Люча пришла на работу, немного опоздав, но — счастливая, еще не зная о том, что этот день станет последним по-настоящему счастливым днем в ее жизни.
С этого дня всему суждено было пойти по-иному, но утром еще ничто не предвещало перемен. Какое там! Люча не только не ждала ничего плохого, но наоборот, мир виделся ей в розовом свете, сверкая при этом своими лучшими гранями, как настоящий бриллиант. Она была по уши влюблена в своего собственного мужа — и это после десяти лет совместной жизни! Кто бы мог подумать! И кто бы мог предположить, что после стольких лет можно любить друг друга словно впервые. Хубило был действительно идеальным партнером. Прошлой ночью они изобрели такие позы для любви, до которых далеко было самой «Камасутре». Одна такая ночь стоила десяти лет нехватки денег. Ни одна из проблем и сложностей, встававших перед Лючей и Хубило, не смогла хоть как-то омрачить ее состояние бесконечной влюбленности. Даже появившаяся у Хубило в последнее время тяга к спиртному не казалась Люче неразрешимой проблемой. Она прекрасно понимала, что он прибегает к этому «обезболивающему», чтобы хоть на время забыть о своих трудностях, ведь для такого человека, как он, сознание того, что ты не можешь прокормить семью, должно быть сущей пыткой.
Порой ей даже становилось неловко за то, что она требует от Хубило столь многого. Она только пыталась объяснить ему, что деньги интересовали ее не ради денег как таковых, а ради той достойной жизни, которую можно с их помощью обеспечить своей семье, своим детям.
Не одна она сомневалась в правильности своего поведения. Время от времени Лолита набиралась смелости и тактично замечала ей, что она, мол, слишком часто напоминает Хубило о недостатке денег и вообще предъявляет к жизни завышенные требования. Люча не обижалась. Она прекрасно понимала, что подруга говорит это из лучших побуждений, искренне и в соответствии со своими представлениями о жизни.
Лолита была из числа тех вечно страдающих женщин, которые давно уже смирились с такой судьбой. Она первой приходила на работу и уходила позже всех. Работала честно, добросовестно и незаметно. Никогда не позволяла себе безрассудных поступков или вызова общепринятым нормам поведения. Она была скромна, тиха, робка и очень, очень хорошо воспитана. Ей так хотелось сделать что-нибудь доброе всем вокруг, произвести на окружающих благоприятное впечатление, что она сто раз продумывала каждое слово перед тем, как что-то сказать, — из-за страха, что одна небрежно брошенная фраза может навсегда испортить добрые отношения с человеком.
Отец бросил ее и ее мать, когда она была еще маленькой. С тех пор она так боялась, что ее оставят еще раз, и во избежание этого была готова на все, на любые унижения и обиды со стороны мужчины. Тем не менее ее стремление понравиться и ни в чем не противоречить мужчине не достигало своей цели. Наоборот, мужчины сторонились ее. У нее никогда не было своего молодого человека, а влюблялась она всегда в тех, которые не могли ответить ей взаимностью.
Люча любила Лолиту и относилась к ней с огромным уважением, несмотря на то что прекрасно знала: та испытывает безнадежные платонические чувства к Хубило. Ей и в голову не приходило ставить это Лолите в вину. Что здесь такого, думала она, если Хубило — такой человек, не любить которого просто невозможно? Когда они работали вместе, все трое, Люча порой тайком ловила взгляды, которые — тоже украдкой — бросала на Хубило ее подруга. И она не обижалась, скорее наоборот, испытывала гордость. Вот почему она принимала то, что подруга готова во всем защищать Хубило, всегда вступаться за него при любом конфликте, возникавшем между ним и Лючей.
Люча привыкла считать Лолиту своей союзницей и радовалась, что та настолько серьезно относится ко всем ее делам. Единственное, в чем они часто не могли прийти к согласию, — это в разговоре о деньгах. Лолита никак не могла понять отношения Лючи к семейной экономике. Та же, в свою очередь, воспитанная родителями с должным и трезвым пониманием того, что за деньги можно купить едва ли не все в этом мире, не могла согласиться с иной точкой зрения. Она знала цену деньгам, умела и любила их тратить. Она просто нуждалась в комфорте и материальном достатке. Ведь так выражалось стремление Лючи обрести уверенность в надежности ее существования. Она знала, что для этого человеку нужен дом — теплый, надежный, уютный в любую погоду. Дом стоил денег. Денег стоило и хорошее образование, которое она считала необходимым дать своим детям. В свою очередь, они, получив образование, смогут потом лучше устроиться в жизни, занять в ней более достойное место и, таким образом, обеспечить уверенность и стабильность себе и своим будущим семьям. Ведь именно из-за отсутствия привычного ей с детства комфорта она чувствовала себя такой беззащитной в первые месяцы после свадьбы. Она впервые узнала, что такое нужда, и это ощущение изрядно напугало ее. К счастью, она вскоре обрела уверенность в том, что никогда в жизни не встретит более достойного ее любви человека, чем Хубило, и, поразмыслив, решила внести свою лепту в семейное благополучие.
