Мелодия дансона топила в себе центральную площадь Веракруса. Пары скользили по танцплощадке с лебединой грацией. И при каждом шаге тела источали чувственность. Густую атмосферу сладострастия, казалось, можно было резать ножом и подавать кусками.

Одна пара отличалась от всех остальных. Это были Хубило и его жена. Сам Хубило был одет в белый льняной костюм, а Люс Мария, его супруга, в платье из органзы — тоже белое. Цвет одежды контрастировал с бронзой загара на их коже. Вот уже месяц они ежедневно ходили на пляж, и результат не замедлил сказаться. Солнечный жар, собранный, сконцентрированный в их телах, вырывался наружу, излучая пылкость, и страсть, и плотские желания. Люс Мария, для своих просто Люча, лишь слегка поводила бедрами, но особая чувствительность Хубило приумножала это движение и воспринимала его словно накатывающуюся волну огня, лихорадочного жара, пьянящего, льющегося пламени, поднимавшего и без того запредельную температуру его тела. Пальцы Хубило, умевшие передавать телеграфные сообщения с невероятной быстротой, только на вид неподвижно лежали на спине и на талии партнерши. На самом деле они ежесекундно ощущали и передавали ему каждое ее движение, каждую частицу ее страсти, ее желания, таящегося под кожей. Ненасытные антенны, подушечки его пальцев, ловили электрические импульсы, которые она непрерывно посылала ему, словно бесконечно приказывая двигаться в ритме играющей музыки. Люче не нужны были слова, чтобы сказать мужу о том, как она его любит и как она его желает. Если слова движутся со скоростью желания, то, отправляя любовные послания, можно обойтись и без них. Единственное, что нужно, чтобы расшифровать такое послание, это особый чувствительный аппарат, которым Хубило обладал с рождения сполна, и находился тот прямо в его сердце. Он мог получать и расшифровывать любое количество посланий, исходивших из сердца другого человека, независимо от того, хотел ли тот, чтобы его сообщение было прочитано, или нет. Хубило обладал способностью перехватывать послания раньше, еще до того как те обретут словесную форму.

Не раз и не два эта способность подбрасывала ему лишние заботы: люди ведь не привыкли к тому, чтобы их истинные намерения становились понятны другим. Они скрывают их от посторонних, прячут под покрывалом красивых речей, заглушают их, чтобы не нарушать принятого порядка вещей.

Это несоответствие, что существует между желаниями и словами, порождает всякого рода коммуникационные проблемы и служит почвой для появления двойной морали как у отдельных людей, так и у целых народов, которые, говоря одно, делают другое. Потому-то обычные люди, привыкшие в основном следовать за словами, оказываются в полном тупике, обнаружив, что чьи-либо поступки в очередной раз противоречат заявленному ранее. Немалых трудов им стоит догадаться о лживости слов говорящего, но почему-то они предпочитают быть снова обманутыми и не признавать предупреждений таких людей, как Хубило, об истинных намерениях того или иного человека. Хубило даже привык к тому, что его самого обвиняли во лжи как раз тогда, когда он говорил чистую правду.

К счастью, электрические импульсы, пробегавшие сейчас по телу его жены, имели только одно значение и целиком совпадали с тем, что она думала, а кроме того, с тем, чего желал Хубило. То, как согласованно двигались в танце их тела, предвосхищало удовольствие, что ожидало их позже, по возвращении домой.

Женаты они были всего полгода и до сих пор занимались лишь тем, что познавали друг друга, целуясь и предаваясь любви в каждом из тех городишек, куда Хубило отправляли в командировку, — как квалифицированный телеграфист он временно исполнял обязанности местных сотрудников телеграфа, уходивших в отпуск или на больничный. На этот раз ему выпала очередь ехать в великолепный Веракрус, за что молодая пара могла лишь благодарить судьбу.

Это назначение стало для них настоящим подарком, особенно для Хубило, которого совершенно измотали события последних нескольких месяцев. Морские купания, соленый песок, запах свежей рыбы и кофе в «Ла Паррокии» оказались для него прекрасным тонизирующим и общеукрепляющим средством. По крайней мере, куда лучше, чем «Эмульсия Скотта», которую пыталась навязать ему Люча. Крики чаек, шелест вееров и шум набегающих на берег волн оживляли его, мысленно возвращая в бесконечно счастливые дни детства. Он снова осознал, что жизнь — приятная штука и что в ней у него нет иных обязанностей, кроме как заниматься любовью. Хотя, если уж говорить совсем начистоту, он не мог не признаться себе в том, что не способен думать ни о чем, кроме плотских утех, независимо от того, находился ли он сейчас в Веракрусе или в Кочинчине. Причем — даже на работе.

Отправляя телеграммы, он постоянно помнил, как его пальцы ласкают самые интимные места Лючи. Играя с ее клитором, они словно посылали ей сообщения азбукой Морзе, и если она и не понимала их дословно, они все равно были достаточно красноречивы, чтобы Люча отвечала на них взрывом страсти. Это был тот случай, когда сознание Хубило не отделяло любовную игру от работы, а работу от самой нежной ласки. Он оправдывал себя тем, что на самом деле эти два занятия тесно связаны между собой. Во-первых, и для того и для другого требовался электрический ток. Телеграф получал его по проводам, а в маленьких удаленных деревнях, где еще не было света, телеграфная служба работала при помощи специальных приемных устройств: стеклянные, сантиметров тридцать — сорок в высоту и около пятнадцати в диаметре, они наполнялись кусочками сульфата и заливались водой. В верхней части сосуда помещалась медная спираль с двумя контактами: один уходил в воду, другой примыкал к спирали. Плюс и минус. Эти склянки работали, как батареи Вольта: чтобы получить нужное напряжение, их устанавливали по несколько штук последовательно.

Влагалище его жены функционировало сходным образом: в нем имелась влага, и размер его как раз соответствовал тому, чтобы при контакте с половым членом мужа, этим усложненным подобием медного кабеля, возникал источник электрического тока, подобный Вольтовой батарее.

