Любить — это глагол. Тот, кто любит, являет свое чувство в действиях. И тот, кого любят, ощущает это, получая поцелуи любящего, объятия, ласку и благородные поступки. Человек, который любит, всегда будет заботиться о том, чтобы тому, кого он любит, было хорошо и душой и телом.

Никто не поверит матери, которая, заявляя, что любит своего ребенка, не будет кормить его, заботиться о нем, укутывать, когда ему холодно, не будет прикладывать все усилия для того, чтобы он вырос, выучился, встал на ноги.

Никто не поверит мужчине, что он любит жену, если вместо того, чтобы обеспечивать свою семью, тот станет тратить деньги на выпивку и шлюх. То, что мужчина первым делом думает о нуждах семьи, а не о своих потребностях, — это и есть проявление любви. Может быть, поэтому мужчине, способному на это, нравится признание его заслуг, и его переполняет гордость, когда супруга говорит: «Дорогой, какое чудесное платье ты мне подарил! Оно мне так нравится».

Эти слова дают мужчине столь нужное подтверждение того, что подарок был выбран правильно, что он не только смог выбрать эту вещь, но и оплатить ее, что он, наконец, просто способен сделать счастливой свою половину.

Как видим, глагол «любить» можно спрягать по-разному: либо поцелуями, ласками и комплиментами, либо подарив своей возлюбленной безбедную жизнь. Накормить, выучить, одеть-обуть — все это можно истолковать как проявление любви. Мы демонстрируем человеку свою любовь, целуя его или покупая так нужную ему пару обуви. В этом смысле туфли могут быть приравнены к поцелую. Они тоже являются доказательством любви. Но это вовсе не значит, что они смогут заменить, подменить собой любовь. Материальные блага, передаваемые без любви, служат лишь подтверждением состоявшейся сделки купли-продажи, на которую одни люди идут ради того, чтобы обеспечить себе расположение и благосклонность других.

Если считать верным, что не хлебом единым жив человек, то нельзя не отказать в справедливости и утверждению о том, что «одной любовью сыт не будешь». Вот почему столь печальное зрелище представляет собой бедный влюбленный. Как бы безупречны и восхитительны ни были отношения двух людей, преданных друг другу душой и телом, нехватка денег может омрачить, а с течением времени свести на нет даже самое сильное чувство.

Люс-Мария Ласкуррайн, девочка из очень обеспеченной семьи, привыкла получать самые разные подарки и всевозможные знаки внимания. Не было куклы, которой она не могла бы играть, платья, которого ей не могли бы купить, лакомства, которое она не могла бы себе позволить.

Она была младшей из четырнадцати братьев и сестер, а значит, и самой избалованной. У нее было все, что нужно, и, можно сказать, много чего еще. Все знали, что семья Ласкуррайн первой приобрела телефон, патефон и, уже позднее, радио. Отец Лючи, дон Карлос, полагал, что деньги — это необходимое средство для того, чтобы занять должное место в современном мире, чтобы получить все блага, предлагаемые развивающейся наукой и техникой. Он никогда не пытался сэкономить на чем-либо из новомодных приспособлений, призванных сделать более комфортной повседневную жизнь, — за что супруга была ему безмерно благодарна. Деньгам он был обязан и тем, что смог перевезти семью с севера страны в столицу, где его близким была обеспечена куда более надежная защита от опасностей революционного времени. Переехали они в Мехико, когда Люче исполнился месяц, и провели опасные годы за стенами роскошного особняка на Санта-Мария-л а-Ривера. Таким образом, для четы Ласкуррайн деньги означали спокойствие, безопасность и уверенность в том, что своим детям они смогут дать достойное место в быстро меняющемся мире. Учитывая такое воспитание, можно понять, что для Лючи, чтобы жить спокойно и уверенно, а также иметь возможность проявлять любовь, были нужны деньги. Она выросла, видя, как обладание немалыми финансовыми средствами обеспечивало счастье ее семьи.

Хубило, в свою очередь, провел детство совершенно в иной обстановке. Для его родителей нехватка денег никогда не служила препятствием тому, чтобы продемонстрировать свою любовь друг к другу, а уж тем более — к детям. Те, несмотря на то что имели лишь самое необходимое, выросли в атмосфере любви. Дон Либрадо, когда началась неразбериха в экономике и рухнула его компания по экспорту агавы, тоже был вынужден перебраться в столицу, но сделать это ему пришлось несколько в иных условиях, нежели главе семьи Ласкуррайн. Сбережений хватило ненадолго. Детям пришлось ходить в простую государственную школу и забыть обо всех излишествах. Разумеется, сам дон Либрадо тоже подсчитывал все до гроша, прежде чем сделать какую-либо покупку.

Хубило это никогда не было в тягость. Наоборот, по его мнению, обладание даже простой одеждой и мебелью, не говоря уже о роскоши, делало человека рабом своей собственности. Он считал, что следует хорошенько подумать, перед тем как купить что-либо: ведь любая вещь требует к себе определенного внимания, и все вместе они постепенно превращаются в бесполезных тиранов, требующих, чтобы их защищали от охотников до чужого добра, содержали в должном состоянии… В общем, получалось, что владеть — значит быть зависимым, а Хубило слишком любил свободу, чтобы тратить деньги на собственные же веревки и кандалы. По этой же причине он не спешил делать людям дорогие подарки. Во-первых, потому что не считал это необходимым средством проявления нежных чувств, а во-вторых, поскольку полагал, что, делая такой подарок, он вручает человеку частицу рабства, лишает его доли свободы. Само собой, это не относилось к недолговечным милым пустячкам вроде цветов или шоколадных конфет.