С тех пор как она начала работать, дела пошли лучше. Люче казалось, что семья стала крепкой, как никогда раньше. Она видела, насколько Хубило стал уверенным, когда нашел для себя возможность приработка. Что же касается «домашней экономики», то тут ее помощь заключалась в том, что Хубило мог не волноваться: ни один сентаво из заработанных денег не был потрачен без толку.
Вот почему, покупая какую-то вещь, Люча всегда старалась сделать так, чтобы покупка была удачной со всех точек зрения. Она абсолютно разделяла житейскую мудрость, согласно которой скупой платит дважды. Кроме того, у нее существовала и своя теория о красоте повседневных вещей: она считала, что жизнь в изящной и гармоничной обстановке дает почву душевному и духовному росту человека. А еще у нее был поистине невероятный дар — войдя в магазин, она мгновенно находила в нем самые лучшие и почти всегда дорогие вещи. Вот почему ей не раз приходилось испытывать мучительные переживания, когда, выбрав великолепное платье, она обнаруживала, что стоит оно слишком дорого. Впрочем, частенько, хорошо посчитав и подумав, она все же решалась на рискованную трату, уверяя себя в том, что дешевое — дороже выйдет, как это бывает с недорогой одеждой, которая линяет или садится после первой же стирки.
Если она заглядывала в мебельный магазин, повторялось то же самое. Ей нравилась самая дорогая мебель, сделанная из лучшего дерева и тканей. И опять — опыт подсказывал ей, что такие вещи прослужат гораздо дольше дешевых. Точно такое же отношение у нее было к продуктам и напиткам: по ее мнению, чем лучше и дороже спиртное, тем меньше оно вредит организму. Этот навык высокой оценки она применяла и по отношению к людям. Увидев Хубило впервые, она сразу же оценила и его внешние данные, и человеческие качества. С тех пор ее оценки — самые достойные по ее системе — только подтвердились. Хубило был умен, чувственен, он обладал замечательным чувством юмора и при этом пользовался им деликатно, в минуты близости он был просто великолепен, в поведении — добр и тактичен, в общем, истинный рыцарь, единственный, единственный в целом мире мужчина, которому она могла подарить свою любовь. Люче было даже немного смешно, когда она догадалась, что Хубило ревнует ее к дону Педро. Да она никогда, НИКОГДА в жизни не унизила бы себя настолько, чтобы заинтересоваться мужчиной столь ничтожных в ее глазах качеств. Дон Педро представлял собой полную противоположность свету и гармонии, которые щедро излучал Хубило. Он был человеком мрачным, некрасивым, невоспитанным, грубым в общении с людьми, жадным, скользким, лишенным морали; он понятия не имел о том, что такое образование, и еще меньше понимал, что такое уважение и должное обращение с женщиной. Менять большее на меньшее, хорошее на плохое — такого за Лючей отродясь не водилось. И дон Педро — полный болван, если решил, что своим платочком сможет купить ее. Люча была уверена в своем психическом здоровье, а променять Хубило и детей на такое ничтожество, по ее мнению, можно было только в состоянии полнейшего умопомрачения. Он же ноль, пустое место, просто мешок с деньгами. Если бы деньги были единственной целью в жизни, она давно добилась бы своего — дон Педро сыпал бы ей полной пригоршней. Но не этого она хотела. Ее мечта была куда чище и возвышенней. Она желала прожить остаток своих дней рядом с Хубило и сохранить влюбленность на всю жизнь, как удалось сохранить ее вплоть до этого дня, вплоть до сегодняшней ночи! Едва вспомнив о том, чем они с Хубило занимались этой ночью, она покраснела.
Неожиданное появление начальника вернуло ее к действительности. Дон Педро чувствовал себя оскорбленным. Накануне Люча ушла с работы, не попрощавшись с ним. И это при том, что у нее на шее был повязан подаренный им платок — весьма, между прочим, дорогая вещь. Но более всего его уязвило то, с какой любовью смотрела Люча на своего мужа. Дону Педро никогда не удавалось поймать на себе подобный взгляд, тем более от такой женщины, как Люча. Он твердо решил добиться своего: эта женщина должна стать его женщиной, она будет принадлежать ему, как только подвернется подходящий случай — совпадут время и место. Ничего, он сполна вернет себе то, что потратил на цветы, конфеты и этот платок!
