Быть рядом с отцом и не понимать, что он говорит, — это приводит меня в отчаяние. Словно смотришь на стелу майя, скрывающую в себе целый мир древних знаний, и осознаешь их недоступность для непосвященных. В профиль, в лучах послеполуденного солнца, в лице отца становятся виднее те черты, что роднят его с народом майя. Плоский лоб, орлиный нос, скошенный подбородок.

Вот только что отец повернулся лицом к окну, словно желая выйти за пределы комнаты. Я пытаюсь представить себе, что это такое — не иметь возможности говорить, и понимаю, что для него это должно быть сущей пыткой. Сегодня у нас в гостях были его друзья, они только что ушли, и после них остался в комнате какой-то кисло-сладкий запах. Отец, наверное, сильнее воспринимает запахи, чем я. А мне, кстати, эти визиты оказались очень полезны: я все больше узнаю для себя отца, понимаю, что по-настоящему и не знала его раньше. Это совсем другой человек, не тот, что учил меня ходить и кататься на велосипеде, читал мне сказки и вместе со мной делал уроки, помогал мне во всем. За привычным обликом отца вдруг открывается совершенно новый человек — непростой и загадочный, человек, большая часть жизни которого прошла рядом с товарищами по работе. Этот, другой человек, оказывается, любил порой выпить, умел говорить женщинам комплименты и был не прочь пофлиртовать с кем-нибудь из секретарш. А еще он, оказывается, был когда-то ребенком, мальчишкой, которому так нравилось гонять мяч по бульвару Санта-Мария-ла-Ривера. Потом этот мальчишка, почувствовав в себе мужчину, тайком подглядывал за раздевавшимися перед сном соседками. Сколько же он успел за свою жизнь — пошутить, вкусно поесть, потанцевать, провести бессонные ночи в компании вот этих самых друзей, от которых мы, дети, сами того не желая, отбирали его. Меня невероятно трогает то, насколько эти люди легко общаются между собой, как мгновенно понимают друг друга, хотя порой я даже сержусь на них за то, что не чувствую себя посвященной в этот круговорот намеков и заговорщицких подмигиваний. Чтобы расхохотаться, им бывает достаточно одной фразы, одного «а помнишь?» — и вот уже между ними установилась особая неподвластная мне связь.

За то время, что они пробыли у нас, я успела к ним присмотреться и почувствовать, что за шутками-прибаутками все скрывают огромную боль. Нет, они, конечно, стараются ничего не показывать, но мне все равно ясно, чего им стоит видеть моего отца в таком состоянии. Я уж не говорю о том, что их должно приводить в ужас сознание того, что любого из них может ждать та же участь.

Рейес, дольше всех не видевшийся с отцом, чуть не разрыдался, подойдя к нему. Он-то помнил его сильным, энергичным, абсолютно дееспособным. Контраст оказался невыносимым. Могу только представить, чего стоило признаться в том, что от Хубило-спортсмена, Хубило — рассказчика баек и анекдотов не осталось ровным счетом ничего. Перед Рейесом предстал исхудавший старик в инвалидном кресле, слепой и почти потерявший способность говорить. Впрочем, чувство юмора он сумел сохранить в полной мере, что и помогло всем собравшимся взять себя в руки, преодолеть боль и провести эти полдня как нельзя лучше.

Появление в доме этих старых телеграфистов не оставило сомнений: отец мне вовсе не принадлежит. Мой папа, мой любимый, обожаемый папочка, оказывается, далеко не только мой. Он в такой же мере принадлежит своим друзьям, городским улицам, лестницам из каррарского мрамора на старом Центральном телеграфе, прибрежному песку, по которому он учился ходить. А еще он принадлежит воздуху — его любимой стихии, которая — вот ведь ирония судьбы — давно уже не вибрирует, разнося во все стороны звуки его голоса.

Недавно к нам заходил мой сын с женой. Федерико и Лорена поспешили сообщить мне и дедушке, что скоро у них будет ребенок. По улыбке, которой одарил их отец, стало ясно, как по душе пришлась ему эта новость. После всех объятий и поздравлений мне вдруг сделалось грустно. Я отчетливо поняла, что моему будущему внуку уже не суждено будет узнать голос моего отца. Это навело меня на мысль о том, как мне повезло слышать его, наслаждаться его звучанием, принимать адресованные мне нежные слова. Голос моего папы… Только в этот миг я осознала, как мне его не хватает, как я по нему скучаю и насколько важно сделать так, чтобы он не исчез навсегда, чтобы хоть в какой-то мере сохранился для будущих поколений нашей семьи.