Хорошо это или плохо — в зависимости от того, как посмотреть, — но батарейки Хубило хватало ненадолго, и ему то и дело требовалось вновь подзарядиться, для чего следовало в очередной раз подсоединить приемный кабель к источнику тока. Они с Лючей просыпались рано утром и занимались любовью; затем Хубило собирался и уходил на работу. Отправив положенное количество телеграмм, он отправлялся на обеденный перерыв — домой. Пообедав, они с Лючей вновь занимались любовью, затем он снова шел работать. Передав очередную порцию сообщений, он возвращался домой. Вечером они выходили прогуляться, ужинали и перед сном опять занимались любовью. Единственным изменением в этом режиме стало по приезде в Веракрус ежедневное посещение пляжа. Но в общем их жизнь представляла собой эту радостную рутину новобрачных. Впрочем, в последнее время в ней наметились некоторые перемены. Это ни в коем случае не означает того, что их встречи стали менее страстными, или того, что беременность супруги воспрепятствовала их бесчисленным совокуплениям, но тем не менее Хубило стал ощущать некое воздействие, препятствующее энергетическому обмену между ним и его женой. Он не знал, как это выразить, но подсознательно ощущал, что Люча что-то от него скрывает. Она не отваживалась объясниться перед ним, а самому Хубило никак не удавалось определить, что происходит, что едва заметно течет у нее в крови. Так можно объяснить происходившее, если принять во внимание, будто мысль подобна электрическому импульсу, который бежит по лучшему из проводников — человеческой крови. Вот почему Хубило было нетрудно «ощутить» мысли жены в минуты энергетического обмена, что происходил между ними, когда они занимались любовью. Лоно жены было для него источником энергии, компанией-поставщиком электричества, и в последнее время напряжение этого тока стало давать сбои. Хубило пришел в отчаяние. Он спрашивал Лючу, но та все отрицала, а у него не было аппарата, подобного телеграфному, который смог бы уловить и расшифровать эти скрываемые от него мысли. Приходилось строить догадки, а как бы ему хотелось вместо этого превратить эти электрические импульсы в слова! Если бы только найти ключ к ним, придумать дешифровщик мыслей!

По его разумению, мысли представляли собой особые частицы или даже существа, которые начинают свое бытие с того момента, как их обдумывают; затем, воплотившись в сгустки энергии, они путешествуют и вибрируют в пространстве — невидимые и неслышимые — до тех пор, пока их не перехватит какой-нибудь приемный механизм, преобразуя их в письменный текст, в устную речь или — а почему бы и нет? — в зрительный образ. Хубило верил в то, что в один прекрасный день будет изобретен специальный аппарат для преобразования мыслей в соответствующие им видимые образы. С его точки зрения, непреодолимых препятствий этому не было. Пока же ему приходилось довольствоваться единственной доступной системой восприятия, которую представлял он сам. И вполне возможно, что требовалось всего-то тоньше настроить свой приемник, чтобы иметь возможность поймать самые слабые волны, и это позволило бы ему невероятно усилить свои способности к непосредственной коммуникации с окружающим миром.

Хубило твердо верил в то, что все сущее во Вселенной имеет душу, чувствует, мыслит. Все — от крохотного цветка до самой далекой галактики. Каждый по-своему заявляет миру: «Я здесь, я существую». По его теории получалось, что звезды говорят, общаются, обладают способностью создавать и пересылать сигналы, отражающие их самые потаенные мысли и переживания. Древние майя ощущали свою связь с разумом Солнца и считали, что если человек сумеет установить контакт с Королем Звезд, то ему станут ведомы не только его мысли, но и его желания. И Хубило, как достойный потомок своего великого народа, не переставал себе на радость упражняться в попытках открыть разум, распахнуть его навстречу мысленному излучению солнца, звезд и других галактик; он изо всех сил пытался найти чей-нибудь сигнал, послание, какой-нибудь знак или скрытое за ним значение, любую пульсирующую вибрацию, которая обратилась бы прямо к нему.

Как же грустно, наверное, осознавать, что твои импульсы никем не будут приняты! Чувствовать, что никто и никогда не поймет их скрытый смысл! Знать, что отправляемые тобой сообщения сгинут навеки в ночи времен!

Наверное, для Хубило не существовало ничего более тревожного, более противоестественного, чем мысль о послании, которое не приходит к своему адресату. Он, родившийся с такой необыкновенной восприимчивостью, позволявшей ему принимать и передавать послания, отправленные практически в любой форме, приходил в отчаяние, обнаружив отправленное и никем не принятое сообщение, на которое так и не поступило ответа. Это словно ласка, которой не суждено прикоснуться к коже возлюбленного, словно спелый финик, незаметно упавший на пол и так никем и не съеденный, сгнивший где-то под порогом. По мысли Хубило, самое горькое заключалось в том, что в мире было немало таких посланий — отправленных, но не полученных и потому беспорядочно мечущихся по Вселенной. Сколько же этих пульсирующих сущностей — невидимых и неслышимых — вьются вокруг каждого человека, вокруг какой-либо планеты или звезды? Эта простая мысль наполняла Хубило чувством вины, заставляла его ощущать свою ничтожность — словно он был обязан принять все не полученные другими адресатами сообщения. Как бы он хотел объявить всему миру, что он… он способен, готов принимать все, что отправлено, что он знает цену этим посланиям, что они вибрируют в космосе не напрасно! С годами он обнаружил, что лучший способ предоставить людям подтверждение в получении их послания — это воплотить свои самые потаенные желания посредством честного и добросовестного отношения к своей работе.

Возможно, зародилось в нем это чувство в тот день, когда бабушка отвела его далеко в сельву и показала дорогу к потайному месту, путь к которому еще не был осквернен историками и археологами. Там на небольшой поляне стояла древняя стела народа майя. Ребенку она показалась таким огромным сооружением, которое и взглядом-то объять — нелегкое дело. Столь же велика была ее способность притягивать к себе внимание. Высеченные на каменных боках иероглифы мгновенно пробуждали воображение всякого, кто останавливал на них взгляд. Бабушка с внуком долго осматривали стелу, причем донья Итцель все это время курила сигару. Эти сигары она делала сама, завертывая табак в лист кукурузы. Речь идет о целом, неразрезанном кукурузном листе, так что сигары получались чудовищных размеров, а следовательно, и курились они, прямо скажем, не быстро. В общем, пока бабушка разбиралась со своим творением, прошло немало времени, в течение которого Хубило неотрывно разглядывал иероглифы.

— Бабушка, что здесь написано?

— Не знаю, родной мой, не знаю. Говорят, на этой стеле отмечены какие-то важные даты, но расшифровать, понять их до сих пор никому не удалось.