По его разумению, ценность вещей заключалась в том, что они значили для дарящего, а не в его платежеспособности. Он не придавал деньгам никакой ценности и менее всего полагал их достойной мерой проявления любви. Для него, например, серенада, исполненная в три часа ночи под окном возлюбленной, несомненно стоила куда больше, чем браслет с бриллиантами. Первый подарок свидетельствовал о том, что он готов не спать, мерзнуть, рисковать нарваться на хулиганов или грабителей, а то и быть облитым водой или помоями из соседних окон. Это стоило куда больше, чем опустошение толстого кошелька. Ценность вещей была для него весьма относительной. А деньги оказывались всего лишь большим увеличительным стеклом, к тому же кривым, искажающим реальность и позволяющим вещам занимать в наших глазах куда больше места, чем им положено.

Сколько стоит любовное письмо? С точки зрения Хубило — немало. И в этом смысле он был готов выложить все, что у него хранилось в душе, ради того чтобы продемонстрировать свою любовь. Делал он это от всего сердца, вовсе не считая, что чем-то жертвует. Для него любовь являлась жизненной силой, самой важной из всех, что поддерживают существование человека. Только ощутив ее прилив, человек способен забыть о себе и думать о другом, желать быть с ним, обнимать его, слиться с ним воедино. Для этого нет необходимости сорить деньгами, для этого достаточно желания.

Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что желания и слова идут рука об руку; и те и другие влекомы стремлением соединить, связать, найти общее в двух людях независимо от того, говорим ли мы о словах, оставленных на бумаге или только произнесенных. Хубило видел в любом слове возможность выйти за рамки себя самого и передать сообщение другому человеку. Разумеется, больше всего ему нравились слова-путешественники, те, что способны долететь далеко-далеко, до самых неожиданных, невероятных мест. Вот почему встреча с радио произвела на него такое впечатление.

Услышав впервые доносящийся из какого-то ящика голос, он подумал, что столкнулся с колдовством. Было это в доме Фернандо, его старшего брата, купившего для семьи эту новинку, познакомиться с которой Хубило пригласили племянники-одногодки. Радио представляло собой в то время внушительных размеров ящик, к нему можно было подключать до восьми пар наушников — динамики тогда еще не были придуманы. Тот, кто хотел испытать новое достижение прогресса, должен был сесть рядом с остальными и, водрузив наушники на голову, присоединиться к слушающим. Получалось, что восемь человек, одновременно слушавших одно и то же, оказывались особым образом связаны между собой и, понимая это, переглядывались с видом заговорщиков.

Уже переехав в Мехико, Хубило узнал про радио с громкоговорителем. Он всегда с нежностью вспоминал не только этот момент, но и весь тот день, когда это случилось, день особенный и необыкновенный.

Шел 1923 год, и дон Либрадо, отец Хубило, решив познакомить сына с городом, в котором тому предстояло жить, взял мальчика на прогулку. Для ребенка, только что приехавшего в столицу, все было в диковинку. На каждом шагу он делал открытия. Главным оказалось одиночество. Ему не хватало жары родного города, дружеской компании племянников, привычной кухни и более всего — юкатанского акцента.

В столице говорили по-другому, и Хубило чувствовал себя иностранцем в своей родной стране. Тем более он был благодарен отцу за то, что тот предоставил ему возможность поближе познакомиться с этим городом. Они наняли повозку и вместе с мамой отправились в путь. Не успели они толком отъехать от дома, как начался сильный дождь, не отстававший от них весь день. Кучер развернул войлочный навес, прикрывавший в хорошую погоду заднюю часть экипажа, и Хубило пришлось отодвигать драпировку, чтобы увидеть хоть что-то. Дождь, наскоро сполоснувший улицы, придал городу свежести и очарования. В те годы столица была не такой уж большой: на востоке она заканчивалась вокзалом Сан-Ласаро, перестроенным теперь под Палату депутатов. На западе Мехико доходил до Рио Консуладо, до Тлакспаны — в общем, обрывался там, где сейчас проходит Внутренняя кольцевая. Границей города на севере считался мост Альварадо, рядом с которым располагался железнодорожный вокзал Буэна-Виста. А на юге город заканчивался у вокзала Колония, там, где сейчас проходит улица Салливан.

Вот и все. Но и этого оказалось достаточно, чтобы произвести неизгладимое впечатление на Хубило и убедить мальчишку в том, что он, пожалуй, действительно сможет выжить здесь, так далеко от моря. Стук колес, катившихся по булыжной мостовой, казался великолепным заменителем гула волн. Кроме этого ласкового звука, город не поскупился, даровав Хубило целую палитру восхитительных шумов: гудение толпы, шарканье, стрекотание, какие-то скрипы, треск. А в довершение ко всем приятным событиям этого дня уже на подъезде к дому они встретили Чучо, соседского мальчика, который, чтобы засвидетельствовать новичку свою дружбу, пригласил его к себе домой — послушать радио. Так и получилось, что все друзья-приятели встретились 8 мая 1923 года, чтобы послушать первый передававшийся на всю страну концерт. Радиостанция называлась тогда «Ла Каса дель Радио», и принадлежала она газете «Эль Универсаль Илюстрадо».

В тот вечер глазам, точнее, ушам Хубило открылся целый мир. Ему показалось невероятным, что голоса дикторов могут казаться настолько близкими, что при желании можно вообразить себя в компании этих незнакомых людей, которые смогут облегчить твои страдания, заменить оставшихся вдалеке друзей, родственников, школьных приятелей.

Разумеется, его дружба с Чучо с того дня еще более окрепла, и по вечерам, наигравшись на улице, они приходили домой, чтобы послушать музыку. Хубило следовал за другом повсюду, куда того забрасывало: его родители, казалось, были одержимы навязчивой идеей переезжать с места на место при каждом удобном случае, по малейшему поводу. Было похоже, что переезды просто доставляют им удовольствие. К счастью, все новоселья ограничивались пределами одного района и не препятствовали дружбе Хубило и Чучо; от друзей лишь требовалось подстроиться под растянувшееся или сократившееся число шагов или кварталов, разделявших их дома, а это препятствие не было достаточно серьезным для того, чтобы заставить их отвыкнуть от чуть ли не ежевечернего прослушивания самых разных радиопередач.

