ради него.

— Мама, ну зачем ты так?

— А затем, что так оно и было! Твой ненаглядный папочка хотел, чтобы я сделала аборт, когда я носила тебя под сердцем…

Я сдаюсь. От моей мамы уйти в спокойном состоянии духа невозможно. Ей всегда удается нанести мне неожиданный, болезненный удар. Не знаю, правда ли то, что она говорит. Даже если это так, то наверняка у отца были веские причины предлагать ей такой выход. Какое, в конце концов, мне сейчас дело! Этими обвинениями меня уже не заставишь разлюбить отца или поверить в то, что он меня не любит. За всю мою жизнь не было ни единого случая, чтобы я могла усомниться в его любви, чтобы мне вдруг не хватило его нежности.

И если хорошенько подумать, то, будь я мужчиной, да еще и женатым на моей маме, — мне, может быть, тоже не захотелось бы иметь общих с нею детей. Но, в конце концов, не хочу я принимать ее правила игры! Хватит, надоело! Пришла моя очередь вставать за дирижерский пульт и брать в руки палочку.

— Да, кстати, о папе. Он просил передать, что хочет поговорить с тобой.

— Сколько раз тебе повторять: мне с ним не о чем говорить! Он для меня давно уже в прошлом. Навсегда.

— Как и эта фотография? Я не ошиблась?

— Откуда она у тебя?

— Лолита принесла. Ну, и кем ты здесь беременна, не хочешь сказать?

— Она что, к нему приходила?

— Да, но ты мне не ответила: кого из твоих детей ты ждала, когда был сделан этот снимок?

— Кого-кого, тебя, конечно! Кого же еще? Ты только посмотри… Скольких из тех, кто на этой фотографии, уже нет в живых. Хуанито, Лало, Кике — все уже умерли… Кажется, и Пепито… впрочем, что это я разболталась? Тебе, наверное, неинтересно — ты ведь почти никого из них не знаешь. Скажи мне лучше, как там Федерико? Не растолстел?

Нет, мама. По-прежнему худой как щепка. Но ты мне лучше признайся, почему ни ты, ни отец никогда не говорили мне, что у вас был еще один ребенок?

— Это отец тебе рассказал?

— Нет.

— Ну-ну… А не Лолита ли язык распустила, а? Эта сплетница всю жизнь была влюблена в твоего отца. Она и сейчас готова наврать с три короба, лишь бы перессорить нас друг с другом. Вот видишь, не зря же она приволокла тебе этот снимок. Надо же, какая забота! И вот ведь какое совпадение — из всех фотографий она решила подарить тебе именно эту!

— А почему она такая особенная — эта фотография? Что в ней такого, из-за чего мы могли бы поссориться?

— Слушай, Амбер[11], вот потому-то мы с тобой всегда и ссоримся. Ты вся в отца: любишь, как он, вложить свои мысли в слова другого человека, додумать за него, полагаешь, что догадываешься, о чем он на самом деле думает… Так вот, мне скрывать нечего… а если бы и было что, так это мое право, детям ни к чему знать все о родителях. Ни к чему! Нет, ну посуди сама, тебе понравилось бы, например, начни твои дети вдруг допытываться у тебя, почему ты разошлась с мужем? Рассказала бы ты им все как на духу? Нет ведь? То-то же. Тогда по какому праву ты приходишь в мой дом, чтобы судить меня?

— Мама, никто тебя не судит и не осуждает! Я просто спрашиваю…

— А по какому праву? Этого мне еще не хватало! Да кто ты такая, чтобы устраивать мне допросы? С какой такой моральной колокольни ты собираешься судить меня?

— Я ведь уже сказала, что не собираюсь никого судить.