С точки зрения дона Педро, все женщины были неблагодарными тварями, которые спят и видят только одно — как поживиться за счет мужчины, как заставить его раскошелиться. Он не мог позволить, чтобы к нему относились так потребительски, и считал своим долгом учить всех попадавшихся ему женщин почтению и уважению к своей персоне. Он и так достаточно долго терпел то, что Люча «ломается» перед ним, несомненно набивая себе цену. Больше он ждать не намерен. Он не на шутку разозлился и был готов любой ценой сломить оказываемое ему сопротивление. Более всего его бесила чуть ироничная холодность, которой Люча окатывала его всякий раз при его приближении, умело устанавливая таким образом нужную дист анцию между ним и собою. Он перепробовал все — безрезультатно. Видимо, пора было менять не тактику, а стратегию, чтобы затащить ее наконец в постель. Хватит вкладывать деньги в безнадежное дело. Он больше не собирался терпеть холодное презрение от едва замечавшей его присутствие женщины. К удивлению начальника, Люча даже не обратила внимания на перемену в его отношении. Более того, эта воплощенная неблагодарность позволила себе роскошь опаздывать на работу! Ну, за это он ее наказал, заставив переписывать и править целую гору писем. К концу рабочего дня он подошел к ее столу. Сотрудники уже почти разошлись, зал Управления был наполовину пуст.
— Ну что, закончили?
— Да.
— Ай, Люча, Лючита, вы ведь вчера со мной даже не попрощались. И ушли так рано, а я-то собирался пригласить вас поужинать со мной.
— Благодарю вас, но, как вам известно, я замужем, и мы решили отметить мой день рождения вдвоем с мужем.
— Полагаю, он сумел устроить вам настоящий праздник?
— Да, вполне.
— Он преподнес вам подарок?
— Просто великолепный!
— Лучше, чем тот платок, что подарил вам я?
— Послушайте, дон Педро: этот вопрос говорит лишь о вашем дурном вкусе, и я настаиваю на том, чтобы его при мне не повторяли. Особенно рекомендую вам это, если вы хотите когда-нибудь быть принятым в высшем обществе.
— Ну, вы-то себя считаете настоящей светской дамой.
— Да, так оно и есть. Мне для этого и считать ничего не надо.
У дона Педро просто руки чесались от желания надавать Люче пощечин, чтобы раз и навсегда отучить ее смотреть на него с презрением, с ощущением некоего превосходства, которое она явно испытывала по отношению к нему. Она же в этот момент более всего хотела бросить ему в лицо заявление об уходе. Люча была не из тех, кто готов ходить босиком, раня ноги, лишь бы не попортить обувь. Ну уж нет! Безусловно, положение у нее в семье было далеко не лучшим, но она уже не носила ребенка и легко могла найти себе другую работу, вполне вероятно, учитывая накопленный опыт, выше оплачиваемую, а главное — в таком месте, где ей не придется терпеть приставания негодяев вроде этого. Впрочем, ни один из них не решился поступить так, как им того хотелось. Дон Педро проглотил оскорбления, развернулся и ушел к себе в кабинет. Перед тем как закрыть дверь, он, не оглядываясь, крикнул:
— Лолита, зайдите ко мне!
Люча, вместо того чтобы закончить работу, отложила нераспечатанные письма в сторону, а сама занялась составлением заявления об уходе. Решение было принято, но выполнять его следовало спокойно, на свежую голову. Вот для чего пригодились и ум, и образование, и воспитание. Дописав заявление, Люча положила его в ящик стола, собрала сумочку и вышла из зала.
Прежде чем вернуться домой, она хотела заехать в «Кафе Такуба» и купить там хлеба местной выпечки, чтобы этот вкус и запах напоминали им с Хубило то, как они накануне поспешили домой, даже не доев заказанный ужин. Не успела она дойти до машины, как вспомнила, что забыла ключи от нее на рабочем столе. Пришлось возвращаться. Впрочем, это не очень расстроило Лючу, она даже порадовалась, что снова стала рассеянной, словно влюбленная девчонка.
Войдя в Управление, она заметила, что уже никого не было. Пустые столы, голые коридоры, тишина. Звук ее шагов эхо разносило по всему огромному залу. За дверью кабинета дона Педро все еще горел свет. Люча подошла к своему столу на цыпочках, чтобы он не заметил ее возвращения. У нее не было абсолютно никакого желания встречаться с ним един на один, без свидетелей.
Осторожно, чтобы не звякнуть, она взяла ключи со стола и уже повернулась, как вдруг до ее слуха донеслись какие-то странные звуки. Где-то плакала женщина, нет, не где-то, а именно здесь — за дверью кабинета дона Педро. Люча постояла неподвижно, чтобы проверить, не ошиблась ли она. Сомнений не было: стоны и всхлипывания доносились именно оттуда. Собравшись с духом, Люча открыла дверь в кабинет начальника и тут же увидела Лолиту, плакавшую, сидя на полу, поджав колени к подбородку.