Маленький Хубило пришел в ужас от этого известия. Если древние майя потратили столько сил и времени, чтобы высечь эти даты на камне, то, наверное, считали их особенно важными. Как же могло получиться, что о них забыли? Нет, он не мог в это поверить.

— Бабушка, ну правда, ну скажи, неужели действительно никто не понимает, что это за цифры?

— Да нет, Che’ehunche’eh Wich, дело-то не в этом. Что тут за цифры — известно, вот только непонятно, какому году нашего календаря они соответствуют. У майя был другой календарь, не такой, как у нас, и теперь нам не хватает главного — ключа, с помощью которого можно было бы расшифровать эти надписи.

— А где этот ключ? У кого он?

— Нигде и ни у кого. Этот ключ был утерян, когда нашу страну захватили испанцы. Я ведь тебе уже рассказывала, что они сожгли книги майя, и мы теперь уже никогда не узнаем многого о наших предках.

И пока донья Итцель докуривала свою сигару, Хубило даже позволил себе пустить слезу. Он отказывался верить в то, что все потеряно безвозвратно. Этого просто не могло быть! Вот он — этот камень, и он говорит с ним, и пусть его язык пока непонятен, Хубило уверен, что рано или поздно он его разгадает, ну или хотя бы попытается сделать это.

Немало времени он провел, изучая систему счисления майя. Система была двадцатичной — от одного до двадцати, и для записи чисел в ней использовались точки и черточки. Самое любопытное заключалось в том, что эти занятия помогли ему много лет спустя изучить азбуку Морзе. Но в то время он еще не знал, что ему суждено стать телеграфистом, и его ум занимала одна задача: найти ключ к расшифровке календаря майя. Что касается его бабушки, то едва ли он мог доставить ей большее удовольствие чем-либо еще. Видеть внука, поглощенного изучением культуры древних майя, было для нее поводом к нескрываемой гордости. По всей видимости, это увлечение Хубило и помогло ей мирно, со спокойной душой уйти в лучший мир: она могла быть уверена, что ее наследие не пропадет, но сохранится и продолжит жить хотя бы в одном из потомков. В том, что Хубило не забудет своих предков и свой народ, сомнений не оставалось.

Она умерла спокойно, с улыбкой на лице. И Хубило, как бы ему ни было жаль бабушку, не переставал благодарить судьбу за это. Донья Итцель умерла вовремя — чуть-чуть не дожив до того времени, когда бурное развитие экономики и техники, сметая все на своем пути, ворвалось в Прогресо, ее родной город. По иронии судьбы донье Итцель довелось жить в городе с таким символичным названием, хотя она несмотря на всю необратимость своих взглядов и участие в революционной борьбе, ни в коей мере не разделяла идею неизбежности и необходимости прогресса, столь бурного именно в те времена. Она признавала за женщинами право курить и право бороться за другие права Более того, в 1916 году она поддержала движение, выступавшее за разрешение в Юкатане абортов, но при всем этом до конца своих дней не желала примириться с появлением телеграфа, телефона, железной дороги и прочих достижений цивилизации, которые, по ее мнению, только забивали людям головы лишним шумом, заставляя их жить наспех и отвлекая от всего истинно важного.

В какой-то степени бабушка считала технические достижения проявлением позитивистского мировоззрения, которому следовала так называемая «группа ученых». Этой компании ничтожеств тем не менее удавалось в течение довольно продолжительного времени удерживать у власти президента Порфирио Диаса. Именно в период его диктатуры, в 1901 году, была опубликована работа врача-позитивиста Порфирио Парры «Мексика: ее социальная эволюция». Этот «научный» труд оказался неопровержимым свидетельством того, что думали столь уважаемые и утонченные представители государственной элиты о мексиканском народе. В этой книге абсолютно безапелляционно отвергалось какое бы то ни было значение индейского наследия. Оно просто отбрасывалось в сторону. При этом утверждалось, что до пришествия испанцев индейцы не умели считать больше чем до двадцати и что их познания в арифметике если и могли худо-бедно обеспечивать повседневные нужды, то уж ни в коей мере не служили научным инструментарием.

По словам Парры, у истоков мексиканской науки стояли знания, привнесенные конкистадорами, но никак не те, что были на вооружении у индейцев. Это утверждение отдавало расистским душком, не говоря уже о том, что демонстрировало невежество автора. Тем не менее донья Итцель не без основания опасалась того, что все эти достижения современной науки предадут забвению борьбу великих мексиканцев, таких как Хосе Басконселос, Антонио Касо, Диего Ривера, Мартин Луис Гусман и Альфонсо Рейес, против мрачного наследия, оставленного этой «позитивистской наукой», борьбу за возрождение «духа», за развитие гуманитарных наук, за новое обретение мексиканской реальности, наконец, борьбу за индейца.

Для нее было ясно, что главное в железной дороге — это не возможность быстро добраться куда-либо, а то, зачем это делается. Все технические новшества не стоят ломаного гроша, если их не сопровождает духовное развитие. Вот эту-то опасность ясно видела донья Итцель. Ведь несмотря на все победы, несмотря даже на революцию, мексиканцы так и не обрели более цельного понимания того, кто они такие. А живя впопыхах, все время догоняя кого-то или что-то, как можно восстановить утерянную связь с собственным прошлым? И когда теперь, в какой миг истории им суждено перестать быть теми, кем они не являются и не должны быть?

Бабушка умерла, так и не найдя ответа на свои вопросы, и Хубило, несмотря на то что ее уход на какое-то время сильно выбил его из колеи, решил не оставлять попыток разгадать тайну иероглифов. Занятия в области математики привели его к тому, что он открыл для себя календарь майя. При помощи всего тринадцати цифр и двадцати символов майя сумели описать всю мудрость, которой овладели их превосходные астрономы. Древний народ прекрасно ориентировался в небе и в пути движения планет. Майя могли не только предсказывать затмения, но и рассчитывать орбиту, по которой Земля движется вокруг Солнца, причем делали это с невероятной точностью — их расчеты до тысячных долей после запятой совпадают с теми, что производит современная наука. Как объяснить наличие подобных знаний у цивилизации, не имевшей современных измерительных приборов, у культуры, которая даже не открыла для себя колесо в качестве транспортного средства? Хубило пришел к выводу, что причиной этому была особо прочная связь, которую майя сумели установить с окружающим их миром. Сами майя использовали термин Кихап Suum для определения того, в чем именно состоит наша связь с Галактикой.

