— Что, дочка, дождик на улице?

— Нет, папа, это я пытаюсь вбить в стену гвоздь, чтобы повесить фотографию, ту, что подарила нам Лолита.

— Ой, дочурка, неужели ты думаешь, что я уже не способен отличить стук молотка от звука падающих капель? Не хватало мне еще вдобавок ко всему оглохнуть.

Льювия высовывается в окно и замечает, что на улице действительно пошел дождь. Вот только он такой слабый и капли такие мелкие, что ни о каком шуме и речи быть не может.

— Ну да, в самом деле — дождь… Как ты догадался?

— Увидел капли, и все.

Льювия смеется отцовской шутке; она знает, что он давно ослеп.

— Нет, правда, откуда ты знаешь?

— Все просто. Нужно только прислушаться хорошенько.

— Ты услышал, как падают эти капли? Невероятно! Нет, нужно подождать, пока дождь пойдет сильнее, а так — невозможно.

— А ты и не пытаешься. Попробуй — раз, другой. Постепенно научишься слышать намного больше, чем привыкла. Я начал с того, что стал прислушиваться к тому, как звучит мое собственное тело, потом — дом, после очередь дошла до ближайших кварталов. А теперь я могу слышать даже то, что говорят звезды.

— Правда?

— Честное слово, Льювия, я не шучу.

— Посмотрим-посмотрим… Вот скажи, о чем сейчас говорит Полярная звезда?

— Именно сейчас?

— Да.

— Э-э… что-то не слышно… Да это ты со своим молотком — глушишь все нормальные звуки.

Отец с дочерью смеются вместе. Льювия с каждым днем все с большим удовольствием разбирает «телеграммы», отстукиваемые ей отцом. Она уже так навострилась разбирать сигналы на слух, что компьютер ей почти не нужен.

— А чтобы ты не подумала, будто я тебя обманываю, давай проведем эксперимент: ты задумываешь вопрос и настраиваешься на то, чтобы связаться с какой хочешь звездой. Словно она действительно слушает тебя. Ответ придет почти мгновенно. А если ты его не услышишь — я его тебе передам.

— Любой вопрос? О чем захочу?

— Да.

— Сдается мне, что нет нужды обращаться к звездам, чтобы узнать, почему мама на фотографии беременна. Кого она ждет? По-моему, на этот вопрос ты можешь ответить сам.

— Что еще за фотография?

— Да все та же. Та, которую я сейчас вешаю на стену.

— Тогда это Рамиро, твой брат.

— Его звали Рамиро? Что с ним случилось? Почему мне никто не рассказывал о нем? Никто, никогда!

— Неужели? Ах вот как…

* * *

Хубило вернулся домой как раз вовремя, чтобы услышать от Хуана, своего шурина, новость: Люча только что родила. Мальчика. Хуан, медик по профессии, давно практиковал в качестве лечащего врача их семьи; он взял на себя и труд принять роды у Лючи. Не все прошло гладко, но, слава богу, закончилось хорошо. Хубило вошел в комнату жены и опустился на колени перед ее кроватью, чтобы поцеловать руку Лючи. Та только отвернулась. Ей не хотелось его видеть, она так от всего устала! Было четыре часа утра, а Хубило только-только вернулся домой, и в каком виде… Когда должен был родиться Рауль, их первенец, Хубило ни на шаг не отходил от жены, сейчас же ей пришлось выдержать это испытание без поддержки самого близкого человека. Нет, одна она не осталась: с нею были ее мать и брат-врач, но все это было не то. Хубило стал просить у Лючи прощения, но в ответ лишь две слезы скатились по ее щекам. Больше всего ее расстроило то, что теперь вся ее семья узнает о запое Хубило. Она прикладывала все усилия, чтобы родственники оставались в неведении относительно их жизни в последнее время. Единственное, что ей не удалось скрыть от них, — это увольнение Хубило. Это стало известно всем — хотя бы из-за того, что тому предшествовало. Лючу оставили на работе благодаря вмешательству тех же знакомых, которые ее туда устраивали, но она-то прекрасно понимала и другую причину, по какой дон Педро даже после такого скандала охотно согласился видеть ее рядом с собой, пусть даже в качестве секретаря.

Оставшись на работе одна, Люча почувствовала себя уязвимой и абсолютно беззащитной. Тем не менее увольняться ей смысла не было, и она это прекрасно понимала. До декретного отпуска ей оставалось отработать считанные недели, а потом, оформив все документы, она могла три месяца получать ту же зарплату, сидя дома с детьми и с Хубило. А уж за это время они как-нибудь сумеют решить проблему с его работой. Она пошла на такую жертву ради благополучия своей семьи и рассчитывала на то, что Хубило оценит ее поступок и поддержит ее в это трудное время. Но все пошло не так, как она хотела…

Первым побуждением Хубило после скандального случая с доном Педро было уволиться вместе с женой, не медля ни дня. Поскольку Люча воспротивилась этому, он был вынужден приготовиться потерпеть, чтобы не оставлять ее одну, чтобы защищать, огораживать от липких взглядов дона Педро. Впрочем, терпеть пришлось недолго: дон Педро постарался, и уволили Хубило практически сразу же.

Эти месяцы стали для Хубило сущим адом. Он очень переживал из-за своего увольнения. Его ударили по самому больному месту, и ударили дважды: во-первых, лишив любимой работы и зарабатываемых с ее помощью денег, а во-вторых, заставив мучиться по поводу того, что он оставил жену без защиты и опеки на той же работе. Умом он понимал, что ей действительно стоит сжать зубы и потерпеть до получения декретного отпуска, но все объяснения мало успокаивали его.

Он чувствовал себя неполноценным мужчиной, осознавая, что сам сидит дома, а его беременная жена — работает! Да в каких условиях — рядом с самим доном Педро. Ему становилось плохо от одной мысли о том, что они могут находиться друг возле друга. Ревность начала сжигать его изнутри. Он чувствовал себя ограбленным, лишенным самого дорогого, что у него было, словно какое-то неведомое чудовище вырвало у него одно легкое или отрезало уши. Нет, словно с него содрали кожу, а в голову, в мозг насыпали сухого льда!