Люча подбежала к ней, одновременно с ужасом осознавая то, что здесь произошло. Одежда Лолиты была порвана, на чулках виднелись пятна крови. Увидев Лючу, она подалась ей навстречу, обняла и зарыдала в голос. Сквозь слезы она призналась, что дон Педро изнасиловал ее, при этом она умоляла никому ничего не говорить, потому что ей останется только умереть со стыда, если об этом узнает хоть кто-нибудь, и особенно… особенно Хубило. Люча как могла старалась утешить ее и убедить всеми возможными доводами, чтобы та тотчас же подала заявление о случившемся в полицию. Лолита наотрез отказалась это делать. Ей казалось, что она не вынесет, если ее позор станет еще и публичным. Тогда Люча попыталась убедить Лолиту хотя бы сходить к врачу, в больницу, но получила столь же решительный отказ. Единственное, на что после долгих уговоров согласилась Лолита, — это съездить к Хуану, семейному врачу и брату Лючи. При этом Лолита умоляла подругу, чтобы та все время была с нею и не оставляла ни на минуту одну, а тем более наедине с мужчиной.
Люча исполнила ее просьбу и не отошла от Лолиты ни на шаг до тех пор, пока та не оказалась в собственной кровати. Матери Лолиты пришлось солгать, сказав, что на нее напали на улице и пытались ограбить, вот почему она вернулась домой поздно и в таком тяжелом состоянии.
Сама Люча вернулась домой едва живая от усталости. То, что случилось с Лолитой, потрясло ее до глубины души. Она даже представить себе не могла, что когда-нибудь в жизни ей придется столкнуться с чем-то более страшным. Но случилось это слишком быстро.
Смерть Рамиро зачеркнула для Лючи все то, что она считала ценным в своей жизни: семью и любовь к Хубило.
Дон Педро даже не подозревал о том, сколь многого он добился в тот вечер. Он не только лишил Лолиту девственности, но и, сам того не зная, осквернил семейный очаг Лючи, разрушил, перечеркнул ее любовь к Хубило и его любовь к ней. Как же могло получиться, что Хубило упрекает ее в неверности? Ей казалось, что если кто-то и знает ее по-настоящему, так это он, и только он. Только ему она доверяла свои самые сокровенные мысли, чувства, желания, доверяла саму себя. И вдруг она обнаружила, что все это, все семнадцать лет, что они знают друг друга, — ничего не стоят! Одной фразой Хубило сумел покончить со всем, убить наповал ее чувство.
Как же он мог предположить, что она где-то шлялась? Разве он не знал ее? Какой тогда смысл отдавать ему свое тело и столь же доверчиво раскрывать душу?
Ей казалось невероятным, что тот самый человек, которому она верила больше всех на свете и была уверена в том, что он, как никто, любит ее, оказался разрушителем ее мира, всего ценного, что у нее было, всего того, что, как ей казалось, никто не сможет у нее отнять. Было невыносимо больно осознавать, что этот мужчина, этот единственный, отличавшийся от остальных, оказался таким же, как все. Люча решила для себя, что никогда больше не позволит ни ему, ни кому-либо другому оскорблять ее. Она не хотела больше знать ничего, что было бы связано с существами мужского пола.
На следующий же день после похорон Рамиро она потребовала у Хубило развода. Хубило, страшно переживавший смерть сына, попросил ее подождать несколько дней, чтобы он мог принять решение. Люча не желала ни ждать, ни прислушиваться к каким бы то ни было доводам. У нее больше не было сердца, оно легло в могилу вместе с гробиком Рамиро. Ей казалось, что ее сердце убито, застрелено — точно так же, как это произошло с доном Педро.
В тот день первые страницы всех газет были посвящены событию, ставшему главной новостью. Заголовки гласили:
«Убит любовницей — из того же оружия, из которого когда-то сам убил прежнюю любовницу».
Речь шла о смерти дона Педро от руки таинственной, никому не известной женщины. Вот что писалось в одной из статей, посвященных этому событию:
«Его главной страстью были петушиные бои и женщины! Директор Центрального Управления телеграфа был найден мертвым сегодня ночью на площади Гарибальди. Жизнь Педро Рамиреса оборвал выстрел из револьвера 44-го калибра. Из этого же револьвера много лет назад он убил одну из своих бывших любовниц, но благодаря большим деньгам и связям быстро вышел на свободу. Его политическая карьера начиналась с нуля. Говорят, что во время гражданской войны он зарабатывал деньги, приторговывая оружием. После революции он занимал множество ответственных управленческих постов; вершиной его деятельности в качестве публичного политика можно считать назначение федеральным депутатом от штата Пуэбло.