С годами изменилась лишь частота их встреч. Хубило пошел в школу раньше Чучо и вскоре оказался изрядно занят уроками и домашними заданиями. Шарики, волчки, мячи и кегли мало-помалу стали перебираться в ящик с воспоминаниями. Но друзья по-прежнему встречались по выходным, чтобы сходить в кино, покататься на велосипеде или тайком покурить. Каникулы Хубило обычно проводил в Юкатане, у родственников.

Вернувшись после очередного отъезда, он обнаружил, что друг опять куда-то переехал. Хубило решил немедленно повидать его хотя бы для того, чтобы продемонстрировать Чучо свои начавшие пробиваться усы. Направляясь к тому дому, где жил теперь Чучо, Хубило почувствовал, как в животе у него словно завязался большой узел. Нет, больно не было, просто этот узел вздрагивал, будто пытаясь сказать о чем-то. Ощущение было похоже на своего рода предчувствие — или на страх.

Завернув за угол, он тотчас же наткнулся на Чучо. Друзья помахали друг другу руками, и Чучо, болтавший до этого с двумя знакомыми, поспешил представить им Хубило. Это были брат с сестрой, и, направляясь к ним, Хубило ощутил, как растет внутри него незнакомое, беспокойное чувство. Ему захотелось остановиться, повернуться и броситься бежать, но поступить так он не мог: во-первых, Чучо уже видел его, а во-вторых, вся компания явно его поджидала.

Совершенно некстати он вдруг вспомнил, как голуби, жившие под крышей его дома, однажды все до единого улетели куда-то, за день предугадав обрушившееся на Мехико землетрясение.

Делая последние шаги, он уже понял все: перед ним стояла девочка лет тринадцати — самая красивая из всех, когда-либо им виденных Чучо должным образом представил друзей — Хубило и Люс-Марию с Хуаном Ласкуррайн. Протянув девочке руку, Хубило чуть не согнулся пополам от боли, полоснувшей его по животу.

Прикосновение к ней, к ее коже перевернуло его мир, навсегда лишило его спокойного сна. Улыбнувшись, Люс-Мария сказала, что ей больше нравится, когда ее называют Лючей. Хубило хотел что-то произнести, но во рту у него пересохло, и из горла вырвалось лишь нечто, напоминающее петушиный крик. Все посмеялись над его ломающимся голосом. Хубило покраснел, но рассмеялся вместе с остальными, и причиной его радости была вовсе не комичность ситуации, — он различил в себе звучание воистину нового голоса — голоса любви.

Это был какой-то особый гул, слышавшийся в смехе, в шуме прибоя, в раскатах грома и шорохе сухих листьев, несомых ветром. Он священной музыкой звучал внутри него, в животе, в волосах, вибрировал по всей поверхности кожи и, конечно, раздавался в ушах.

Звук любви обрушился на него так неожиданно и с такой силой, что на миг Хубило полностью оглох. А тем временем Люча, очарованная его смехом, пригласила всех к себе домой послушать новую пластинку Глена Миллера. Хубило, разумеется, тотчас же принял приглашение, и компания направилась к дому семьи Ласкуррайн.

Дом Лючи был, пожалуй, тем местом, где больше всего любили собираться ее знакомые. Ее родители были людьми веселыми и общительными; двери их дома всегда были распахнуты для друзей. Хубило не стал исключением, его приняли как родного, мгновенно причислив к компании старых друзей Лючи. Хубило был несказанно благодарен им за это — по многим причинам: во-первых, здесь он получил возможность встретить новых друзей; во-вторых, здесь он мог сколько угодно слушать радио и граммофон, которых у него дома не было; а самое главное — здесь он находился рядом с Лючей, этой тринадцатилетней девочкой, раз и навсегда лишившей его покоя.

Люча была на два года младше Хубило, но, как это обычно происходит в таком возрасте, казалась при этом взрослее его. В то время как у Хубило только-только ломался голос и пробивались усы, у Лючи уже была довольно соблазнительная грудь, а бедра день ото дня становились все более широкими. Она снилась Хубило каждую ночь, и по утрам он просыпался на влажных простынях. Она была героиней его самых ярких и волнующих эротических фантазий. Только ее образ стоял перед ним при всех — от первой до последней — поллюциях. Весь мир вращался вокруг нее, становясь от этого только ярче и светлее.

Вскоре на уроке физики Хубило узнал, что своим магнетизмом Земля обязана слою расплавленного железа, медленно циркулирующего вокруг ее ядра. Учитель рассказал и о том, что в крови людей и животных также есть элемент под названием магнетит, который позволяет им улавливать электромагнитное излучение планеты. У некоторых эта способность выражена гораздо лучше, чем у большинства других. В наличии этого элемента кроется и способность некоторых животных «предчувствовать» перемены, происходящие в толще Земли и готовые вырваться на поверхность. Обычно следствием этого бывает землетрясение, и животные, чтобы не погибнуть, бегут от того места, где оно может произойти.

Хубило тотчас же вспомнил день, когда он познакомился с Лючей. Без сомнения, его магнетит в тот миг попал в резонанс с магнитным центром Лючи и попытался предупредить его о грозящей катастрофе. Его хотели предостеречь: его жизнь в опасности, по крайней мере его прежняя жизнь, сказать, что с этого дня его существование будет поделено на «до» и «после» знакомства с Лючей, что жизнь его изменится до неузнаваемости.