Kuxan Suum переводится как «Небесный Путь, ведущий к пуповине Вселенной». Речь идет о своего рода энергетической пуповине каждого человека, которая выходит из его солнечного сплетения, проходит насквозь через Солнце и достигает Huban-Ku, что означает «Источник жизни, находящийся дальше, чем Солнце».

Для майя Вселенная не была прерывистой, разделенной на атомы. Они верили в то, что некие тончайшие невидимые волокна осуществляют связь одних предметов с другими; иными словами, в то, что Галактика представляет собой некую резонирующую матрицу, внутри которой происходит непрерывная передача информации и знаний. Таким образом, люди, обладающие восприимчивостью, достаточной для того, чтобы поймать вибрацию предметов и их систем, могут подключаться к этому процессу обмена информацией и получать космические знания напрямую.

Конечно, когда Kuxan Suum скрывается во мраке, наша способность к восприятию резко снижается, и Солнце, даже оказавшись прямо перед нашими глазами, не в силах передать нам хоть что-либо.

Представлять Галактику в виде огромного резонатора оказалось крайне интересно. Резонировать — значит снова, повторно звучать. А звучать — значит вибрировать. Весь космос пульсирует, вибрирует, звучит и — резонирует. Где? В предметах, способных воспринимать энергетические волны.

Хубило открыл для себя, что остроконечные предметы значительно лучше принимают энергетические колебания, чем те, что по форме ближе к кругу. Благодаря этому открытию обрели логическую связь пирамиды, возведенные его предками, и вертикально установленные телеграфные столбы, которые современники стремились расположить как можно выше.

Понимание этой закономерности натолкнуло его на дальнейшие умозаключения: так, например, его угловатый на ощупь череп представлял собой мощную антенну, позволявшую воистину чудесным образом подключаться к космосу. Антенной был и его напряженный половой член, готовый в таком состоянии к неимоверно глубокому контакту с самым чувствительным резонатором мира — тем, что принадлежал телу его женщины. Отсюда понятна легкость, с какой Хубило устанавливал отношения со всеми людьми, даже на расстоянии. Ничуть не хуже устанавливал он связь и с предметами, и с сущностями куда более абстрактными, например — с числами. Возможным объяснением этого феномена может служить то, что Хубило, как всякая высокочастотная антенна, не только перехватывал малейшие, едва заметные колебания, но и начинал вибрировать с ними в унисон.

Говоря другими словами, Хубило не довольствовался тем, чтобы перехватить нужную волну, но стремился к тому, дабы погрузиться в нее и начать вибрировать на той же ноте, с той же частотой и амплитудой. Совсем как гитарная струна, которая, уловив звук струны другого инструмента, настроенного в той же тональности, начинает звучать сама, не дожидаясь прикосновений пальцев музыканта. Зазвучать в унисон — вот чего добивался Хубило, настроившись на ту или иную вибрацию, говорящую: «Я здесь, я существую». Это было своего рода ответом, его способом сказать: «Я тоже здесь, я тоже существую, и я вибрирую, звучу вместе с тобой».

Вот почему нет ничего странного в том, что Хубило так хорошо поладил с числами. За долгое время, посвященное изучению нумерологии майя, он раз и навсегда понял, что написать, например, цифру «пять» — это вовсе не то же самое, что изобразить «четыре». И дело даже не в ином наборе элементов, а в том, что каждая цифра звучала, вибрировала по-своему, как по-разному звучат все музыкальные ноты. Для Хубило, который прекрасно отличал «до», скажем, от «соль», не составляло большого труда увидеть также масть и достоинство любой перевернутой карты, положенной на стол. Это делало его невероятно удачливым игроком, но, что интересно, играл он очень редко и никогда — с друзьями. Ему казалось нечестным использовать свои способности для извлечения материальной выгоды. Исключение он сделал единственный раз в жизни. Было это в Уичапане, небольшом городке у подножия Сьерра-де-Пуэблы, где он, как обычно, заменял ушедшего в отпуск штатного телеграфиста.

Уичапан был типичным городком Тихоокеанского побережья: не проходило и дня, чтобы на него не обрушивался сильнейший ливень. Длинные козырьки свисали с крыши каждого дома, чтобы, проходя по улицам, люди имели хоть слабую защиту от дождя. Такой климат способствовал развитию в местных жителях своеобразной разновидности меланхолии, которая пропитывала их до самых костей — куда быстрее, чем вездесущая влага. Все места, где можно было собраться, располагались под крышами, и ни одно из них не могло сравниться по популярности с местной таверной. Впрочем, за те две недели, что Хубило и Люча уже провели в этом городке, у Хубило не возникло ни малейшего желания познакомиться со столь популярным у местных жителей заведением. Он предпочитал проводить любой свободный час в постели с женой, но… в один прекрасный день к нему на телеграф зашел один из самых постоянных клиентов почтовой службы в городе — молодой крестьянин по имени Хесус. Он зашел к Хубило, чтобы отправить очередную телеграмму Люпите, своей невесте, жившей в Пуэбле.

Через пол месяца Люпита и Хесус собирались пожениться. Подготовка к свадьбе шла полным ходом, и Хубило уже успел переслать невесте бесчисленное множество телеграмм, в которых ей сообщалось о дате и времени венчания в местной церкви, о том, сколько цветов и свечей будут украшать саму церковь, скольким курицам предстоит принести себя в жертву праздничному обеду… К тому же Хубило был в курсе того, сколько раз собирался Хесус поцеловать свою ненаглядную Люпиту, а самое главное — куда.

Разумеется, эти сведения поступали к нему от жениха не напрямую. Утечка столь конфиденциальной информации происходила подсознательно, и Хубило лишь, сам того не желая, получал ее, наблюдая за тем, как Хесус сочиняет телеграммы. Он стал, таким образом, своего рода непрошеным союзником в этом любовном заговоре.

Но в то утро, едва увидев Хесуса, вошедшего в помещение телеграфа, Хубило понял, что стряслось что-то ужасное. Хесус появился опустив голову, печальный и подавленный. Вода, стекавшая с полей его неснятой шляпы, залила бланки, разложенные на стойке, но он даже не заметил этого. Похоже, парню было ни до чего, даже не до минимума хороших манер. Хубило, стараясь не обращать на себя внимания, сумел отодвинуть стопку телеграфных бланков так, чтобы те не попадали под печальную капель; Хесус брал из этой стопки лист за листом, но очередной вариант телеграммы неизменно отправлялся в мусорную корзину. Не нужно было обладать особой чувствительностью, чтобы понять: Хесусу предстояло сообщить невесте весьма и весьма неприятные известия. Желая хоть как-то помочь несчастному влюбленному, Хубило тактично предложил ему помочь в составлении телеграммы и при этом сумел так расположить его к себе, что парень взял да и поделился всем, что случилось с ним накануне.