Как стало известно полиции, Педро Рамирес вышел из своего офиса в пятницу вечером и вместе с друзьями направился в ночной клуб „Эль Колорин“, расположенный на площади Гарибальди. За поясом у него был револьвер, тот самый, из которого его застрелили несколько часов спустя. Обслуживающий персонал клуба подтвердил, что дон Педро был постоянным клиентом их заведения, где всегда появлялся в компании женщин. По официальным сообщениям, далеко за полночь Педро Рамирес вышел из клуба и направился в сторону близлежащей гостиницы. Его сопровождали две женщины, с которыми он, по всей видимости, собирался провести ночь. Они сделали всего несколько шагов, когда к ним присоединилась еще одна женщина. Разговор шел на повышенных тонах; во время ссоры, едва не переросшей в рукоприкладство с обеих сторон, раздался выстрел, оказавшийся для дона Педро смертельным. Кто из них и каким образом нажал на курок револьвера — остается неизвестным. Таинственная женщина тотчас же покинула место происшествия. Все произошло настолько быстро, что никто не успел рассмотреть ее. Никто из опрошенных свидетелей раньше ее не видел, по всей вероятности недалеко от этого клуба она оказалась впервые. Единственное, в чем сходятся все показания, это то, что женщина, судя по добротному гардеробу, выглядела как истинная дама. Разумеется, недостаток информации оставляет широкое поле как для домыслов, так и для различных версий расследования этого убийства».
Когда умирает ребенок, остается много вопросов. Особенно если родители ощущают себя виновниками этой трагедии.
Что было бы, если бы я не заснул? Спасла бы я ребенка, если была бы дома? Если бы я не пил — мой ребенок мог остаться в живых? Существует ли карающий рок? Что плохого я сделала, чтобы заслужить такое наказание? Способен ли я защитить свою семью, позаботиться о ней? Как простить такую небрежность? Как забыть предательство, как перешагнуть через измену?
У каждого в голове крутились свои вопросы, но оба — и Хубило, и Люча — вдруг поняли, что потеряли доверие друг к другу. Трагедия уничтожила это чувство. Они не могли даже посмотреть друг другу в глаза. Боль от потери сына была невыносимой, и каждый одним своим присутствием напоминал другому об утрате.
Некоторые считают, что тот, кто любит, должен уметь прощать. Другие отказываются признать это по той простой причине, что не считают возможным забыть случившееся. Хубило не мог забыть ни того, что на его попечении оставался малыш в ту ночь, ни того, что в ту же ночь некой «элегантно одетой» женщиной был застрелен дон Педро. Со своей стороны, Люча не могла забыть того, что Рамиро умер по недосмотру Хубило, и тем более того, что эта небрежность явилась следствием его пагубной привычки к алкоголю.
Чтобы простить, нужно признаться себе в том, что сделанного не исправишь. Оба они не могли на это пойти, им не позволяло сделать это ощущение собственной вины. Люча сознавала, что, не требуй она от Хубило столь многого, он не сорвался бы, не почувствовал бы себя ненужным и, скорее всего, никогда не стал бы пить. Рамиро умер, потому что Хубило сам уснул мертвым сном, но будь она сама дома — она наверняка услышала бы, как ребенок задыхается, успела бы спасти его.
Хубило, в свою очередь, корил себя за то, что не мог зарабатывать много денег. Если бы не это, Люче не пришлось бы идти работать, она не познакомилась бы с доном Педро, не попала бы в его сети — как и предполагал Хубило с самого начала.
Только время могло излечить их раненые души, и, чтобы добиться этого, им нужно было сначала развеять сомнения и подозрения, посеянные в их умах смертью сына. Им потребовалось пятьдесят два дня — полный солнечный цикл ацтеков, — чтобы вновь заговорить о том, что произошло в ту ночь, и навсегда покончить с упреками. Но в это время разум ни у одного из них уже не был помутнен горем, все их душевные силы были направлены на то, чтобы попытаться принять то, что принять невозможно, избавиться от чувства вины, попытаться хоть сколько-нибудь трезво существовать с горевшими в памяти воспоминаниями о случившемся.
Вот почему известие о новой беременности Лючи застало обоих врасплох и вызвало новую волну расспросов и подозрений. Оформление развода шло полным ходом, и Хубило посчитал возможным по-своему отнестись к этому событию: по его мнению, заводить ребенка в такой ситуации было не самым верным решением. Мнение Лючи было абсолютно противоположным. Для нее этот ребенок становился спасением, доказательством того, что любовь все-таки была, что прожитые годы чего-то стоили и что она изо всех сил боролась за свою семью и за свое чувство.