Хубило полагал, что железо, входившее в состав крови Лючи, было каким-то особенным и могло излучать магнетизм, очень схожий с магнетизмом Земли; к этой девочке, словно пчелы на нектар, слетались пробужденные ею мужские желания. Эти желания, оставшись неудовлетворенными, продолжали кружиться вокруг, попадая в резонанс с ее магнетизмом и увеличивая его до угрожающих размеров.

Во всей округе не было ни одного парня, не хотевшего стать ее избранником, тем, кто первым поцелует ее, станет ее первым мужчиной. Этим счастливчиком оказался Хубило. Спустя каких-то несколько месяцев после знакомства, на рождественских каникулах, он признался ей в любви, и, к удивлению родственников, друзей и знакомых, Люча — неприступная Люча — ответила ему согласием.

В первые месяцы после помолвки Хубило был образцовым в смысле скромности женихом. Он позволял себе лишь держать Лючу за руку да легким поцелуем прикасался к ее губам. Но мало-помалу он стал решаться на большее.

Люча навсегда запомнила, как язык Хубило впервые скользнул между ее губами. Это ощущение было очень странным. Она даже не могла бы сказать наверняка, было ей это приятно или нет. Зато на следующий день она точно не могла посмотреть ему в глаза, не покраснев при этом до ушей.

С тех пор они стали позволять себе подолгу обниматься и целоваться. С течением времени росло их доверие друг к другу, не говоря уже о кипевшей в обоих страсти. Объятия становились более крепкими, тела их плотно прижимались друг к другу… так что однажды Люча почувствовала, как к ее лобку прижимается напряженный член Хубило. В таких объятиях руки Хубило позволяли себе робко скользить по спине Лючи. Вот здесь-то и начиналось самое трудное для нее.

Люча привыкла получать все, чего ей хотелось. А теперь, когда она страстно желала, чтобы Хубило позволил себе ласкать не только ее спину, но и чуть ниже, ей приходилось брать себя в руки, чтобы не попросить его об этом. То же самое происходило с ней, когда, сидя в гостиной, они слушали музыку и он брал ее за руку. Иногда Хубило, желая или не желая того, прикасался рукой к ее ногам, отчего кожа девушки покрывалась мурашками. Как бы ей хотелось, чтобы он не прячась погладил ее колени и там — выше, но всякая подобная возможность начисто отвергалась существовавшими в то время нормами морали. Вот только после того, как Хубило уходил, белье Лючи становилось влажным, ее щеки пылали, и она при этом учащенно дышала.

С каждым днем они все более настойчиво искали возможность побыть наедине. Удавалось им это далеко не всегда: у них не было недостатка в непрошеных соглядатаях, будь то кто-нибудь из еще неженатых братьев или незамужних сестер Лючи, ее родители или прислуга.

Однажды им выпала редкая удача. Одна из сестер дона Карлоса скончалась, и вся семья уехала на похороны. Лючу оставили дома, потому что у нее страшно разболелась голова. Причиной болезни было не что иное, как тайное желание, тщательно подавлявшееся и копившееся в течение уже семи лет знакомства. Не успела она остаться дома одна, как Хубило заглянул с обычным своим визитом. Они вместе прошли в гостиную, и, пока звучала пластинка Дюка Эллингтона, Люча вдруг взяла руку Хубило и положила ее прямо себе на грудь. Хубило, наполовину довольный и наполовину испуганный, принял столь откровенное предложение и стал ласкать ее со страстью, но и с не меньшей нежностью. В тот день Люча поняла, что настало ей время выходить замуж за Хубило, потому как негоже приличной девушке позволять жениху такие вольности. Более того, ей стало понятно и то, что путь назад отрезан. Страсть могла вот-вот вырваться из-под контроля. Она устала и не могла больше сдерживать так долго подавляемое желание. Но в таком случае оказывалось очевидным, что ей не удастся пойти под венец девственницей, чего от нее ожидали и на что надеялись родители.

Люче этот тезис общественной морали казался полным абсурдом. Если чистота женщины утрачивается вместе с потерей девственности, получается, что самой нечистой вещью в мире является пенис. А вот с этим она не могла согласиться. В течение долгих лет обучения в католической школе ей повторяли, что Бог создал человека по своему образу и подобию. Следовательно, в человеческом теле не должно быть ни одной неподобающей, нечистой части, ибо все они соответствовали божественному замыслу.

Кроме того, ей казалась еще большей чушью мысль о том, что Бог дал мужчинам руки с условием не прикасаться к женщинам, а женщинам — клитор только для того, чтобы никто никогда к нему не притрагивался. Разумеется, ей и в голову не приходило использовать эти аргументы, чтобы уговорить родителей позволить ей выйти замуж за Хубило. Нет. Она воспользовалась множеством других, убедивших их в том, что младшая дочка крепко вбила эту блажь себе в голову, и теперь легче разрешить ей выйти замуж, чем пытаться доказать неверность этого шага. По их мнению, Хубило в свои двадцать два года не мог в достаточной мере обеспечивать ее сейчас, и, более того, блестящих перспектив у него не вырисовывалось и в обозримом будущем.

Люча добилась своего, но вот теперь, получив желаемое, она обнаружила, что ей многого не хватает. Она никогда не задумывалась о том, что быть замужем не так уж легко, а стать женой человека небогатого — вдвойне. Родители предупреждал и ее, но — кто же слушает родительские советы, когда любит, любит, любит?.. Никто.