Он не мог спать, не мог есть, не мог думать — ему все мешало, все раздражало. Будто прямо в теле у него прожгли большую сквозную дыру, и края раны еще продолжали тлеть. Не было ему ни секунды покоя. Его мозг, словно проигрывая поцарапанную пластинку, показывал ему вновь и вновь то, что ни на миг не удавалось забыть: дона Педро, тянущего руку к его жене. Это ничтожество, это средоточие всех пороков и бед, этот мерзавец, отличившийся во времена чингады[12], — осмелился протянуть свои грязные лапы к тому, что было для Хубило свято, — к телу его жены! ЕГО ЖЕНЫ. Это было осквернением его храма, его богини, величайшей любви его жизни. Он прекрасно понимал, что Люча не виновата; но ему все равно тяжело было видеть, как она — слишком спокойно, по его мнению, — каждое утро уходит на эту проклятую работу. Это просто бесило его, он злился на Лючу, разумеется, на дона Педро, на весь мир и при этом прикладывал огромные усилия, чтобы его близкие ничего не замечали. Он искренне пытался оставаться заботливым, как раньше, и даже прикидывался по-прежнему веселым, но в глубине души все понимали, что он уже не тот, что его смех скорее походил теперь на плач или на крик отчаяния. В первые дни, проводив Лючу на службу и собрав Рауля в школу, он снова шел в спальню и ложился в постель, еще хранившую тепло и аромат его жены, и старался думать о чем угодно, лишь бы не о доне Педро, чтобы не сойти с ума окончательно. Он пытался слушать «Южные песни» — свою любимую передачу — и не мог. Музыка, доставлявшая ему раньше столько удовольствия, теперь раздражала его, напоминая о том, другом Хубило, который так мечтал сам стать музыкантом. Он выключал радио и пробовал заняться чем-то другим.

Без Рауля и Лючи дом казался пуст и безмолвен. Хубило бродил по комнатам, затем выходил на улицу, покупал в ближайшем киоске газету и возвращался домой читать ее. Он садился в гостиной, где было слышно лишь тиканье настенных часов, висевших в столовой. Это «тик-так» захватывало весь дом. Хубило никуда не мог деться от этого звука, как не удавалось ему избавиться и от мыслей о том, что в эту минуту происходит там, на его бывшей работе. Каждые пятнадцать минут часы проигрывали мелодию, а о наступлении нового часа оповещал своеобразный колокольный звон.

Хубило было нетрудно представить, что происходит в Управлении в девять, десять часов, в полдень. Он словно наяву видел Лючу, встававшую из-за стола и уходившую по коридору, Чучо, разворачивавшего газету, Рейеса, наливавшего себе кофе, или пудрящую нос Лолиту.

Хуже всего было, когда он представлял себе, чем сейчас занимается дон Педро. Его мысли мгновенно цеплялись за то, о чем он старался не думать, и пытка возобновлялась. Он рисовал в воображении, как дон Педро открывает дверь своего кабинета и требует, чтобы Люча вошла к нему, потому что он собирается продиктовать ей письмо. Он видел, как та встает из-за стола и, аккуратно ступая, чтобы не споткнуться, идет, куда приказано, под сальным взглядом дона Педро, нацеленным на ее бедра. А под конец он видел торжествующую улыбку, которая расплывалась на лице директора перед тем, как тот затворял дверь. И он, Хубило, сидя дома, ничего не мог сделать, никак не мог помешать этому кошмару! Невозможность видеть Лючу, быть рядом с нею сводила его с ума, а сознание собственного бессилия переполняло злостью.

Жизнь не могла подкинуть ему более страшного наказания, чем сделать зрителем, наблюдателем за происходящим со стороны. Самое же страшное заключалось в том, что ревность, именно ревность не позволяла ему трезво посмотреть на вещи и разобраться в ситуации. Она полупрозрачной пеленой опускалась ему на глаза и, словно в театре теней, превращала реальность в мир чудовищ и привидений — огромных, внушающих ужас, неуязвимых. Не успевала по ту сторону экрана появиться чья-то рука, как по эту сторону зритель уже видел крокодилью пасть. Театр теней существует только в полумраке. Чтобы избавиться от наваждения, нужно было вновь обрести связь с Солнцем, а это Хубило как раз и не удавалось. Избавиться от ревности, увидеть свет! Свет и свою Люс-Марию[13]! Ведь встреча с Лючей изменила всю его жизнь не менее решительно, чем появление электрического освещения изменило жизнь всего человечества.

Возможность превращать ночь в день стала одним из главных достижений и событий века. С этого времени лампы и прочие приспособления, использующие электрическую энергию, на глазах изменили жизнь людей, особенно в больших городах.

Появление радио подарило многим мексиканским семьям новых родственников. Так, семья Чи состояла из Хубило, Лючи, Рауля, Августина Лары и Гути Карденаса. Когда отключали свет, семья как будто распадалась, в ней оставались лишь Хубило, Люча и Рауль. Но когда из дома уходили жена и ребенок, Хубило чувствовал себя куда более одиноким, чем когда выключалось электричество. Одиночество и тишина — это было для него невыносимо.

Но страшнее всего было даже не ощущение брошенности, не то, что Люча не поддержала его в момент выбора, но продолжала работать в Управлении, а то, что делала она это так, будто ничего не случилось: словно дон Педро не пытался дотронуться до ее груди, словно в ответ на это оскорбление Хубило не ударил его, словно тот, в свою очередь, не отомстил за оплеуху, уволив обидчика, и теперь, оставшись с жертвой один на один, мог безнаказанно оскорблять ее — пусть даже одними нечистыми взглядами. То, что Люча делала непроницаемое лицо и вела себя так, будто все происходящее абсолютно естественно, с его точки зрения было достойно упрека и осуждения. Поведение Лючи делало ее соучастницей этого грязного действа. Хубило никак не мог смириться с тем, что его жена, равно как и товарищи по работе, все как один готовы терпеть любые издевательства, любую несправедливость — и все ради того, чтобы не потерять работу. Но почему? Неужели действительно нет другого выхода? Неужели невозможно заработать себе на жизнь, не жертвуя при этом собственным достоинством?

Неужели никто из них не замечает, что дон Педро — без денег и должности — никто? Неужели они не видели, как он от одного удара скатился мешком по лестнице? Неужели это ничтожество способно наводить такой ужас, что все готовы унижаться перед ним, молчать и терпеть любые его издевательства?

В такие минуты ему очень недоставало присутствия бабушки. Да, именно доньи Итцель, которая славилась ясным, аналитическим складом ума и была непримиримым борцом со всяким неравенством. Будь она жива, ее стараниями коллектив уже взбунтовался бы и поставил кое-кого на место.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Хубило старался думать о том, что сказала бы бабушка — яростная противница технического прогресса, — доживи она до сего дня, когда этот прогресс, подсознательно внушавший ей такой страх, проник везде и всюду, в самое сердце домашнего очага. Почти в каждом доме уже были радио и телефон. А только недавно запатентованное телевидение уже стало многим доступно, и люди давились в очередях, чтобы быстрее других заполучить этот диковинный аппарат, позволявший передавать изображение на расстоянии.

Убедившись в том, что ее страхи абсолютно обоснованны и что прогресс оказался вовсе не так безобиден, как ей пытались втолковать, бабушка наверняка узрела бы главную опасность в том, как владелец радиостанции определял, что именно услышат радиослушатели, а хозяин телекомпании — что полагается видеть телезрителям. Этот контроль над средствами распространения информации логично перетекал в контроль над самой информацией, а следовательно — в возможность управлять общественными мнением.