Хесус был заядлым игроком в покер и каждую пятницу ходил играть в таверну. Но в прошлую пятницу он принял фатальное решение: перенести игру на субботу, чтобы она совпала с обещанным друзьям прощанием с холостяцкой жизнью. Результат оказался ужасен. Начав играть, Хесус проиграл все. Все! Ранчо, где они с Люпитой собирались жить, деньги на свадьбу — на церковь и на банкет, на платье невесты и даже на свадебное путешествие, о котором они так мечтали.

Описывать состояние парня нет необходимости. Помимо всего прочего, проиграл он свое имущество не кому-нибудь, а дону Педро, крупному местному землевладельцу; этот человек, вдобавок к грубости, невоспитанности и нечестности, славился жадностью и умением особо изощренно пользоваться несчастьями других — и все это не считая прочих отрицательных черт характера. Хубило никак не мог понять, почему, зная все это, Хесус решился играть против него, да к тому же поставить на кон все свое имущество. Это просто не укладывалось в его голове. Хесус пытался объяснить свой поступок тем, что избежать этого было невозможно: дон Педро ни с того ни с сего подошел к их столу и спросил, нельзя ли присоединиться к игре. Отказать ему, естественно, никто не посмел.

Это было вполне понятно. Без объяснения оставалось другое: почему Хесус решил рискнуть всем, что у него было. Слушая сбивчивый рассказ парня, из которого следовало, что виной всему оказалась лишняя пара рюмок, выпитых к тому времени, Хубило мало-помалу настроился на волну страдания Хесуса и вскоре нашел ответ, который скрывался за полными слез глазами и унылыми словами проигравшего: причиной всему была слабая, почти не осознанная даже для самого Хесуса надежда на то, что ему удастся выиграть — единственный раз обыграть человека, который столько лет держал в подчинении всю его семью, порой лишая крестьян последнего куска хлеба.

Это объяснение придавало некую логику внешне абсолютно иррациональному поведению Хесуса за карточным столом в тот вечер. Теперь, когда последняя надежда была растоптана, на парня накатила волна сознания собственного бессилия. Бессилия многих поколений крестьян, терпевших всевозможные издевательства со стороны богатых латифундистов. Хубило настолько настроился на волну горя Хесуса, что сам почувствовал это бессилие, снесенные оскорбления, очередное унижение. В тот же миг он возжелал стать мстителем, которому суждено отплатить за несчастного, вынужденного теперь ломать голову над тем, как сообщить невесте, что свадьбу, которая должна была состояться через пару недель, придется отложить на неопределенное время. А ведь дело шло к тому, что в ближайшие дни Люпита и ее родственники собирались покинуть Пуэблу и направиться в Уичапан, где семья Хесуса с нетерпением ждала их приезда.

Как теперь объяснить, что произошло? Как извиняться? Хесус никак не мог найти подходящие слова. Хубило сумел убедить его в том, что отчаяние — не лучший советчик и редактор и что до тех пор, пока оно заполняет сердце, ему вряд ли удастся написать хоть одну внятную, осмысленную фразу. Ему даже удалось отправить Хесуса домой: разумеется, с обещанием тотчас же составить и отослать подобающую положению дел телеграмму.

Так он и поступил. Само собой, в его послании ничего не говорилось об отмене свадьбы, зато Люпите, от имени ее жениха, вновь сообщили, как он ее любит. Говорить что-либо еще не было смысла. По крайней мере, пока. Предстояло еще многое сделать, но дело Хесуса вовсе не представлялось Хубило неразрешимым. Единственное, что требовалось, — это время, а именно его-то и было в обрез. Поэтому Хесус, не тратя ни минуты даром, тотчас же принялся строить планы восстановления справедливости.

Среди тех немногих черт, что Хубило не мог терпеть в людях, было злоупотребление властью или силой. За то недолгое время, пока он пробыл в городке, ему уже стали известны многие неблаговидные поступки, совершенные доном Педро. Знал он и не об одной обесчещенной помещиком девушке, и о том, как тот нещадно эксплуатирует крестьян, как без стыда обворовывает их при расчетах, равно как и о том, что тот жульничает, организуя петушиные бои и, как теперь выяснилось, играя в покер.

Хубило так разозлился, что, даже будучи едва ли не самым миролюбивым человеком на свете, уже всерьез пожалел о том, что этому самому дону Педро удалось пережить революцию. Вот было бы здорово, если бы восставшие, пользуясь всеобщей сумятицей, влепили ему пулю в лоб! Таким образом они оказали бы изрядную услугу обществу и к тому же избавили бы Хесуса от лишних страданий. Но — ввиду явного упущения со стороны революционеров — за дело предстояло взяться самому Хубило. В уточнении планов мести прошла рабочая неделя, настала суббота — вечер покера в таверне.

В восемь ноль-ноль он появился в зале и прямиком направился к столику дона Педро. Играть Хубило был готов на свои сбережения и зарплату, полученную за последний месяц. Дон Педро встретил его с распростертыми объятиями, словно какой-нибудь вампир — пятнадцатилетнюю девушку. В Хубило он явно видел очередную возможность сорвать деньжат по-легкому. Хубило почти мгновенно вычислил, каким образом дон Педро устанавливает свои правила за столом. Если первая сданная ему карта оказывалась тузом, всем остальным надеяться было уже не на что. Дон Педро начинал взвинчивать ставки, вынуждая таким образом небогатых партнеров отказаться от игры. Остаться и вести игру по-крупному — на это хватало азарта и силы духа совсем у немногих.

Вдобавок ко всему дон Педро был игроком не только очень искусным, но и невероятно везучим. Если у кого-то из соперников выстраивалась на руках тройка, он перебивал ее другой — более высокого достоинства. Если кто-то ухитрялся выстроить каре, дон Педро перекрывал его флешем. В тех редких случаях, когда ему действительно не везло, он прибегал к испытанному средству — блефовал, поднимая ставки до сумм, рисковать которыми большинство из его партнеров не могли себе позволить. Разумеется, доверия к его словам никто не испытывал, однако все предпочитали оставаться при своих сомнениях, но и при деньгах. Проверка комбинации, имевшейся на руках у дона Педро, могла обойтись слишком дорого, потому как к моменту, когда следовало открывать карты, на кону оказывалась сумма, равная целому состоянию одного из игроков, весьма, впрочем, скромная для второго.