Часы, проводимые в постели вдвоем с Хубило, были великолепны. Но потом он уходил на работу, а она оставалась дома, одна. Как только за Хубило закрывалась дверь, дом погружался в тишину. Смех уходил вместе с ним. Говорить Люче было не с кем. Ей очень недоставало родных. Она скучала по подругам, по шуму и суете родительского дома. Ей хотелось снова услышать разговоры прислуги, скрип тачки, на которой привозили на кухню овощи, посвист домашних канареек. Очень не хватало ей граммофона и любимых пластинок. Будь у нее хотя бы радио, ей не было бы так скучно одной. Но радио не было и в ближайшее время не предвиделось, потому что Хубило откладывал все, до последнего сентаво, чтобы поскорее купить собственный дом.

Тоска по прежней жизни все сильнее охватывала Лючу. При этом рядом с ней не было никого, кто бы мог развеять ее опасения. В тех городках, куда они приезжали не больше чем на месяц, она не успевала завязать достаточно доверительные отношения ни с кем из женщин, которым можно было бы поведать о своих трудностях. Вообще люди в провинции оказались довольно скрытными и подозрительными. К тому же Люча не понимала, что само ее появление в этих городках уже воспринималось как вызов. Ее прическа, ее манера одеваться, делавшие ее похожей на женщин, которых здесь видели только на страницах модных журналов, вызывали пересуды и неодобрительное перешептывание за ее спиной. Людям вообще свойственно критиковать всех, кто ведет себя не так, как они, и в этом отношении Люча была прекрасной мишенью.

Она была молода, красива, одевалась, как актрисы в кино, и к тому же — водила машину, причем свою! Естественно, она не могла не привлекать к себе внимания. Вот только это не помогало ей избавиться от одиночества. Особенно мрачно оказалось в Уичапане. Постоянный дождь нагонял на нее уныние, ей страшно не хватало солнца. Мама с детства повторяла ей, что солнечные лучи отбеливают ткань и делают ее чище. Теперь Люча была уверена в том, что очистительные свойства солнца простираются куда дальше, что солнцу дано отмыть самую черную душевную грязь. У себя дома в Мехико, ну, если точнее, в доме, где она жила раньше, у родителей, она всегда могла выйти в сад и полежать на солнышке; особенно это помогало в те минуты, когда хотелось развеять тоску.

Для девочки, выросшей в атмосфере всеобщей любви и восхищения, жизнь рядом с Хубило не могла не казаться трудной. И дело было не в том, что он недостаточно сильно любил ее или уделял мало внимания. Нет, просто семейная жизнь вышла совсем не такой, какой она ее себе представляла. Люча предполагала, что у нее, как у ее мамы, будет прислуга, которая возьмет на себя все заботы по дому, а ей останется только музицировать, принимать гостей, болтать с подружками да ходить по магазинам.

Родители воспитывали ее как будущую даму высшего света. В школе она изучала два иностранных языка — английский и французский, умела играть на фортепиано и могла накрыть стол по всем правилам высокого этикета. Были у нее и уроки «домоводства», но готовить ее учили на газовой плите, а не на дровяной, и не мексиканские, а по большей части французские блюда. О Мексике она, по большому счету, вообще знала немного, и менее всего — о национальной кухне. Ее Мексика ограничивалась столицей, скорее даже тем районом, где располагался их дом. Она с чистой душой полагала, что во всей стране едят так, как у них в семье, а после обеда убирают то, что осталось, в холодильник. Ей и в голову не могло прийти, что выпить чашечку кофе — независимо от времени суток — означает необходимость встать, пойти на кухню и растопить печь! Этому ее просто никогда не учили. А все освоенные ею премудрости в этой жизни применить не было никакой возможности. Ей пришлось на собственном опыте познавать то, чему не учил ее никто из учителей, например тому, что продукты, если нет возможности хранить их в холодильнике, очень быстро портятся, протухают, скисают, в них заводятся черни, от них исходит зловоние. Чтобы суметь прожить без холодильника, потребовалась настоящая перестройка сознания. Пришлось по-настоящему заняться дисциплиной ума, чтобы постоянно помнить, когда, чего и сколько нужно купить в магазине или на рынке. Не помогло полученное образование и в области стирки вручную в тазу. Дома у мамы Лючи была стиральная машина — последняя модель, на подшипниках, — и стирка руками оказалась для нее неприятным открытием. Вдобавок ни одна из вещей ее гардероба, как оказалось, не была приспособлена к тому, чтобы выполнять в ней домашнюю работу. Люча чувствовала себя совершенно не на своем месте — словно какой-нибудь заезжий гринго на деревенских танцах.

Единственным утешением было то, что Хубило во всем помогал ей. Рядом с ним проблемы вообще имели обыкновение решаться сами собой. Эта, не знакомая ей, Мексика к нему оборачивалась с радушной улыбкой на лице. Рядом с ее мужем еда, купленная на деревенском базаре, становилась деликатесом, и даже конский навоз на улице не омерзительно вонял, а источал запах дальних странствий и едва ли не будущих свершений. Благодаря Хубило Люча узнала настоящую Мексику, ее провинцию, индейцев, ее бедность и отсталость. Страну, которая только-только понемногу покрывалась сетью железных дорог и телеграфных линий. Правда, Люче казалось, что эта сеть — паутина, тянущая страну к прогрессу, — лично ее оставила по другую сторону новой жизни, навсегда отделив от благ цивилизации. Перемены, произошедшие в ее жизни, стали пугать ее, она оказалась совершенно не готова к ним. Больше всего ее мучила нехватка денег будь их достаточно, все бы пошло по-другому. Начать с малого: имей она возможность подкупить другой одежки-обувки — и не чувствовала бы себя таким инородным телом на местном рынке. Не помешала бы ей и пара джутовых сумок, чтобы носить покупки домой. С другой стороны, оставшись без износившихся шелковых чулок, Люча тоже сильно страдала. Новая жизнь потребовала от нее по-новому одеваться, причесываться, носить другую обувь, а у нее не было денег! Как не было их и у человека, от которого она теперь полностью зависела.