Между прочим, сам Хубило тоже не был безгрешен в этом отношении. Он всю жизнь занимался тем, что исправлял и дополнял чужие сообщения, с одной лишь разницей — делал он это с единственной целью: наладить отношения между людьми. В отличие от него, кто-то посвящал свое время и силы тому, например, чтобы подключить к прогрессу тех, кто оставался от него в стороне; и это, увы, всего лишь с корыстной целью — навязать этим «облагодетельствованным» такой образ жизни, где все оценивается, продается, покупается, используется, пока это возможно, а затем безжалостно выбрасывается.

Хубило легко мог представить себе, как бабушка, вынув изо рта сигару, криво усмехается и цедит сквозь зубы:

— Хубило, я тебя не узнаю! В чем дело? Почему ты соглашаешься с тем, что человек, который плевать хотел на связь и связистов, становится директором телеграфного Управления? Того и гляди, я умру, а дело останется нерешенным. Не хватало еще, чтобы мы, совершившие революцию ради того, чтобы Мексика стала лучше, гнили в земле, а эти, с позволения сказать, «попутчики» пользовались плодами нашей победы! Почему ты позволяешь твориться несправедливости? У тебя что — кишка тонка? Как ты можешь допускать, что этот мерзавец находится рядом с твоей Лючей, а ты тем временем сидишь на скамейке в парке и жалуешься сам себе на судьбу? Не будь тряпкой! Ты же мужчина, сделай что-нибудь!

Но что, что он мог сделать? Заставить Лючу уволиться с работы? Но она не ребенок, которому можно приказать, потребовать поступить именно так, а не иначе. А кроме того, Хубило не видел для себя реальной возможности прокормить семью в такой ситуации. Если бы еще в детстве ему не втемяшилось в голову стать телеграфистом, а не юристом или врачом, он не оказался бы сейчас в положении, когда уволивший его начальник командовал абсолютно всем телеграфным хозяйством по всей стране. Другой профессии у Хубило не было, год от года развивались новые средства связи, штат телеграфистов сокращался с каждым днем, и найти новую работу было неимоверно трудно. Он жаждал вызволить Лючу из кошмара, в котором она существовала, но даже примерно не мог себе представить, когда и как сможет это сделать. Вынужденный признаться себе в том, что семья существует на ее зарплату, он ощущал себя абсолютно неполноценным человеком.

К счастью, его приработок в авиакомпании не пострадал, и эти деньги как-то примиряли его с жизнью, облегчая горечь поражения. Если бы не это, он давно вскрыл бы себе вены.

Была ли эта беда предопределена свыше? Положение, в котором он оказался, — было ли оно предначертано ему загодя? Неужели, как и все, что происходит вокруг, это элемент общего космического порядка? В том районе, где жил и который так любил Хубило, все шло в согласии с естественным, священным порядком вещей. Монашки шли в церковь в одно и то же время. Часы на здании Музея геологии пунктуально оповещали округу о наступлении нового часа. Булочки в «Ла Розе» вынимались из печи ровно в семь, а в час пополудни, независимо от погоды, даже в грозу и ураган, доктор Атль выходил на ежедневную прогулку. Женщины выливали на тротуары около домов по нескольку ведер воды, тщательно терли тряпками, и лишь после этого дети выходили из домов и шли в школу. Точильщик приезжал на велосипеде всегда в одно и то же время и вставал только в раз и навсегда определенном месте. Все и вся жили в давным-давно заведенном ритме.

Хубило не знал, насколько позволительно нарушить этот порядок, до какой степени он, простой смертный, имел право менять ход событий. Предопределена ли его судьба заранее? И можно ли попытаться что-то изменить в ходе этого неведомого плана?

Единственное, что он умел делать в жизни, — это связывать людей и еще — любить Лючу. Больше он не умел и не хотел ничего. С детства он знал, что больше всего удовольствия доставляет ему поднимать настроение близким и улучшать этим самым свои с ними отношения. Без ложной скромности он полагал, что это ему удается неплохо. С того дня, как он впервые увидел Лючу, он всей душой возжелал быть с нею рядом — всегда, до последнего дня жизни. Такова была его воля; но, похоже, это никак не согласовывалось с чьими-то отнюдь не менее продуманными планами.

Второй раз в жизни он ощутил себя потерянным, сбитым с толку и полностью лишенным возможности устанавливать прямую связь с кем бы то ни было.

Надо же было случиться такому совпадению, чтобы дон Педро снова ворвался в его жизнь. Повстречай его Хубило на улице, и волна ненависти захлестнула бы его — он бил бы дона Педро до потери сознания, швырнул бы его на землю и пинал, пинал, стараясь попасть по чреслам, чтобы они тому больше не понадобились, он налил бы ему в глаза кипящее масло, чтобы тот больше никогда не смог бросить похотливый взгляд ни на Лючу, ни на другую женщину…

А его руки! Эти руки, которыми он посмел прикоснуться к его жене, эти лапы, которыми он обирал своих крестьян, убивал невиновных, подписывал приказ об увольнении Хубило… Эти руки он сплошь бы покрыл мелкими порезами, а потом окунул бы их в лимонный сок с перцем, чтобы этот сладострастник не сумел сложить их даже в подобие кулака и никогда больше не смог бы мастурбировать, чем он, по разумению Хубило, постоянно занимался, думая при этом о груди его Лючи. Хубило был уверен в том, что, прикасаясь к ее груди, дон Педро умирал от желания сорвать прикрывавшую ее ткань, сильно сжать ее руками, впиться губами в сосок… Ему ли было не знать, какие страсти может пробудить в мужчине одно легкое прикосновение к этой женщине! В тот день, когда она впервые положила его руку себе на грудь, открыто приглашая приласкать ее, он чуть не получил инфаркт. Первый опыт всегда остается в памяти, и Хубило мог вспомнить те минуты во всех подробностях, и та упругая, нежная девичья грудь очень отличалась от пышных округлых форм, ныне принадлежавших его беременной жене.

Познавая свою жену, он получал все большее удовлетворение от близости с нею. Хубило считал себя невероятно счастливым, потому что искусство любви ему довелось постигать в объятиях этой женщины. Вместе с нею он учился целовать, ласкать, действовать языком, проникать… Вместе они доставляли удовольствие друг другу. Для Хубило руки были едва ли не самым важным органом в сексуальной близости. С их помощью можно дать любимому человеку и получить от него невероятное наслаждение. Если пенисом он ласкал влагалище жены изнутри, то руками он мог ласкать все ее тело. Все эрогенные зоны на теле Лючи были ему прекрасно известны; он до миллиметра точно мог положить ладонь или палец на любую из ее чувствительных точек. Грудь Лючи играла особую роль в их любовном действе. Он знал, с какой стороны она более чувствительна, насколько сильно можно ласкать ее, не причиняя боли, насколько страстно облизывать и прикусывать соски, чтобы ни в коем случае не доставить любимой неприятных ощущений, не ущипнуть такую уязвимую в этом месте кожу.