Дон Педро не любил проигрывать и потратил немало усилий на то, чтобы овладеть всеми приемами, помогающими выигрывать. Прибегал он к ним умело, в зависимости от складывавшейся обстановки. Более того, он внимательно следил за каждым движением, за малейшим изменением в поведении своих оппонентов. Если человек хотя бы на миг выказывал сомнение или нерешительность перед тем, как уравнять ставку, дон Педро делал вывод о том, что у него на руках не больше захудалой пары, и старался тотчас же воспользоваться ситуацией. Если противник равнял ставки решительно — следовало поостеречься, вполне возможно, неплохой комбинации у него на руках. Если же тот выставлял фишки на стол не только не раздумывая, но даже перебивал его ставку, дон Педро не рисковал и предпочитал пропустить игру. Вот так просто. Не рисковать и не заигрываться, просчитывать каждую ставку — вот нехитрые правила, следуя которым дону Педро удавалось почти всегда выигрывать и лишь изредка оставаться при своих деньгах.

Ловко управляясь с цифрами, Хубило позволил дону Педро обыграть себя несколько раз — даже при том, что у него на руках порой оказывались лучшие карты. Ничего, ночь предстояла длинная, и Хубило хотел, чтобы дон Педро поверил в легкую победу. Так и получилось: где-то через час игры дон Педро пребывал уже в полной уверенности, что его противник — весьма посредственный игрок и расправиться с ним будет совсем не сложно. Тем временем Хубило стал потихоньку менять ритм игры. Он воспользовался тем, что сдавать выпало Сесару, местному аптекарю, сидевшему слева от него. При таком раскладе Хубило имел возможность почувствовать, что ему выпало. Настал черед сдачи пятой карты — последняя возможность для дона Педро заказать ставку. На столе перед каждым из игроков лежало по четыре карты — три открытые и одна вверх рубашкой. У дона Педро были открыты валет, восьмерка и тройка, закрытым же оставался еще один валет. У Хубило были девятка, семерка и король открытыми, и еще один король — закрытым; следовательно, его пара была сильнее, чем у дона Педро, о чем тот наверняка знать не мог. Чтобы выяснить это обстоятельство, дон Педро поднял ставку, ожидая, что, будь у противника на руках два короля, он тотчас же постарается перебить его ставку. Хубило не стал этого делать. Если бы дон Педро понял, что у соперника на руках лучшие карты, он того и гляди вышел бы из игры, а вот как раз этого Хубило хотелось меньше всего. Он мечтал разбить противника наголову и знал, что второго шанса у него не будет. Поэтому Хубило ограничился тем, что уравнял ставку, да и то предварительно изобразив сомнения и нерешительность. Для дона Педро такое поведение противника послужило сигналом о том, что у того на руках, скорее всего, какая-нибудь пара девяток — курам на смех!

Дон Педро успокоился. Сумма на кону стояла уже не маленькая, и он твердо вознамерился унести ее сегодня всю без остатка. Перед сдачей последней карты дон Педро открыл свою пару, рассчитывая, что Хубило не станет рисковать и откроет свои девятки. Тот же, к удивлению противника, оставил своего короля закрытым, чем вынудил Сесара сдать еще по одной карте. Хубило был уверен в том, что ему достанется еще один король, а дону Педро — очередной валет, что, впрочем, уже не имело большого значения — три его короля в любом случае были сильнее любой взлетной тройки. Когда Сесар положил на стол последнюю карту, среди зрителей послышались перешептывания и удивленные возгласы. Король величественно, как в замедленной съемке, лег на стол под бесстрастным взглядом дона Педро. По всем его расчетам, у Хубило была на руках пара девяток, открыл же он двух королей. Это дону Педро совсем не понравилось. Хубило, того и гляди, грозил уйти из-под его контроля Вынув изо рта сигару, он неспешно придвинул к себе свою последнюю карту и так же, не торопясь, посмотрел ее. У него едва не вырвался вздох облегчения, а на лице расплылась торжествующая улыбка, когда он увидел, что получил третьего валета. Балетная тройка! А это значит, что он выиграл! Имея пару королей, противник мог бы и поднять ставку, но он этого не сделал и предпочел спасовать. У дона Педро участился пульс. Он, уже уверенный в победе, лихо поднял ставку на девяносто песо. Хубило только того и ждал. Он спокойно уравнял ставку и, к удивлению дона Педро, еще и перебил ее на двадцать песо — все остававшиеся у него деньги. Дон Педро решил, что Хубило по неопытности слишком рассчитывает на две свои карты и не предполагает вполне очевидной вероятности того, что у противника запросто может оказаться полноценная тройка. В общем, он преспокойно уравнял ставку и уже в качестве формальности поинтересовался:

— Ну, и что мы имеем?

На что, как гром среди ясного неба, прозвучал ответ Хубило:

— Три короля.

Дон Педро не был сломлен проигрышем. Наоборот, эта столь редкая для него ситуация подхлестнула его. Красный от злости, он сосредоточился и, используя все свои знания, приемы и опыт, навалился на Хубило изо всех сил. Если Хубило делал ставку, он пропускал ход. Когда же, напротив, ставку делал дон Педро, у Хубило как назло оказывались на руках хорошие карты, и он продолжал игру. В общем, мало-помалу дон Педро отыграл все то, что было так неожиданно проиграно.

У Хубило игра пошла плохо, он стал нервничать. Сколько он ни пытался сосредоточиться, ему уже не удавалось определить, какая карта шла к нему, а уж тем более — какие были на руках у дона Педро. Объяснения происходящему он не находил, но было ясно, что волшебная связь с числами оборвалась, и играть ему приходится вслепую. Ладони его взмокли, зато во рту пересохло. От выигрыша не осталось и следа, и вскоре он уже проигрывал свои последние запасы. На столе у него лежала пара семерок. Дон Педро открыл только одиночные карты. Сдали по последней. Хубило не повезло, он остался со своими двумя семерками. Ему оставалось только ждать, пока дон Педро увидит свою последнюю карту и сделает ставку, что позволит предположить, насколько она оказалась для него удачной. До этого момента у дона Педро не было никакой комбинации, но карты его были сильнее, чем те, что лежали перед Хубило. А значит — любая образовавшаяся пара обеспечивала дону Педро победу. Посмотрев последнюю карту, дои Педро уверенно заявил:

— Ставлю весь ваш остаток.