Люча решила, что этот ребенок будет принадлежать ей одной. Она не хотела делить его с Хубило. Чего только она ни делала, чтобы добиться официального развода, несмотря на то что все, даже ее родители, умоляли ее подождать и по крайней мере все хорошо обдумать. Но ей не терпелось получить возможность одной, только одной целовать и держать на руках это дитя — еще не родившийся плод их последней ночи любви, последней ночи перед смертью Рамиро.
Эта новая беременность стала для Лючи знаком того, что судьба начинает понемногу возвращать ей то, что было у нее так безжалостно отнято. По крайней мере, ей хотелось верить, что это так. А если хорошо поразмыслить, то выходило, что ей нужно попросту благодарить богов за то, что они для нее сделали. Для начала с ее дороги убрали дона Педро — чтобы жизнь ее стала хоть немного легче. Этот негодяй заслуживал больше чем просто смерти, но Люча никак не могла понять другого: за что, из каких неведомых ей высших соображений у нее отняли Рамиро, пусть даже сделав попытку утешить ее, подарив ей еще одного ребенка.
Хубило оказалось очень нелегко согласиться с мыслью, что ему предстоит стать отцом в третий раз. Он был вымотан, измучен и не представлял себе, что у него хватит мужества встретить этого малыша и сказать ему: «Здравствуй, я твой папа. Я дал тебе возможность появиться на свет и теперь должен растить, кормить и воспитывать тебя, но извини, на одно у меня нет денег, а на другое я не гожусь, нет мне доверия. У меня есть обыкновение напиваться и спать мертвым сном, пока мои дети умирают, задыхаясь во сне. По-моему, я тебе не подхожу, я не смогу охранять твой сон, я боюсь, что не смогу тебя уберечь».
В то время Хубило был не в силах позаботиться о самом себе. Он превратился в ходячий мешок сомнений и неуверенности. Страх навредить кому-нибудь заставлял его прятать от всех свое презрение к себе самому, сокращать любое общение с внешним миром, постепенно уничтожать свою личность. Ему было больно просыпаться по утрам. Больно видеть Рауля. Больно видеть Лючу. Больно вдыхать аромат цветов. Больно ходить. Больно даже дышать. Единственное, чего он хотел, — это умереть, разом покончить с физическим существованием, потому что в душе он давно уже умер. Для этого он решил обосноваться прямо в таверне, остаться там навсегда. Перестать страдать, перестать бороться. Забыть обо всем и обо всех. Единственное усилие, которое от него здесь требовалось, это поднести бутылку ко рту. Днем он пил, а ночью, когда таверна закрывалась, спал прямо под дверью. Он не мылся, не менял одежду, почти не ел и лишь просил милостыню, чтобы продолжать пить.
Его постоянным спутником был Чуэко Лопес. Он стал его учителем жизни на улице. Пока таверна была открыта, можно было пользоваться ее туалетом, чтобы справить нужду. Когда же она закрывалась, им приходилось ходить в туалет в церковь Святого Семейства, где когда-то — много лет назад — венчались Хубило и Люча. Соседи очень расстраивались, видя Хубило в таком состоянии. Все любили его, и наверное, именно поэтому никто не отказывал, когда он просил денег. Помимо обычной симпатии, не было в округе, пожалуй, ни одного человека, который не был бы чем-нибудь обязан Хубило. Вот почему, даже зная, что собранные им деньги пойдут только на выпивку, никто не был в силах отказать ему в паре монет. Зная, что у Хубило умер ребенок, все признавали за ним право на отчаяние. Кое-кто пытался поговорить с ним, как-то ободрить, помочь ему, но он уже никого не слушал. Его единственным собеседником стал алкоголь. Его физическое и психическое состояние ухудшалось с каждым днем. Чего он только не пережил! На него нападали, били, воровали последние ботинки — а он, похоже, даже не обращал на это внимания. Просыпался он то залитый рвотой, то обделавшись под себя, в лучшем случае — очередной раз избитым. Ступни его были изрезаны в кровь, порезы и шрамы покрывали все тело, да и само его сердце, казалось, непрерывно кровоточило.
Так продолжалось до тех пор, пока не кончился пятидесятидвухдневный цикл. Для ацтеков число пятьдесят два имело особое значение, ибо сумма его цифр давала семь. В году у них было семь таких семерок, цикл из пятидесяти двух лет считался полным циклом жизни.
Эти пятьдесят два дня, проведенные Хубило в пелене алкогольного тумана, стали особой фазой его жизни, пройдя которую он осознал, что на самом деле ему вовсе не хочется умирать. Случилось это в день, когда его разыскал Хуан. Хубило к тому времени уже не мог самостоятельно подняться с земли. Он протянул ему руку и прохрипел: «Помоги мне, братишка!» Хуан отвез его в больницу, где Хубило начал потихоньку возвращаться к жизни.