Неожиданно что-то довольно сильно ударило его по голове. Откуда-то — словно с неба — на него упал мяч, заставив выйти из состояния прострации. Он увидел виновато столпившихся поодаль детей, улыбнулся и вернул им мяч. Ему вдруг стало стыдно не только за то, что он, вместо того чтобы искать работу, сидит себе на скамейке в парке, но и за то, что позволил себе столь откровенные мысли и воспоминания, сидя в непосредственной близости от невинных детей. Чтобы создать впечатление занятости, он попытался сосредоточиться на каком-то кроссворде, но не слишком в этом преуспел. Ему не хотелось, чтобы люди видели его бездеятельным и подавленным. В конце концов, людям свойственно судить о других по их делам или по тому, сколько те зарабатывают денег. По правде говоря, с обеих этих точек зрения он выглядел весьма неприглядно — этакий, если можно так выразиться, «господин Никто».

Рядом с ним на скамейку присел грязный, одетый в лохмотья человек. Его появление отвлекло Хубило от размышлений. Приглядевшись к незнакомцу, он далеко не сразу узнал в нем Чуэко Лопеса; по всей видимости, тот вконец опустился. Он тоже некоторое время смотрел на Хубило мутными глазами, а узнав, тотчас же бросился к нему, полез обниматься и хлопать его по плечу. К тому же он назвал Хубило «братом по несчастью» — и пригласил его пропустить по рюмочке в ближайшей забегаловке. Честно говоря, Хубило не пришел в восторг от такого приглашения, но делать ему все равно было нечего, и он согласился. Весьма быстро выяснилось, что платить Лопесу нечем, и приглашающей стороной оказался Хубило, но он был вовсе не в обиде. Наоборот, эта встреча помогла ему открыть для себя обезболивающий эффект алкоголя, который произвел на него огромное впечатление.

На некоторое время переживания и грустные мысли действительно покинули его. Он смеялся — чего с ним не случалось уже много дней. Он забыл про Лючу и ее грудь, про шаловливые ручищи дона Педро, про то, наконец, что сам он оказался в положении полубезработного.

Наверное, излишне будет говорить о том, что с того дня Хубило стал завсегдатаем этого заведения. Несколько рюмок — и жизнь представала перед ним совсем в ином свете. Он снова мог рассказывать анекдоты, шутить, заставлять окружающих смеяться.

Изменения такого времяпрепровождения не заставили себя ждать. Хубило перестал настойчиво искать работу. Здесь, в таверне, он чувствовал себя нужным. Вскоре он стал закадычным другом нескольких пьяниц, с которыми так весело было проводить время по утрам. Проводив Рауля до школы, он прямиком направлялся в любимое заведение, где всегда можно было найти, с кем сыграть в домино, обменяться свежими анекдотами, выпить пару рюмок, разумеется, за женщин. Курить он стал намного больше — до трех пачек в день.

Таверну он покидал только тогда, когда бой часов извещал о том, что пора идти за сыном к школе и отводить его к родителям Лючи. Оттуда Хубило забирал служебный пикап-развозка, доставлявший его прямо к аэропорту и, что немаловажно, всегда вовремя. Здесь Хубило служил радиотелеграфистом. Приезжал он на работу, пропахший алкоголем и табачным дымом, зато в хорошем настроении. Отдежурив положенные часы, он возвращался домой и ложился в кровать к уже спавшей Люче. Обняв ее одной рукой и положив другую на живот, где уже вовсю шевелился их будущий малыш, он ощущал, что жизнь обретает смысл.

Вскоре даже в этой псевдоидиллии начались перебои. То Хубило вдруг отказывался вовремя вставать, мыться, одеваться и завтракать уже одетым, а вместо этого долго валялся в постели и выходил к завтраку в пижаме. То ему вдруг надоедало бриться, и он ходил с многодневной щетиной, то однажды ему расхотелось идти на работу в авиакомпанию, что он преспокойно и сделал.

Любой психоаналитик без труда определил бы у Хубило развитую форму депрессии, но Люче эти научные материи были чужды, и в один прекрасный день она взорвалась. Больше она терпеть не могла! Все это время ей приходилось делать вид, что ничего не происходит. Происходит, еще как происходит! Каждый день ей приходится брать себя в руки и отправляться на работу, где она вынуждена сносить приставания дона Педро, причем делать это твердо, но вежливо, чтобы не злить его. Ей приходилось терпеть запах алкоголя, которым, казалось, пропиталось все тело Хубило, — несмотря на то, что ее тошнило от этой вони. От нее требовалось есть помногу, зачастую — когда она вовсе этого не хотела, все ради ребенка, которого она носила под сердцем. Этот ребенок не был ни в чем виноват, о его появлении Люча молилась Богу, прося о том, чтобы он появился на свет здоровым, чтобы мимолетное, но от этого не менее омерзительное прикосновение дона Педро никак не сказалось на нем. Все эти мысли она держала в себе, не решаясь поделиться ими с мужем. Она приходила с работы, застилала постель, наводила порядок, готовила Раулю ужин, выкраивала часок, чтобы поиграть с ним, а там пора уже было снова расстилать постель. Долго, очень долго она не жаловалась Хубило на то, что тот не помогает ей по дому: она понимала, какой трудный момент в жизни переживает он. Но теперь ее терпение лопнуло.

Если Хубило и показалось, что молчать и не отвечать на упреки — это самое достойное и приемлемое поведение в подобной ситуации, то на этот раз он убедился в ошибочности такой точки зрения. Как это — молчать, когда тебе выдвигают такие несправедливые обвинения?! Оба супруга переживали по поводу разлада; дело зашло так далеко, что даже общая постель, снимавшая раньше все противоречия, перестала быть надежным убежищем их близости. Люча должна была вот-вот родить, и именно сейчас Хубило взбрело в голову бросить ту работу, которая у него осталась!

Ссора продолжалась долго. Люча сполна излила все, что у нее накипело, и добилась кой-какого результата. По крайней мере, на следующий день Хубило вышел на службу. Но чуда не произошло, путь его пролег через ближайшую забегаловку, где ему удалось преизрядно «набраться». Люча была в отчаянии. Ей стало понятно, что на Хубило надеяться нельзя, что ей придется рассчитывать только на себя.

* * *

К счастью, вскоре подоспел долгожданный декретный отпуск. Люча перестала ходить на работу, и их отношения с Хубило во многом наладились.

Как только у Хубило появилась возможность дольше видеть, слышать свою жену, прикасаться к ней, ему сразу же стало легче жить. Ему, без сомнения, было приятнее находиться рядом с ней, чем с друзьями-приятелями в таверне. Вместе с Лючей они ходили на рынок, готовили, встречали Рауля из школы, вместе обедали перед тем, как Хубило уезжал в аэропорт. В его увольнении с телеграфа они даже обнаружили свою светлую сторону. Благодаря появившемуся у Хубило свободному времени по утрам они с Лючей могли снова пожить жизнью влюбленных. Не любовников, конечно, потому что живот Лючи никак не располагал к бурным проявлениям страсти, но именно влюбленных Давно уже их отношения не были такими нежными. Они были вместе и чувствовали себя счастливыми, даже несмотря на то, что Хубило по-прежнему не мог найти себе полноценную работу.