Нет, выходя замуж, она знала, что ее избранник молод, небогат и толком не устроен — его карьера телеграфного служащего только-только начиналась. Но ей и в голову не приходило, какое огромное значение все это имеет в реальной жизни. Ей так не терпелось лишиться девственности — и вот теперь пришло время рассчитываться за это, навсегда забыв жизнь изнеженной, избалованной девочки. Она осталась без ежедневного, ежечасного внимания матери, братьев, сестер и няни, а главное, без материальной поддержки отца. Приходилось все делать самой: разжигать плиту по утрам, готовить на огне, стирать вручную, выбивать и вытирать пыль, учиться обходиться без духов и зубной пасты «Colgate», да еще стараться делать все это так, чтобы Хубило не замечал ее недовольства. Он вовсе не заслуживал лишних неприятностей. Он всегда был предельно добр и ласков с женой и старался дать ей все, что мог, и пусть это «все» было весьма скромным, отдавал он от всего сердца. Люча не могла не признать, что он изо всех сил старался сделать ее счастливой и что рядом с ним она не скучала ни по дому, ни по друзьям, ни по семейным праздникам, ни даже по пластинкам и радио. Но — стоило ему уйти, и она начинала плакать, причем слезы могли покатиться у нее из глаз в самый неподходящий момент, даже тогда, когда нужно было пересчитать деньги, выделенные на очередной ежедневный обход продуктовых лавок. Перед выходом из дому ей нужно было просчитать расходы на все предстоящие покупки до сентаво, да еще и постараться по возможности сэкономить. Покупки и приготовление пищи стали для нее невольным способом тренировки фантазии: каждый день она решала для себя задачу, как приготовить полноценный обед из наименьшего количества продуктов. Купив необходимое, она шла домой, продумывая, как лучше использовать уже имеющийся набор продуктов, и ни на секунду не прекращая мечтать о том дне, когда все эти проблемы навсегда уйдут из ее жизни.

В то утро, когда Хубило вернулся из таверны с большим выигрышем, она было решила, что этот день настал. Ей взбрело в голову взять да и потратить все деньги сразу. Хубило воспротивился такому безрассудству, и это стало поводом для их первой серьезной ссоры. Люча в сердцах заявила ему, что он даже не отдает себе отчета, без скольких нужных вещей ей приходится обходиться. На что Хубило возразил, что, именно осознавая это, он и решил не тратить деньги, а продолжать копить их, чтобы как можно скорее купить приличный дом где-нибудь по соседству с домом родителей Лючи, чтобы она не так скучала по привычной жизни. Она видела скорое решение проблемы, он же считал его не столь быстрым. Она жаждала скорейшего, пусть даже временного облегчения, он, в свою очередь, был намерен со временем решить проблему раз и навсегда. В конце концов было найдено некое подобие компромисса: Хубило разрешил Люче купить себе кое-что из белья и одежды, а она обязалась не трогать до поры до времени оставшиеся деньги.

Возможность купить себе хоть что-то привела Лючу в восторг. Она смело могла сказать, что приобретение плаща-дождевика буквально изменило ее жизнь. Она наконец обзавелась столь полезной и по-своему элегантной вещью, ставшей с тех пор непременной составной частью ее гардероба.

Люча гордо шла по улице, затянув на шее застежку новенькой накидки. Со дня свадьбы она впервые отправилась не за насущными покупками — на рынок или по продуктовым лавкам, — а просто решила пройтись по магазинам! Невероятно гордая и довольная собой, она уже по пути домой заглянула в угловой магазинчик, чтобы купить свечек — про запас. На прилавке стояли две вазы: с маринованным перцем-чиле и с острыми оливками. Запах маринада стоял в воздухе, отчего у Лючи в буквальном смысле потекли слюнки. Вот уже несколько месяцев она была вынуждена обходиться без острых закусок, и пройти мимо них сегодня было выше ее сил. Она попросила взвесить ей граммов сто оливок, но, открыв кошелек, обнаружила, что деньги, взятые с собой, почти закончились. На свечи у нее еще хватало, но на оливки — уже нет. Она стала лихорадочно пересчитывать монеты по одному-два сентаво, надеясь с помощью выуженной со дна кошелька мелочи выйти из неприятного положения, и надо же было такому случиться, что именно в этот момент в магазин зашел дон Педро, от цепкого взгляда которого, разумеется, этот конфуз ускользнуть не мог. Он не раздумывая достал из кармана несколько монет — примерно столько, сколько недоставало Люче, — и положил деньги на прилавок, при этом по возможности любезно прибавив:

— Разрешите мне… с вашего позволения…

Люча обернулась, и ее взгляд словно споткнулся об это злобное лицо, которое, даже с натянутой на него улыбкой, никак нельзя было назвать приветливым. И принадлежала эта физиономия не кому иному, как человеку, которого Хубило накануне обыграл на такую крупную сумму! Люча вежливо, но твердо отодвинула монеты и возразила:

— Нет, ни в коем случае. Очень любезно с вашей стороны, но в этом нет никакой необходимости. Я сейчас схожу домой и доплачу недостающую сумму.

— Такая очаровательная женщина не заслуживает столь печальной участи: я имею в виду лишнюю прогулку под дождем. Я прошу вас, примите эту ничтожную помощь в знак моего к вам уважения.

— Я повторяю: премного вам благодарна, но я в помощи не нуждаюсь. Мне не трудно снова зайти сюда, тем более что для этого мне даже не придется мокнуть под дождем. Я пользуюсь машиной и не хожу пешком.

— В любом случае, мне кажется неразумным ездить сюда дважды из-за такой ерунды. Прошу вас, не обижайте меня: три сентаво — слишком смешные деньги, чтобы вообще задумываться о них. Предоставьте мне эту скромную возможность быть вам хоть чем-то полезным.