Выздоровление было нелегким и болезненным. Предстояло научиться жить заново, жить, освободившись от ноши страданий. Поначалу самым тяжким испытанием Хубило показалось отсутствие алкоголя в крови. Затем пришел черед других мучений — нужно было заново учиться переставлять ноги, двигать руками, восстанавливать умение владеть своим телом. Но труднее всего оказалось не это, ибо нет задачи сложнее, чем восстановить утраченную семью.
Когда он вышел из больницы, Люча была уже на шестом месяце беременности. К этому времени она нашла себе новую работу в Национальной лотерее, которую решила совмещать с прежней — в Управлении телеграфа. После смерти дона Педро ей уже не было необходимости увольняться оттуда. Выглядела она хорошо, как никогда, и не желала ни знать, ни видеть никакого Хубило. Она порадовалась за нею, когда он стал выздоравливать. Более того, не секрет, что именно она попросила Хуана заняться его спасением, подсказав брату место, где он мог без труда разыскать Хубило. Сама она узнала об этом его логове от соседей. В общем, она не без интереса следила за тем, как он выкарабкивается из ямы, на дно которой угодил по собственному безволию, и ее вполне устраивало такое положение вещей. Пусть он живет, и живет хорошо, но — подальше от нее и от ее детей.
Хубило пришлось приложить неимоверные усилия для того, чтобы снова встать на ноги, найти работу и главное — убедить свою супругу в том, что он собирается бороться за свою семью, за сохранение их брака даже из последних сил. И теперь ему очень помогли родители Лючи. Если когда-то они и пытались отговорить дочь выходить замуж за Хубило, то теперь готовы были сделать все, чтобы убедить ее простить его и позволить вернуться. За эти годы они полюбили его как сына; он сумел так расположить их к себе, что даже теща стала его верным союзником. Она не уставала защищать и хвалить его и в конце концов смогла убедить Лючу согласиться на встречу и разговор с Хубило, который все еще считался ее мужем по закону, запрещавшему оформление развода во время беременности жены.
Хубило появился перед Лючей, что называется, «при полном параде». Ее родители забрали Рауля к себе, чтобы супруги могли поговорить друг с другом наедине.
Стоило им увидеться, как их тела встрепенулись и чуть было не ринулись навстречу друг другу с распростертыми объятиями. Но — разум сдержал этот порыв. Хубило сильно похудел, но это лишь помогло Люче вспомнить его таким, каким она увидела его впервые, когда ему было пятнадцать, а ей — тринадцать лет. Сама Люча была просто ослепительно красива, а ее живот прямо-таки сводил Хубило с ума. Они проговорили и проплакали какое-то время, прежде чем Хубило осмелился попросить Лючу показать ему живот. Она расстегнула свой балахон, сшитый специально на время беременности. Хубило восхищенно смотрел на нее, и кончилось все тем, что они оказались в постели в объятиях друг друга.
Пошел сильный дождь, и в комнате запахло мокрой землей. Слушая, как стучат капли по крыше, и обнимая Лючу, Хубило ощущал, что душа возвращается в его тело. Для него дождь становился символом, напоминанием о том, что он уже был практически мертв, что некоторое время назад душа уже покидала его тело и стремилась подняться к небесам, и вот сейчас она снова возвращалась обратно, поближе к земле.
Дождь был возрождением однажды уже испарившихся капель, которые покинули этот мир лишь на время, для того чтобы вновь обрести на небесах свою форму и вернуться на землю. Звук дождя и шевеление ребенка в животе Лючи — лучшей музыки Хубило и представить себе не мог. Ему было ясно, что в этот миг ему даруется еще одна попытка прожить новую жизнь. И на этот раз он не имел права так бездарно проворонить ее.
Любовь, которую Хубило и Люча делили друг с другом, породила жизнь, пульсировавшую сейчас в животе будущей матери. Движения этого существа служили лучшим поводом для того, чтобы, прислушиваясь к ним, пролежать обнявшись чуть ли не весь день, до тех пор пока это сладкое оцепенение не прервали преждевременные роды. Очень быстро на свет появилась семимесячная девочка — настоящий подарок небес.
Хубило назвал ее Льювией и поклялся, что никогда, ни за что на свете не расстанется с нею. Он хотел даровать ей всю свою любовь, чтобы хоть как-то отблагодарить судьбу за каждый день своей новой, великодушно дарованной ему жизни. Он исполнил свою клятву: Хубило прожил в доме Лючи до того дня, когда Льювия вышла замуж.
Эти годы вовсе не были сладкой идиллией. Люче и Хубило так и не удалось полностью восстановить отношения. Дон Педро оставил им в наследство огромную тень, навсегда повисшую в небе над их домом и над местом их работы. Хубило восстановился в Управлении, но атмосфера там была уже не та, что раньше. Что-то страшное произошло в этом здании — это Хубило почувствовал безошибочно. Но что именно — Люча строго хранила свою тайну.