Хубило почти забыл о существовании дона Педро. Это имя в доме старались не упоминать. Тем сильнее был удар, полученный им в тот день, когда один-единственный телефонный звонок напомнил ему о реальности.

Хубило сходил в ближайшую пекарню за лепешками, вернулся домой и, проходя по коридору, заметил, что Люча, сидевшая в спальне, разговаривает по телефону. От его внимания не ускользнуло то, насколько напряжена и скована была при этом его жена. Чтобы не показаться нескромным, Хубило проследовал дальше, в столовую, но постарался, насколько это возможно, уловить хотя бы фразу из того, что говорила Люча. Когда она зашла в столовую, Хубило уже заканчивал накрывать на стол. Рауль мылся в ванной. Хубило почему-то был уверен в том, что телефонным собеседником жены был не кто иной, как дон Педро. Тем не менее вопрос он постарался задать как можно более спокойно и даже небрежно:

— Кто звонил?

— Дон Педро.

— Что ему нужно?

— Ничего. Просто хотел узнать, как я себя чувствую. Еще он спрашивал, решили ли мы с тобой, кто будет крестным малыша.

— Ну и ну. И что ты ему ответила? Неужели он думает, что может быть крестным отцом нашего ребенка?

— Похоже, что так…

— Надеюсь, ты сказала ему, что это невозможно?

— В открытую — нет. Я сказала, что мы еще не решили, что мы думаем и что я должна посоветоваться с тобой.

— Нет, это уж слишком! Я знал, что он проходимец и мерзавец, но додуматься до такого!..

— Тише, дорогой, Рауль услышит.

— Да пусть слышит! А ты? Ты, Люча, почему ты не сказала ему «нет»? Почему сразу не оборвала его? Что — захотелось стать его родней? Соскучилась?

— Да нет же! Нет. Я на дух не хочу подпускать его к своему ребенку, но и хамить ему тоже не следует…

— Ах да, конечно. Этот почтенный господин заслуживает нашего глубочайшего уважения.

— Нет, Хубило, ты не прав. Просто я не вижу смысла ссориться с ним. Как ни крути, он мой начальник, и мне с ним еще работать. Не забывай, через несколько месяцев мне снова придется видеться с ним каждый день, и будет лучше, если наши отношения останутся ровными.

— Удобный ты нашла момент напомнить о том, что ты единственная, кто в нашей семье работает.

— Ну что ты! Я совсем не хотела тебя обидеть. Не придумывай!

— Мама, что случилось?

Появление встревоженного Рауля заставило родителей взять себя в руки и прекратить разговор на повышенных тонах. Но это не смогло воспрепятствовать тому, что после завтрака Хубило вышел из дома и вернулся лишь к четырем часам утра — уже после того, как у Рауля появился маленький братик.

Из всех достоинств и отличительных черт нового члена семьи Чи самым заметным был голос. Этот младенец орал день и ночь и к тому же превратился в главное испытание для проверки способностей Хубило устанавливать особую связь со всеми вокруг. Он, умевший в два счета понять, чего хочет любой расхныкавшийся младенец, вставал в тупик перед тем, на что жалуется его собственный беспрерывно нывший ребенок. Правда, можно сказать, что Хубило был единственным, кому вообще удавалось хоть как-то успокоить Рамиро. С Раулем все было намного легче: у Хубило не было ни малейших трудностей в том, чтобы определить, пора ли покормить расплакавшегося малыша или же ему надо поменять пеленки. С Рамиро этот номер не проходил. Понять его скрытые за криком просьбы оказывалось для Хубило ничуть не легче, чем принять телеграмму, отправленную на русском языке. Порой он по полчаса не мог выяснить, что тому было нужно. На первый взгляд — недолго, но тот, кто хоть раз находился рядом с кричащим во всю глотку младенцем, поймет, что это ой как немало.

Лючу Рамиро изматывал сполна, и она была очень благодарна Хубило за то, что тот тратит столько сил на ребенка. Поначалу она думала, что он делает это из чувства вины, желая заработать прощение за то, что не был дома, когда она рожала, но вскоре стало ясно, что он искренне радуется рождению малыша и всерьез озабочен тем, чтобы установить наконец с ним такой же контакт, какой у него был с маленьким Раулем. Хубило пел малышу колыбельные, носил на руках, ласково гладил, пытаясь успокоить, но по большей части безрезультатно — ребенок продолжал плакать. Рамиро появился на этот свет без инструкций по пользованию и настройке, и Хубило пришлось полагаться на свой инстинкт и следовать опыту предков в осуществлении своих родительских обязанностей.

Чтобы понять этого ребенка, ему приходилось действовать методом проб и. ошибок. Весь дом жил в ритме, определяемом непредсказуемым и плаксивым Рамиро. Пока он спал, все старались воспользоваться минутой тишины, чтобы тоже вздремнуть. Стоило же ему проснуться, как об этом тотчас узнавал весь разбуженный дом. Спать под его плач было невозможно. Легкие малыша и его голосовые связки выдавали такие децибелы звука, что закладывало уши не только у домашних, но даже соседи позволили себе тактично выразить свое недовольство, поинтересовавшись, хорошо ли семья Чи кормит малыша и не болеет ли он. Но самое удивительное заключалось в том, что по всем признакам малыш был здоров. Он прекрасно видел и слышал, подавал голос — это было уже всем известно, — а его движения и рефлексы полностью соответствовали уровню развития для его возраста. Пеленки он пачкал также вполне исправно — не меньше и не больше других. В общем, ничто не указывало на какие бы то ни было отклонения. Проблема явно крылась в чем-то другом, но никто, даже Хубило, не мог понять, где и как искать ее решение.

Наконец, проведя немыслимое количество экспериментов, наблюдая за тем, как его сын реагирует на различные раздражители, Хубило пришел к выводу — ребенку не нравится запах алкоголя!

Свет пролился на проблему в одно воскресное утро, когда к ним в гости, а заодно и с профессиональным визитом, заглянул Хуан. Хубило держал Рамиро на руках, и малыш был абсолютно спокоен, но только до тех пор, пока Хубило не вознамерился присоединиться к Хуану, с тем чтобы выпить по рюмочке текилы. Что тут началось: ребенок закричал, замолотил ручками и ножками, задрожал, будто увидел перед собой чудовище! Он словно знал, что именно спиртное стало причиной того, что отца не было рядом в момент его появления на свет, словно боялся, что оно сможет когда-то вновь разлучить их.