С этими словами дон Педро взял Лючу за руку и запечатлел на ней легкий учтивый поцелуй, явно давая понять, что считает дискуссию законченной.

Люча не знала, как поступить. Ей за версту было понятно, что этот человек не привык к тому, чтобы ему в чем-то отказывали. Проще было уступить, чем пытаться его переспорить. В конце концов, речь шла о сущем пустяке, а аромат оливок уже изрядно пробудил в ней чувство голода; в общем, подумав, она решила поступить так: сухо поблагодарив назойливого «благодетеля», она забрала покупки и, не оглядываясь, вышла из магазина. При этом ее не покидало ощущение, будто она делает что-то плохое. Больше всего ей не понравилась довольная улыбка, расплывшаяся на лице дона Педро, когда она все-таки соизволила взять у него деньги. Люча никак не могла понять, в чем дело и почему такая, в общем-то, ерунда никак не дает ей покоя. Она и не подозревала, что дон Педро безошибочно нащупал ахиллесову пяту Хубило и нанес первый ответный удар в это уязвимое место.

Маслины «пошли» не так хорошо, как того ожидала Люча. В животе у нее что-то бурлило, сжималось и дрожало. С одной стороны, ее давило сознание только что проявленной слабости. С другой — в противоречие вступало удовольствие от возможности позволить себе пусть крохотную, но все-таки роскошь — покупку не чего-нибудь необходимого, но очень-очень вкусного. Разумеется, эти два чувства не могли мирно соседствовать в ее душе. Что в ней происходило — этого Люча точно сказать бы не смогла. Ей было стыдно, словно она каким-то образом подвела Хубило, словно лично распахнула двери собственного дома перед самим Люцифером, словно теперь они с Хубило оказались по ее вине перед лицом неизвестной, но очень серьезной опасности. Это походило на некое предчувствие, которое заставляло ее нервничать, беспокоиться и даже подкатывало тошнотой к горлу. Чем-то это напоминало то чувство, которое она испытала в миг знакомства с Хубило, но… нет же, тогда все было иначе. Тогда этот комок в горле, поднимающийся куда-то вверх, был даже приятен, а дрожь, вызванная им, скорее походила на какое-то редкостное удовольствие. Чем-то это напоминало гул, которым отвечает большой барабан на легкое к нему прикосновение. Разница заключалась в том, что тогда ее внутренняя вибрация входила в резонанс с энергией, исходившей от Хубило, а сейчас — звучала в унисон с чем-то темным, грубым, отвергаемым всем ее существом, но готовым неожиданно обдать ее волной раздражения, заставить «резонировать» со злобой, подключиться напрямую к некоему черному солнцу, излучающему темный свет.

Люча ощутила, как наваливается на нее эта неведомая прежде сила, как проникает к ней в душу. Ей никак не удавалось избавиться от брезгливого воспоминания о прикосновении липких губ дона Педро к ее руке. Кроме того, этот внешне учтивый поцелуй был воплощением греховности. Люче казалось, что, позволив дону Педро такое, она раз и навсегда потеряла чистоту и невинность. Забыть, стать такой, как прежде, — это, по ее мнению, стало невозможным.

Пытаясь успокоить саму себя, она отправилась на телеграф. Ей хотелось скорее услышать голос Хубило, его звонкий смех. Ей хотелось очиститься, освободиться от налипшей на нее грязи, и произойти это могло только рядом с мужем. Когда он был близко, все становилось светлее и чище.

Неожиданный визит Лючи привел Хубило в восторг. Его улыбка заставила ее на миг забыть обо всех неприятностях. Глаза Хубило сверкали так, что в долю секунды достигли того же, что и солнечные лучи, которые Люча часами ловила в саду у себя дома, желая очистить душу. Она мигом снова ощутила себя прежней — чистой, светлой, легкой и невинной. Хубило попросил ее подождать, пока он закончит обслуживать «вон ту сеньору»; до обеденного перерыва оставались считанные минуты, и ему захотелось съездить домой вместе с нею. Люча с радостью согласилась и отошла подальше от стойки, чтобы не мешать мужу работать.

«Сеньора» оказалась торговкой с рынка, попавшей точь-в-точь в такую же ситуацию, в которой некоторое время назад оказалась Люча. У нее не хватало денег на телеграмму, которую нужно было отправить как можно скорее. У Лючи на глаза навернулись слезы, и, чтобы Хубило этого не заметил, она отвернулась и стала смотреть в окно.

По правде говоря, эта предосторожность была излишней. Хубило был настолько поглощен своей работой, так стремился помочь посетительнице, что вряд ли замечал вокруг себя что-либо, кроме очередного бланка, который та безнадежно пыталась заполнить нужными словами. Поразмыслив, он предложил женщине свою помощь в составлении краткого по возможности текста, который передал бы суть проблемы и при этом не выходил бы за пределы имевшейся у нее суммы. Изначально в телеграмме говорилось: «Знаю, что уже должна Вам денег и не смогла вовремя заплатить долг. Но все равно мне очень нужны десять ящиков помидоров. Умоляю Вас выслать их. Как только продам, рассчитаюсь за весь долг».

После вмешательства Хубило послание приняло следующую форму: «Заключила отличную сделку. Продав десять ящиков помидоров, верну долг. Срочно высылайте, жду».

Сократив текст таким образом втрое, Хубило не только сэкономил женщине деньги на телеграмму, исправил ошибки, но и сделал куда Гюлее вероятным благоприятный для отправительницы исход дела. Скорее всего, получив такую телеграмму, ее кредитор отправил бы ей требуемый груз.