Хубило засомневался. Прочие игроки давно ушли из-за стола, и если он не согласится со ставкой, то никто уже не узнает, что за карты оказались на руках у его соперника. С другой стороны — дон Педро делает ставку на все оставшиеся у Хубило деньги! За километр было видно, что землевладелец старается оставить противника нищим: он ведь наверняка знал, что деньги, последние в этой игре, являются и последними сбережениями небогатого телеграфиста. Хубило мысленно пытался подсчитать все варианты, при которых он мог выиграть. Велика была вероятность того, что дон Педро блефует, но единственный способ выяснить это — согласиться с его ставкой, потому что всякая способность связываться напрямую с людьми, вещами и цифрами, казалось, была потеряна раз и навсегда. В общем, он уравнял ставку — лишь затем, чтобы с болью в сердце обнаружить в руках дона Педро взлетную пару. Словно ледяная волна окатила Хубило с ног до головы. Он проиграл все. ВСЕ. Ставить больше было нечего. Дон Педро, собрав тем временем при читавшиеся ему фишки, не выпуская сигару изо рта, сказал:

— Большое спасибо, дружище. Похоже, вам больше нечего ставить?

— Увы…

— А что вы скажете о вашем симпатичном «паккардике»? Не хотите сыграть на него?

Хубило как обухом по голове ударили. Да, они с Лючей действительно приехали в этот город на машине, но у него и в мыслях не было поставить «паккард» на кон хотя бы потому, что тот ему вовсе не принадлежал. Это был свадебный подарок тестя и тещи. Семья Лючи была весьма богата, и подарок, помимо демонстрации добрых чувств к новобрачным, имел целью облегчить «сокровищу», доставшемуся Хубило, поездки по «медвежьим углам», куда загоняли семью телеграфиста его постоянные командировки. Машина стоила примерно три с половиной тысячи песо.

Неожиданно легко для самого себя Хубило заявил:

— Идет! Машина так машина!

Дон Педро улыбнулся. С тех пор как Хубило и его красавица жена появились в городе, землевладелец едва не умер от зависти. Это страстное чувство вызывали у него как машина, так и женщина. По мнению дона Педро, возжелавшего обладать обеими, Хубило не заслуживал ни той, ни другой. И вот телеграфист сам предоставил ему возможность воплотить в реальность одно из этих желаний.

Дон Педро стал быстро мешать карты, но тут Хубило после небольшой паузы прервал его, сказав:

— Только в покер я больше играть не буду. Не везет сегодня. Я ставлю машину плюс ко всему, что есть на столе, но ставлю на победу Кида Ацтека в бое за звание чемпиона мира во втором полусреднем весе, который проходит сегодня в Мехико.

Дону Педро это предложение показалось весьма соблазнительным, но, приняв его, он утрачивал контроль над ситуацией. Никакие его хитрости, никакие уловки не могли повлиять на результат. Все зависело от слепого случая. Но в ту ночь ему так везло, никогда еще он не выигрывал так красиво столь крупную сумму… В общем, дон Педро, почти не колеблясь, принял пари. Сложность была всего одна, и заключалась она в том, что репортаж об этом бое по радио не передавали, и единственной возможностью узнать результат было дождаться утра, когда в город привозили свежие газеты. Так как было уже далеко за полночь и до рассвета оставалось всего несколько часов, Хубило предложил пересчитать находившиеся на столе деньги — целое состояние, как оказалось, — и всем вместе пойти на станцию, чтобы там уже дожидаться утреннего поезда, этого своего рода средства распространения массовой информации. Взяв газету из первой же пачки, они выяснят, кто выиграл, отдадут победителю деньги — и дело с концом.

Все присутствовавшие, включая и дона Педро, с готовностью согласились с предложенным планом и вместе отправились на железнодорожную станцию. По дороге компания обсуждала это необычное пари, звучали самые разные комментарии, кто-то восторгался идеей, кто-то — рисковостью игроков, а кто-то даже пытался предугадать окончательный исход Не было там ни одного человека, не желавшего победы Хубило, большинство ненавидели дона Педро лютой ненавистью, а оставшимся не хватало самой малости, чтобы воспылать к нему тем же чувством. Сам же Хубило в основном молчал. Он чуть поотстал от компании, чтобы покурить в свое удовольствие. Взгляд его был прикован к горизонту, руки засунуты в карманы. Товарищи по игре с уважением отнеслись к его праву на одиночество, полагая, что его, наверное, раздирает сейчас на части неуверенность, схожее с пыткой ожидание в неведении. Никому и в голову не могло прийти, что в эти минуты страдания Хубило были совсем иного рода: его мучили угрызения совести.

Чучо, друг детства Хубило и коллега по работе, жил в Мехико и был большим любителем бокса. Он посмотрел матч, а позже сообщил Хубило результат по телеграфу. До того, как тот вышел с работы и направился в таверну. Итак, заключая пари, Хубило уже знал, кто победил на ринге. Ставка была стопроцентно верной. И вот теперь чувство вины сжигало его. Нет, дело было не в том, что дон Педро не заслуживал тарелки каши, сваренной по его же рецепту, а в том, что Хубило нарушил тайну пересылки информации, которую всем телеграфистам полагается свято чтить. Единственное, что хоть как-то могло утешить его, — это то, что у Хесуса и Люпиты теперь будут деньги на свадьбу, да еще то, что Люча, его супруга, когда он наконец явится домой уже утром, сможет потребовать с него отчет только о том, где он пропадал, но не о том, куда он подевал их «паккард».

Накатившее на него уныние не позволило ему порадоваться вместе со всеми, послушать радостные возгласы знакомых, с должным рвением принять их поздравления. А между прочим, всеобщая радость была такова, что победителя подняли на руки и чуть было так и не понесли домой. Единственный, кому не пришелся по душе выигрыш Хубило, был, разумеется, дои Педро. Прочитав газету, он развернулся и пошел прочь, матерясь во весь голос.

Он не умел проигрывать. Учиться этому ему особо не приходилось, а переучиваться в пятьдесят лет уже достаточно сложно. Мысленно он поклялся когда-нибудь отомстить обидчику.