Сделав это открытие, Хубило перестал пить. На какое-то время это не только успокоило ребенка, но и наладило жизнь в семье. Рамиро стал чаще улыбаться и превратился во всеобщего любимца В общем, эти месяцы протекли так счастливо, что, когда пришло время Люче вновь выходить на работу, они с Хубило немало огорчились. Хорошо еще, что Хубило по-прежнему работал лишь вечерами, и Люча могла со спокойной душой оставлять ребенка дома, с любящим и заботливым отцом. После обеда, когда Хубило нужно было ехать в аэропорт, он оставлял и Рауля, и Рамиро у родителей Лючи, откуда она их и забирала по пути со службы. Несмотря на все заботы и не совсем обычный распорядок жизни, они смогли приноровиться к нему и даже прожили некоторое время в полном покое — до тех пор, пока трагическая случайность не изменила их жизнь, не сломала ее куда сильнее, чем это сделало рождение Рамиро.

Работа Хубило в Мексиканской авиакомпании состояла в установлении и поддержании связи с летчиками с помощью радиотелефона Это было нужно для того, чтобы передавать пилотам сведения о погодных условиях, о наличии свободных полос для взлета или посадки, а также для получения информации о местоположении самолета в воздухе.

Однажды, когда Хубило болтал с одним из летчиков — своим старым добрым приятелем, связь внезапно пропала. Самолет только-только взлетел, и Хубило попытался восстановить ее, но безуспешно.

Через некоторое время самолет разбился. Погибли пассажиры и пилот. Хубило не только тяжело переживал эту трагедию, но почему-то и чувствовал себя виноватым. Хотя с любой точки зрения — юридической или просто человеческой — он был ни при чем. В том, что пропала связь с самолетом, виноваты были пятна на Солнце.

Вернувшись в ту ночь домой, он обнаружил, что Люча крепко спит. И как бы ему ни хотелось пожаловаться ей, поделиться своей бедой, он решил не будить и не волновать ее. Сам он не спал всю ночь, а наутро не смог даже толком поговорить с женой. По утрам был заведен такой распорядок: Люча кормила грудью Рамиро, готовила Раулю завтрак и приводила себя в порядок перед работой. На долю Хубило выпадало поменять малышу пеленки, замочить их и вымыть посуду после завтрака. Как ни крути, а найти свободную минутку, чтобы поговорить друг с другом, при таком расписании не удавалось. Зато, как только Люча с Раулем ушли, а Рамиро заснул, у Хубило появилось время на то, чтобы подумать о случившемся. Трагедия снова навалилась на него всей тяжестью. Он позвонил на работу и сказал, что заболел. Работать в таком состоянии было действительно невозможно. Хубило хотелось поговорить с кем-нибудь, излить душу. Но прежде чем направиться в таверну, он выждал несколько часов и договорился с одной из родственниц о том, что та посидит с детьми после обеда, пока он встретит Лючу с работы и сводит ее куда-нибудь поужинать. Летиции эта просьба не показалась странной. Как-никак это был день рождения Лючи, и она сочла вполне естественным, что Хубило решил отметить эту дату.

В Управлении телеграфа тоже готовились поздравить Лючу, но, желая сделать ей сюрприз, до поры до времени старательно делали вид, что не догадываются о ее сегодняшнем дне рождения.

Дон Педро придумал оригинальный способ поздравить свою секретаршу. Еще утром он вызвал ее к себе и абсолютно деловым тоном попросил помочь в одном весьма деликатном деле. По его словам, ему нужно было сделать подарок одной важной даме, а поскольку из всех знакомых ему женщин у Лючи был самый хороший вкус, он счел возможным попросить ее сходить с ним во время обеденного перерыва в ближайший универмаг, чтобы выбрать подходящую вещь.

Для Лючи не составило большого труда выбрать элегантную маскаду отличного качества[14]. Дон Педро попросил, чтобы ее празднично упаковали. Покупка заняла считанные минуты. По дороге обратно, перед тем как перейти улицу, дон Педро взял Лючу под руку. В этот миг из-за угла вышел Хубило, глазам которого предстала внешне довольная и уж по крайней мере вполне беззаботная парочка. Дон Педро к тому же нес в руках подарочную коробку, украшенную большим красным бантом.

Хубило не стал сразу заходить в Управление, а решил немного прогуляться, чтобы успокоиться и прийти в себя после увиденного. Устраивать сцену ревности на глазах у знакомых ему не хотелось. Впрочем, меры предосторожности оказались бесполезными. Стоило ему, войдя в зал, увидеть Лючу, примеряющую платок, а на ее столе — ту самую коробку, которая только что была в руках дона Педро, как вспышка гнева ослепила его.

Стараясь сохранять хотя бы внешнее спокойствие, он поинтересовался у Лючи, кто сделал ей такой подарок. Та, не желая его огорчать, ответила, что Лолита. Она не видела смысла в том, чтобы повторять имя дона Педро, как и в том, чтобы напоминать Хубило, что сегодня ее день рождения, а он пока не только ничего не подарил ей, но даже не поздравил. У Хубило это действительно вылетело из головы, что в общем-то и неудивительно, — после трагедии, пережитой им накануне. Впрочем, даже если бы бессонная ночь и чувство вины не затмили его память, все, что он мог бы себе позволить, — это купить Люче цветы, но никак не подарить что-то ценное. Он и в лучшие-то времена не был сторонником таких проявлений чувств, в отличие от Лючи и дона Педро. Привыкшая с детства к дорогим подаркам на дни рождения, она не могла не быть признательной своему начальнику, сумевшему перехитрить ее и преподнести подарок, который она, не зная того, сама себе выбрала.

Для Хубило же это служило неопровержимым доказательством того, что дон Педро снова подбирается к его жене, но это было бы еще полбеды. Самое страшное заключалось в том, что на этот раз Люча, похоже, была готова принять его знаки внимания. Иначе зачем ей было скрывать от мужа, что начальник по работе преподнес ей подарок на день рождения?

Ему и в голову не пришло, что радость, написанная на лице Лючи, относилась не столько к полученному презенту, сколько к тому, что Хубило зашел к ней. По всей видимости, с приемным аппаратом Хубило что-то случилось. Его разум перестал правильно применять ключи и коды, в результате чего принятые сообщения превращались в бессмысленную мешанину слов и чувств, которые он пытался истолковать по своему разумению. Прежде, когда мозг его действовал правильно, Хубило не составляло труда разобраться в истинных причинах того, почему один человек говорит другому: «Я тебя ненавижу» вместо «люблю». Но в тот день он, не разобравшись, неправильно истолковал посылаемые ему Лючей сигналы. Для него Люча превратилась в некую «Энигму», шифровальную машину, разработанную немцами во время Второй мировой войны для передачи секретных сообщений.

Известно, что радио часто используется в вооруженных конфликтах как эффективное средство ведения войны. С его помощью можно передавать находящимся на передовой войскам приказы, правда у него есть один недостаток: сигналы могут быть легко перехвачены противником. Для этого всего лишь требуется приемник, настроенный на ту же частоту.