Несколько дней назад, пытаясь обрести эхо утраченного голоса, я отправилась прогуляться по району, где когда-то жили мои родители. Я решила начать с дома № 56 по улице Наранхо, где поселился отец, только-только переехав в Мехико, и, найдя его, увидела старое и едва живое здание — точь-в-точь как мой отец. Как никогда остро я ощутила горечь от упадка, в котором находится наше городское хозяйство. Как же так? Неужели никому нет дела до того, что у нас на глазах гибнет целая культура? Неужели никому не приходит в голову привести в божеский вид фонтан на бульваре Санта-Мария, где мой папа учился стоять на роликовых коньках? А как же Мавританский павильон, где впервые поцеловались мои родители? У меня комок в горле застрял, когда я перешагнула порог музея Чопо, куда отец столько раз приводил меня за руку. Какое счастье, что хоть это здание было выстроено из стекла и стали — эта конструкция позволила ему безболезненно противостоять течению времени. Я вспомнила, что когда-то это помещение принадлежало Музею естественной истории и была здесь великолепная экспозиция кукол в самых разных костюмах. Если не считать китайской крестьянки, больше всего мне нравилась свадебная пара: невеста в белом платье с букетом и жених в черном костюме и гетрах — я почему-то была уверена, что именно так выглядели мои родители в тот день, когда поженились. Мама всегда смеялась, когда я так говорила, и я старалась при всяком подходящем случае повторить свои слова — уж очень мне нравилось, как ее смех разносится под стеклянными сводами анфилады музейных залов.

Затем я повернула к тому дому, где долгое время располагался Французский колледж — школа, где училась мама. Я постояла, прислонившись спиной к дереву, что росло точь-в-точь напротив входной двери, на противоположной стороне улицы. Мне показалось, что именно здесь отец должен был сотни раз дожидаться, пока закончатся уроки и отпустят домой «тощих кобыл», как называли довольно щегольски одетых девочек в платьях цвета морской волны с изящной бахромой и белоснежными манжетами, воротничком и поясом.

Не знаю, печаль или ностальгия, а может быть, и то и другое послужило причиной тому, что у меня в груди что-то зазвучало. Я, пожалуй, не смогу объяснить этого, но не связать эти вибрации с бархатным мягким звучанием отцовского голоса было невозможно. Любимый, такой знакомый с детства голос. Его отзвук во мне был едва уловим, чуть слышен, но он успокоил и ободрил меня. Я почувствовала себя защищенной и окруженной заботой, как в детстве, когда отец укладывал меня спать и ласково желал спокойной ночи.

Часы на здании Геологического музея отбили шесть, разрушив колдовские чары. Пора было возвращаться домой — кормить отца. Я быстрым шагом направилась к булочной «Ла Роза», которая, к счастью, оставалась на том же месте, и купила несколько булочек. Вернувшись домой, я приготовила отцу его любимый шоколад так, как готовила его бабушка — на воде, в деревянной кружке, и перед тем как сесть за стол, поставила музыку — пластинку трио «Лос Панчос». Совершенно неожиданно я как никогда раньше ясно представила себе отца, поющего эти песни. Мама как-то рассказывала, что папа, было дело, тоже баловался пением и вместе с двумя приятелями не раз исполнял серенады под ее окнами. Что же случилось потом? — задалась я вопросом. Почему отец больше никогда не играл на гитаре? Почему я никогда не слышала, чтобы он пел песни о любви? Чтобы найти ответы, мне теперь придется научиться слушать его молчание.

Я чувствую, что отец мыслями сейчас не здесь, где-то в мире своих воспоминаний. На память мне приходит давний образ: после обеда отец готовит себе свой «куба либре»[4] и, поставив пластинку Вирхинии Лопес, закуривает сигару. В такие минуты я старалась не подходить к нему, не беспокоить. Мне это казалось бестактным. Такое же чувство я испытываю сейчас. В его глазах я вижу желание побыть одному. Наверное, одиночество — это то, что ему нужно после ухода гостей. И я не нарушу этого одиночества.

Мне тоже нужно побыть одной. Тем более что появилась у меня одна мысль, которая никак не дает мне покоя.

Сегодня, когда у нас были гости, отцу в какой-то момент настолько захотелось нормально поговорить с друзьями, что Рейес попытался облегчить его страдания, соорудив импровизированный «телеграф». Этот, с позволения сказать, аппарат представлял собой всего-навсего две ложки, сложенные вместе и сжатые в руке отца. Их перестук, пусть даже едва слышный, позволял бывшим коллегам-телеграфистам понимать то, что «говорил» им отец. Эксперимент прошел не гладко, но вполне успешно, и теперь я с каждой минутой обретаю все большую уверенность в том, что можно помочь отцу общаться с миром при помощи волшебного ключа — азбуки Морзе, а мне дать возможность докопаться наконец до расшифровки тайных знаний, что заключены в голове этого наследника древних майя.

Мама всегда говорит, что у всего, что существует, есть свое «почему». Мне бы очень хотелось узнать, какое «почему» скрывается за тем, что мои родители расстались. Почему они не только разошлись, но и перестали разговаривать друг с другом? Чего отец так не хотел видеть, что ослеп? Что хотел сохранить, удержать любой ценой, всеми силами — так, что от напряжения его даже поразила болезнь Паркинсона? Что он сделал такого, отчего перестали звучать в унисон эти две струны? В какой миг эти два тела перестали танцевать в одном ритме?