— Ой, не похоже, дочка! А если так, то будь добра, смени тон, когда говоришь с матерью. Какая ни есть, а мать есть мать. Я тебя родила и имею право на уважение. У меня были свои причины поступать в жизни так или этак. Все мои дела и решения были обдуманы. Вот только отчитываться перед тобой я не собираюсь — с какой стати? Кто тебя назначил меня исповедовать? Никто? Вот то-то же. Никто! Если тебя внезапно обуяло такое любопытство, ну захотелось вдруг покопаться в чужой жизни, — так пойди и расспроси собственную дочь о том, сколько раз за прошедшую ночь парень поцеловал ее в губы, как они обнимаются и как там у них вообще… Посмотрю я, что она тебе на это ответит. Уважение к праву ближнего на частную жизнь — вот залог мира в семье и в душе. А если тебе так интересно, были ли у меня еще дети, то я тебе отвечу: да, были! Был еще один мальчик, но он умер. Хочешь знать почему — иди спроси у папочки! Он тебе расскажет… Ну что, довольна? Добилась своего? Почему было сразу не спросить об этом вместо того, чтобы изводить меня намеками? А теперь уходи, Амбер. Рассердила ты меня, боюсь наговорить тебе лишнего… А я никогда, слышишь, никогда не делала ничего, чтобы обидеть тебя! Никогда этого не хотела. Думаю, что я была не самой плохой матерью: я всегда любила тебя, заботилась, старалась передать тебе лучшее, что было во мне, а если и ошиблась в чем, так не считаю, что слишком сильно. Ты уж не взыщи. Боюсь, что тебе сейчас пришлась бы ко двору действительно плохая мать. Вот тогда-то ты вволю бы обвиняла ее, осуждала, жаловалась на судьбу. Мать — детоубийца, алкоголичка, избивавшая тебя, — вот тогда бы ты сполна предъявила ей список претензий…

* * *

Я услышала то, что хотела услышать. То есть не то чтобы хотела, но ожидала. Странно, меня это ничуть не удивило, словно все было известно заранее и только ждало подтверждения. Интересно другое: мама так и не привыкла называть меня моим настоящим именем. Выбрал его мне, как говорят, отец, и оно мне очень нравится. Он всегда называл меня Льювией и только иногда, в порыве особой нежности, обращался ко мне «Чипи-Чипи» — Кап-Кап, — подражая звуку легкого дождика. А вот мама почему-то всегда пользовалась именем Амбер, которое, по ее мнению, означает то же самое; только я никак не пойму, какая здесь связь. Мама говорит, что не любит имя Льювия, потому что оно напоминает ей о том времени, когда они с папой жили в Уичапане, вскоре после свадьбы, и там все время шел дождь…

Кстати… мне только что пришла в голову интересная мысль. Начну с того, что, когда мы изучали азбуку Морзе, Рейес по ходу дела дал нам пару уроков по теории электричества — чтобы мы лучше поняли принцип работы телеграфа. Он напомнил нам, что электричество — это такой поток, возникающий при трении двух предметов различной природы. Существуют вещества, которые ток проводят, а другие нет — так называемые изоляторы. Вода — проводник. Мое имя — Льювия — тоже проводник. Однако оно не помогает мне установить нормальный контакт с мамой. Наверное, потому что она меня им никогда не называет! Она его вообще не произносит. Чтобы обратиться ко мне, она пользуется именем Амбер. Амбер — это янтарь, а ведь он — изолятор! Правда, порой мамины слова вместо того, чтобы отскакивать от меня, отражаясь, проникают насквозь, и их электроразряды больно бьют меня в самое сердце.

Мне нужно найти что-то, что надежно закроет меня от этих обидных слов, защитит мою душу. Иначе я никогда не смогу спокойно приходить к маме, а главное — уходить от нее целой и невредимой. Пока что, выйдя из ее дома, я мчусь к отцу, чтобы он привел меня в чувство. Его слова — чистая алхимия. Они обладают потрясающей, невероятной, почти колдовской способностью — наподобие электрического тока — превращать темноту в свет.