Немецкие войска, верные своей дисциплине, имели обыкновение передавать донесения командованию в одно и то же время. Это только помогло союзникам установить едва ли не тотальное прослушивание всех сообщений. С целью избежать этого немецкие ученые изобрели специальную шифровальную машину, суть работы которой состояла в том, чтобы заменять одну букву на другую. В ней использовалась клавиатура обычной пишущей машинки, но при каждом нажатии все буквы заменялись другим знаком с помощью двадцати шести вращающихся цилиндров, имевших тысячи вариантов сочетаемости. Для того чтобы расшифровать такое сообщение, необходимо было знать, в каком положении находились барабаны в начале передачи, что являлось практически невозможным.

При сотрудничестве многих талантливых математиков удалось разработать аппарат, сходный с немецкой «Энигмой», способный расшифровывать такие сообщения. Затем последовал черед механизма под названием «Рыба», созданного специально для ускорения составления и декодирования шифров. После окончания войны эти разработки послужили развитию электронно-вычислительных машин.

Можно смело утверждать, что мозг Хубило предел являл собой подобный криптографический механизм высочайшей сложности. Просто в результате какой-то поломки он перестал правильно расшифровывать полученные сообщения. Вот и сейчас — его супруга радовалась ему, а не подаренному платку. Разница была огромной, но он не смог разглядеть ее. Случилось так, что второй раз в жизни личные беды Хубило совпали по времени с пиком солнечной активности, пятна сплошь покрыли поверхность светила, от чего страдал не только его приемный аппарат, но и все радиокоммуникационные системы. Последствия этого космического явления оказались для Хубило катастрофическими.

К счастью, реакция Лючи на неожиданное появление мужа была настолько искренней, что ей удалось победить сжигавшую Хубило ревность. Обняв и расцеловав его, она взяла инициативу в свои руки и, желая смягчить постыдную забывчивость мужа, воскликнула:

— А я так и знала! Не мог же ты забыть про мой день рождения!

Хубило словно проснулся. Ведь он действительно забыл о том, какой сегодня день! Ничего себе — забыть о таком событии! Начиная с того дня, когда Люче исполнилось тринадцать, они всегда праздновали день ее рождения, и хотя настроение Хубило вовсе не располагало к веселью, он взял себя в руки, постарался забыть о своих бедах и ревности, чтобы не портить Люче праздник. Более того, он сумел найти в себе силы изящно поздравить ее и достойно отметить событие. Он пригласил ее в «Кафе Такуба», и этот ужин стал для них настоящим афродизиаком.

Это кафе было страницей истории их отношений… Именно здесь когда-то Хубило попросил Лючу стать его женой, именно здесь она сообщила ему, что он скоро станет отцом второго ребенка. Сидеть в том же зале, за тем же столиком, видеть тех же официантов — все это подействовало на Хубило успокаивающе и позволило ему вновь обрести привычное настроение. Он рассказал Люче о трагедии, случившейся у него на работе, и получил от нее всю возможную поддержку и сочувствие. Стоило взять в ладони ее руку, как яркий свет хлынул ему в сердце, осветив самые дальние уголки его души и разума.

Понемногу между ними закружила любовная энергия. Пришлось даже поскорее закончить ужин и поторопиться домой. Им не терпелось предаться радостям объятий. Подарком Хубило на день рождения жены стала ночь любви — лучшая за всю ее жизнь! Это было каким-то колдовством. Никогда раньше физическая близость не доставляла им такого удовольствия.

Утро они встретили полными сил, несмотря на то что не спали почти всю ночь и тела их были измучены. Люча поспешила привести себя в порядок, чтобы не опоздать на работу. Как обычно, оглядев шкаф, она постаралась выбрать такую одежду, в которой меньше могла бы привлечь сальные взгляды начальника. Подарив Хубило напоследок долгий поцелуй, она выбежала из дома. Хубило предстояло заняться Раулем и Рамиро.

С этого момента цепочка невероятных событий привела их семью от вершины счастья к адским мучениям.

Хубило не спал уже две ночи кряду. Первую он провел без сна, переживая из-за катастрофы, случившейся с самолетом, вторую — предаваясь любви. Причем вторая оказалась настолько бодрящей, что придала ему сил отлично отдежурить и не чувствовать усталости почти целый день. Его батарейки зарядились настолько основательно, что первые признаки утомления он уловил уже поздно вечером, на пороге дома.

К его немалому удивлению, ему навстречу вышла не Люча, а ее мать, которая постаралась как могла связно объяснить ему, что Люча позвонила с работы и сказала, что не сможет забрать детей. Она попросила маму отвести их вечером домой и объяснить Хубило, что ей придется задержаться допоздна, потому что на работе у нее возникло срочное дело. Хубило это изрядно удивило. Сколько он ни пытался вспомнить, какая же из нештатных ситуаций в Управлении могла потребовать присутствия личной секретарши директора, — в голову ему ничего не приходило. Он поблагодарил тещу за участие и заботу о детях и стал укладывать малышей. Когда они уснули, он лег на кровать и включил радио. Голос Августина Лары заполнил комнату:

Образ Лючи, лежащей на кровати раскинув руки, тут же всплыл в его памяти. Он представил ее себе такой, какой она была накануне: горячей, страстной, переполняемой любовью. Чего стоил один ее взгляд в ту ночь! Нет, какая все-таки удивительная у него жена!

Вот только — где же она? Почему не позвонила? Почему не звонит сейчас? Он начал не на шутку волноваться. Вскоре раздался телефонный звонок. Звонила мать Лючи, которая тоже беспокоилась по поводу ее столь долгого отсутствия. Никогда раньше ее дочь так не поступала. Хубило почему-то ответил, что Люча уже вернулась, но подойти к телефону не может, поскольку кормит Рамиро. Таким образом он хотел не только успокоить тещу, но и сделать так, чтобы она больше не звонила, потому что звук телефонного звонка только нервировал его. А нервы у него и так были на взводе. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, он опять прислушался к песне, что звучала по радио.

А Хубило и без того только и думал о Люче. Музыка была для него лишь предлогом оживить в памяти предыдущую ночь, ведь именно под эти нежные звуки они любили друг друга.

Люча. Где она? Думает ли о нем? Сколько он ни пытался гнать от себя дурные мысли — все было напрасно. То, что она не звонила, казалось таким подозрительным. Единственное, что могло помешать ей, это серьезная авария или… или же дон Педро пригласил ее куда-нибудь.

Нервы Хубило были напряжены до предела. Чтобы успокоиться, он стал курить сигареты одну за другой, а когда они кончились, решил прибегнуть к испытанному средству — алкоголю. Надо же было такому случиться, что именно в этот момент Рамиро проснулся. Вовремя не покормленный и не обнаруживший поблизости матери, малыш, естественно, заплакал. Хубило решил дать ему рожок с молочной смесью, а пока тот разогревался, взял Рамиро на руки и стал баюкать его, чтобы сын успокоился и не разбудил Рауля. Получилось же все наоборот: едва ощутив исходивший от отца запах спиртного, Рамиро раскричался во всю мочь, и уже ничто не могло заставить его успокоиться. Хубило пришлось вылить на себя лосьон, почистить зубы, множество раз прополоскать рот и съесть кучу мятных лепешек, чтобы спустя несколько часов ребенок наконец снова уснул. Уложив его в колыбельку, он вернулся в спальню и прилег на кровать. Спиртное в сочетании с усталостью после двух бессонных ночей возымели свое действие, и он провалился в сон — ненадолго, на каких-нибудь полчаса, но этого времени хватило, чтобы Рамиро, проснувшись, натянул на себя одеяльце, которым укрыл его отец, каким-то образом плотно завернулся в него и задохнулся.