Плохо было другое: за то время, что Люча была предоставлена самой себе, она, погрузившись в свои мысли, снова стала изводить себя воспоминаниями о том, что произошло в магазине. И опять выходило, что виной всем неприятностям в жизни — отсутствие денег. Будь у нее с собой достаточно наличных — и она ни за что не оказалась бы в такой ситуации, в которой пришлось принять помощь от дона Педро.

Другим подтверждением того, что корень всех бед кроется в финансовом неблагополучии, служил пример несчастной посетительницы телеграфа, оказавшейся в еще более сложном положении, чем Люча, — она действительно попала в зависимость от своих кредиторов. Люче было не по душе ощущение собственной беззащитности и уязвимости. Ее пугала перспектива оставаться зависимой от человека бедного, недостаточно обеспеченного.

Окружавший ее мир был создан для богатых, бедным в нем нечего было делать. Ей вдруг стало понятно, почему произошла Мексиканская революция. Быть бедным — страшно. А она, если бы не необходимость ездить вместе с мужем по всей стране, никогда бы и не узнала, в какой бедности, в каких чудовищных условиях живут десятки и сотни тысяч мексиканцев. Люча лучше знала Европу, чем родную страну, и самым горьким для нее открытием стала нищета, в которой живет большинство ее соотечественников. Чтобы в доме была тарелка супа — нужны деньги. Чтобы земля давала урожай — нужны деньги. Чтобы переехать из одного места в другое — деньги. Построить дом — тоже деньги. Деньги нужны на все: чтобы поставить телеграфные столбы, чтобы иметь возможность связываться с дорогими тебе людьми. И когда женщина оказывается в зависимости от другого человека, от того, сколько он зарабатывает или сколько выделяет ей этих самых денег, ее право на принятие решений оказывается изрядно урезанным.

Тот, у кого есть деньги, может заплатить. Те, у кого они есть, решают, что, когда и сколько будет есть крестьянин. Какой сорт кукурузы ему сеять. Да что там! Даже то, в котором часу кукарекать петухам! Люче казалось несправедливостью то, что за телеграмму нужно платить, что кто-то ставит условия и ограничения тем, кому надо связаться друг с другом, что от наличия или отсутствия денег зависит, будет ли доступно человеку это средство связи, которое, по идее, должно принадлежать всем и каждому. Все это мучило и даже злило Лючу, которая не привыкла к тому, чтобы кто-то или что-то ограничивали ее желания и диктовали, как ей вести себя, как поступать. Единственное, что могло ее на время утешить, это то, что Хубило наконец закончил возиться с телеграммой и был готов отправиться домой.

Близость Хубило тотчас же убаюкала Лючу. Рядом с ним все проблемы казались пустяками, никакое препятствие не выглядело непреодолимым. Этот редкий дар был в полной мере присущ мужу Лючи. Отсутствие денег тотчас отошло на второй план. Ей не нужны были деньги, чтобы погладить мужа по руке, посмотреть ему в глаза, страстно поцеловать его, ощутить его эрекцию. Не успев войти в дом, они бросились в спальню и предались любви как безумные. Люча испытала какое-то новое, невероятно сильное удовольствие от того, как пенис Хубило входил в нее; тем большим было ее удивление, когда Хубило неожиданно отстранился и произнес:

— Ты… ты какая-то другая… Люча, я чувствую, что ты не такая… не такая, как раньше.

Сердце Лючи чуть не остановилось. Ее страшная, позорная тайна была открыта! Ей показалось, что Хубило каким-то непостижимым образом уже узнал о злосчастных трех сентаво дона Педро. Она отвела взгляд и срочно стала искать подходящие извинения. Через несколько секунд ей удалось выдавить из себя лишь бессмысленные уточняющие вопросы:

— Не такая, говоришь… А какая? Какая — другая?

Хубило не ответил, но зачем-то положил ладонь ей на живот… Передвинул ладонь чуть выше, затем ниже, прижал немного плотнее… и вдруг расхохотался на всю комнату:

— Да ты же беременна! Люча, любимая, у нас будет ребенок!

Он осыпал ее поцелуями. Люча была поражена. Да, у нее действительно случилась задержка — несколько дней, меньше недели, но срок был еще такой небольшой, что она даже не подумала всерьез о такой возможности.

— А ты откуда знаешь?

— Я чувствую. Не знаю, как тебе это объяснить. Ты излучаешь совсем другую энергию.

Люча впервые слышала от него такие слова. Она, конечно, знала, что у Хубило особенно чувствительные руки, но чтобы настолько… Тем не менее она с готовностью поверила ему. В общем-то, ничего такого уж сверхъестественного в этом не было. Если разобраться, врачи ведь ставят диагнозы, приложив одну руку к телу пациента и легко постукивая по ней другой. По тому, как отзывается на стук тот или иной орган человеческого тела, можно определить, в каком из них обосновалась болезнь. Так что не было ничего удивительного, что Хубило сумел прочувствовать малейшие изменения в том, как вибрировали, как отзывались на его прикосновения ее детородные органы.

Но не только это подтолкнуло Лючу к скорейшему согласию с Хубило. Ну конечно, она беременна! Никаких сомнений! И это, только лишь это было причиной тошноты и головокружения, которые навалились на нее, когда дон Педро поцеловал ей руку. В таком свете все выглядело по-иному, обретало другой смысл. Если поразмыслить спокойно, то и ничего зазорного в ее поведении не было. Каприз беременной женщины — острые маринованные оливки, ее же слабость — позволить постороннему мужчине добавить какую-то мелочь, которой у нее не оказалось с собой! Просто пустяк, не более того. И нечего переживать и мучиться из-за такого пустяка: волнение матери может плохо отразиться на будущем ребенке. Еще, чего доброго, родится какой-нибудь… не такой…

Со слезами на глазах она обняла Хубило, вместе они отпраздновали это событие — еще не зная о том, что несчастье, злая судьба уже выбрали их себе в жертву.