Взгляд, который дон Педро бросил на Хубило перед тем, как уйти со станции, красноречиво свидетельствовал, что у того появился заклятый и беспощадный враг — на всю жизнь. Но Хубило не стал придавать этому значения. Через две недели его собирались перевести в Патцкуаро, и он надеялся, что судьба больше никогда не сведет его с доном Педро. Ему не суждено было знать, что у судьбы имелись на их счет другие планы. Впрочем, в тот момент он не был способен думать о чем-либо, кроме того, чтобы побыстрее оказаться в объятиях Лючи. К тому же он страшно устал и хотел поскорее забыть об этой ночи, вернуться к привычной жизни, но… было уже поздно. Эта ночь стала водоразделом, поворотным пунктом всей его жизни.

Кое-кто из собравшихся намекнул на то, чтобы отправиться на открывшийся уже рынок и поесть козлятины, свежезажаренной на открытом огне, да пропустить по рюмочке — просто чтобы отпраздновать его победу. Но Хубило было не до того, он как мог вежливо извинился перед приятелями и поспешил удалиться. Отпраздновать? А что ему праздновать-то? Победу? Так разве это победа? Сам себя Хубило ощущал проигравшимся вчистую.

Проиграл он многое: пропала его связь с числами, себя самого он подвел, оказавшись никуда не годной приемной антенной. На благородное имя телеграфиста легло пятно позора. Рухнуло всё. все важнейшие победы и достижения его жизни. Теперь даже солнце — и то не могло согреть его. И это вовсе не было просто метафорой. Мелкий дождик, «чипи-чипи», как называли его местные жители, потихоньку поливал улицы городка. Шума от него не было, но мешал он от этого не меньше. Морось, висевшая в воздухе, как нельзя лучше соответствовала настроению Хубило. У него болело все тело, до костей, но еще сильнее — душа. А затянутое тучами небо лишало его последнего средства, что могло бы облегчить его участь. Для Хубило огромным наказанием была невозможность видеть солнце, подключиться к его теплу, окунуться в его согревающие лучи.

Неожиданно, словно небо сжалилось над ним, облака расступились и позволили первым солнечным лучам коснуться земли. Хубило тотчас же остановился, чтобы, не торопясь и не отвлекаясь, встретить чудо рассвета. Вот уже много лет такая встреча солнца была для него своего рода ритуалом. Бабушка научила его этому, и он старался строго следовать заведенному порядку, да так, что чувствовал себя не в своей тарелке, если с утра не получал благословения небесного светила.

Хубило поднял руки к небу и привычно поприветствовал восходящее солнце, но на этот раз не было ему ответа. Солнце отказалось говорить с ним. Хубило понял, что таково будет его наказание. Не подобало ему использовать свои способности медиума и передатчика для столь мелкого и ничтожного занятия, как игра в карты. Нельзя и пользоваться полученной по секрету информацией для своей личной, к тому же материальной, выгоды. Но тем не менее он почему-то чувствовал, что назначенное ему наказание излишне сурово. Нет, он признавал и осознавал свои ошибки, был готов отвечать за содеянное, но — не в такой же степени! Впервые в жизни он просто ошибся. Все эти толкования неполадок в коммуникации, все предположения, касающиеся степени вины, не имели ничего общего с реальностью.

Солнце вовсе не отказывалось говорить с ним и уж никак не собиралось наказывать его. На самом деле все обстояло так: Земля попала под воздействие атмосферных явлений, причиной которых является изменение солнечной активности. Когда на Солнце появляются видимые даже с Земли пятна, происходят возмущения в электромагнитном поле нашей планеты, в результате чего затрудняется прием радиосигналов, нарушается их передача. В том, 1937-м, году Солнце находилось на пике активности, и не стоило ожидать, что каждая попытка Хубило установить связь со светилом увенчается успехом. По этой же причине он не мог перехватить сигналы, подаваемые мыслями дона Педро во время игры; она же мешала ему до конца понять Лючу, женщину, отмеченную магнитом севера, страдавшую, как никто другой, при появлении пятен на Солнце.

Знай он тогда об этом — и многие проблемы решились бы сами собой. В первую очередь он понял бы, что иногда одного лишь желания, одной доброй воли мало для того, чтобы установить надежную связь с космосом; что из-за появления солнечных пятен порой повисает какой-нибудь не подключенный ни к чему провод, остается неустановленной какая-либо связь, а то или иное не нашедшее своего адресата желание превращается в яркую вспышку метеорита, перечеркивающую небо.

К сожалению, Хубило узнал обо всем этом много позднее, когда проходил курс дополнительной подготовки для работы оператором радиоаппаратуры в Мексиканской Государственной авиакомпании. Зато ему, к счастью, не пришлось ждать столько лет, чтобы понять: способность получать не высказанные вслух сообщения не пропала, не исчезла навсегда. Там, в Веракрусе, рядом с морем, рядом с Лючей, рядом с его предками-майя он вновь обрел этот дар. Танцуя дансон, он уловил послание. Исходило оно от его жены. Отправлено оно было посредством едва заметного движения бедер, и Хубило не только сумел принять его, но и прочитал абсолютно безошибочно. Какое же это счастье, когда ничто не мешает передаче и приему! Как здорово, когда едва уловимое «клик-клик» отзывается искрой понимания в сознании того, кому оно адресовано. Эти мгновения — сравнить их, поставить вровень можно только с оргазмом. Бедра Лючи, двигаясь в ритме и темпе, задаваемом музыкой, словно твердили мужу, отстукивали ему этакой азбукой Морзе:

— Я люблю тебя, Хубило… Я хочу тебя… Люблю… Хочу…

В этот миг мир был совершенен; ничто не могло нарушить их единства. Жар тропического вечера, музыка, соло на трубе, сердца, бьющиеся в унисон, попадающие в резонанс желания…

— Я… хочу…

— Чего желаете, дон Хубило? Хотите, чтобы я измерила вам давление?

— Хочу…

— Нет? Хотите, я подниму вам голову?

— Хочу…

— Нет? Может быть, подать вам судно? Или нет — хотите воды?

— Хочу… тра-хать-ся!

— Ай, дон Хубило! Ну вы и проказник! Разве так можно? Давайте-давайте, вот мы снова засыпаем, глазки закрываем, ну… Что? Включить вам музыку?.. Ну хорошо, только негромко и ненадолго. А то вы опять не выспитесь, а ведь завтра к вам гости придут, и вы должны быть в форме…