Хубило проснулся от криков Лючи. Вернувшись домой, она, прежде чем лечь спать, подошла к малышу поцеловать его на ночь и обнаружила, что тот мертв.

Еще ничего не понимая, оглушенный криками и рыданиями Лючи, Хубило сумел только спросить:

— Что случилось?

— Рамиро умер!

Разум Хубило отказывался воспринять это известие. Машинально он подошел к Люче, колотившей кулаками по стене, и взял ее за руки, чтобы та не поранилась. Сначала она позволила обнять себя и даже беспомощно прижалась к мужу, но тут до нее донесся печально-знакомый запах, пусть и приглушенный мятой и лосьоном. Она тотчас же оттолкнула Хубило, закричав:

— Ты пьян?! Ты напился и поэтому не услышал ребенка!

Люча излила свой гнев на Хубило и принялась безжалостно бить его. Хубило даже не пытался сопротивляться или увернуться. Он чувствовал себя виноватым и понимал, что заслуживает наказания гораздо более сурового, чем эти удары. Но при всем том вина казалась столь велика, что он не смог взять ее на себя целиком и в какой-то момент, не выдержав, бросил в лицо Люче:

— А ты, ты где была? Почему ты не услышала посреди ночи, как задыхается твой ребенок? Где ты шлялась и с кем?

Люча даже перестала плакать. Она не могла поверить своим ушам. Этого просто не могло быть: чтобы Хубило сказал ей такое, да еще в этот страшный момент — нет, это невозможно! Она медленно отстранилась от него, вышла из комнаты и заперлась в ванной. По пути она обняла и взяла с собой Рауля, который, стоя на пороге своей комнаты, с ужасом слушал, что происходит у родителей. Дверь в ванную Люча заперла на щеколду. Она не хотела видеть Хубило, не хотела говорить с ним. Уже не было смысла объяснять ему, что случилось и почему она вернулась домой так поздно. Не хотела она сейчас рассказывать о том, что дон Педро изнасиловал Лолиту и ей пришлось отвезти коллегу к врачу, а потом побыть с ней рядом, чтобы та хоть чуть-чуть пришла в себя и успокоилась. У Лючи не было сил говорить. Более того, она была уверена, что с этого дня ей не о чем говорить с Хубило вообще.

Смерть сына опустошила жизнь Хубило. Что может быть страшнее и бессмысленнее одновременно — потерять ребенка, не услышав, как он задыхается в нескольких шагах от тебя!

Он, считавший себя созданным для того, чтобы слышать все — от грохота до едва заметного шороха, — не услышал того, что касалось его лично.

Он, гордо заявлявший, что для него тишины не существует, оглох на несколько минут, и эта глухота привела к трагедии.

Он, как никто знавший, что, как бы тихо ни было вокруг, всегда остается звук бьющихся сердец, движения планет, идущих по своим орбитам, дыхание, шелест растущих трав и деревьев, — он ничего не услышал!

Он ничего не услышал! Ничего!

Еще в детстве Хубило убедился в том, что не всем людям дано слышать то, что слышит он. Существует много шорохов, шепотов, скрипов и прочих шумов, неуловимых для большинства людей, но являющихся для него самыми обыкновенными звуками.

Для Хубило не составляло труда даже услышать, как перебирают лапками насекомые. Когда его приводили на берег моря, он часто спрашивал донью Итцель: «Бабушка, слышишь, как поет песок?» Он говорил о звуке, что издают песчинки, которые ворошит ветер. Такое «пение» можно иногда услышать в высоких дюнах, но никак не на людном пляже, однако для Хубило не оставался секретом даже этот неуловимый речитатив.

Слуховой аппарат Хубило был настроен таким невероятным образом, что мог воспринимать, «слышать» все колебания высокой частоты, недоступные даже современным измерительным приборам. Порой эта способность утомляла его самого, особенно со временем, когда город стал на глазах наполняться непрекращающимся гулом — смесью самых разных механических шумов. Этот фон мешал ему, от него болела голова и резало в ушах, и все — ради чего? Помогло ему это, когда пришла нужда? Он не услышал собственного сына, который, задыхаясь, умирал совсем рядом!

— Папа? Папа, ты меня слышишь?..

— По-моему, он ее не слышит.

— Вы не давали ему успокоительное?

— Нет, только одну таблетку обезболивающего, у него желудок разболелся. Потом он уснул.

— Папа, папочка, просыпайся. Мама пришла, она хочет тебя видеть…

Дон Хубило тотчас открыл глаза. Что? Что ему сказали? Люча здесь? Его сердце бешено забилось, а желудок снова дал о себе знать острой болью. Но все это неважно. Сколько же лет он ждал этого момента!

Льювия тоже была поражена случившимся. Сколько раз она просила мать встретиться с отцом — все было напрасно, она отказывалась наотрез. Уже одно то, что мать сама пришла к ней в гости, да еще без предупреждения, казалось невероятным событием. Насколько Льювия помнила, ее родители не разговаривали со дня ее свадьбы, а значит, уже тридцать лет. И сколько она себя помнила, их отношения были натянутыми, холодными. Они даже спали в разных комнатах. Как-то раз Льювия спросила отца, почему он не развелся с мамой, и он ответил, что в те времена мужчина не мог рассчитывать на то, чтобы дети остались с ним, а он не хотел с ними расставаться. Льювии такое объяснение не показалось убедительным, но настаивать она не стала.

Как бы странно это ни звучало, но Льювия была убеждена в том, что родители не смогли найти в себе сил разорвать эту странную связь только потому, что, несмотря на все внешнее отчуждение, энергия любви продолжала перетекать от одного из них к другому и обратно. Как бы ни было, Льювия благодарна судьбе за то, что та позволила ей расти с отцом. А то, что отношения родителей казались кому-то странными, — так это их дело.

И если так получилось, что именно на ее свадьбе родители виделись в последний раз, то теперь она считала настоящим подарком судьбы и добрым знаком то, что встретиться вновь им выпало в ее доме.

Наскоро показав маме, как можно общаться с отцом при помощи компьютера, Льювия отошла к двери и сказала:

— Ну ладно, мне кажется, вам есть что сказать друг другу.

На что ее мать, кивнув, ответила:

— Да, очень многое.

И, уже закрывая за собой дверь, Льювия услышала, как мама, обращаясь к отцу, произнесла:

— Я возненавидела свою ненависть к тебе.