— Почему? Почему ты мне не сказала? Почему молчала столько времени?
Телеграфный ключ стучит почти без остановки. Хубило изо всех сил работает пальцем, но ответа все нет. Слепой, он не отдавал себе отчета в том, что уже стемнело и Люча просто не могла прочитать на экране то, что он ей «говорил».
Неожиданно Люча вскочила со стула и подбежала к двери. Открыв ее, она во весь голос крикнула:
— Амбер, иди сюда!
Льювия вбежала в комнату, встревоженная криками матери. Что с отцом? Может быть, он переволновался и ему стало плохо? Каково же было ее облегчение, когда выяснилось, что она может попросту решить возникшую проблему.
— Дочка, что говорит папа?
— Он говорит, что… должен был защищать и беречь тебя, наполнять твою жизнь смехом и улыбками, но ему не удалось… он просит простить его за то, что не справился… Еще он говорит, что единственным его желанием всегда было — любить тебя, но он не знал, как добиться от тебя ответа. А еще — ты всегда была и будешь той единственной, которую он любил, как мог, всю жизнь…
Дон Хубило сказал не совсем это, но ему очень понравилось, как дочь озвучила его слова. Обратив невидящие глаза к Льювии, он заговорщицки подмигнул ей и притворно глубоко вздохнул.
Наконец-то она позволила себе прямо высказать его желания. И Льювия тоже поняла это. Она ведь ничего не придумала, а лишь повторила вслух то, что слышала много-много раз. Она слышала эти слова в утробе матери, еще не родившись, еще только собираясь появиться на свет. В тот момент, когда эти слова слетели с ее губ, она лишь показала свою верность тому голосу, что столько лет витал на чердаке и в чуланах ее дома, не имея возможности зазвучать в полную силу. И когда она заметила, что глаза матери заблестели — от слез, от счастья ли, — стало ясно, что произнесены были верные слова. Ей удалось вернуть к жизни то чувство, что столько времени пролежало похороненным под могильной плитой гордыни и презрения. Впервые за долгие-долгие годы Льювия увидела, как меняется лицо матери, как в ней рождаются новые, незнакомые дочери чувства.
Поначалу ее даже испугала гримаса боли на лице матери, потому что она и представить себе не могла, что та может так сострадать больному и беспомощному отцу. Но теперь, увидев, как загорелись любовью глаза мамы, Льювия поняла, что только что совершила открытие. Открытие куда более важное, чем то, что совершил археолог, раскопавший статую Койольксаухки[16].
Все эти годы мама, оказывается, прятала под бесчисленными слоями масок холодности и равнодушия этот взгляд, полный любви, от которого растает самое черствое сердце! Свет этого взгляда исходил из самой глубины ее сердца. И как же Льювия могла не замечать этого в собственной матери! Оказывается, ощущение, что между ее родителями давно прерваны все невидимые связи, что между ними не проносится, искря и вспыхивая, энергия любви, — это ее ощущение было глубоко неверным.
В памяти Льювии вдруг всплыл рассказ о том, как в 1842 году Самуэль Морзе открыл беспроволочную телеграфную связь. Оказалось, что нет никакой необходимости всюду тянуть телеграфные провода, потому что электрический сигнал прекрасно передается как по ним, так и без них. Он сделал это открытие в тот день, когда стал свидетелем того, как один корабль разорвал своим килем проложенный по дну реки телеграфный провод, а передача сигнала при этом продолжилась, как будто ничего не случилось.
Увидев, как рука матери находит руку отца и ложится на нее и при этом старики не обмениваются ни единым словом, Льювия осознала, что в бескрайних просторах гигантской резонирующей матрицы, какой является космос, всегда происходит обмен энергией между ее частями. Оставалось только понять, продолжался ли этот невидимый, неосязаемый обмен между ее родителями все эти годы или возобновился только сейчас, когда обострилась их способность ловить самые тонкие энергетические токи. Кстати, именно тяжелая болезнь отца, доставившая ему столько страданий, помогла Льювии осознать, что сама она обладает этим даром с рождения, ибо он передан ей по наследству. Еще в детстве для нее было огромным утешением почувствовать этот обмен энергией, продолжавшийся несмотря на всю напряженность родительских отношений. И пусть провисли и разорвались давние, казавшиеся такими прочными энергетические нити, некогда связывавшие их, любовь все равно продолжала кружить между ними со скоростью желания! Ей хватило одного взгляда на переплетенные руки родителей, чтобы многое понять. Например, раздражительность матери как следствие постоянной борьбы с желанием обнимать и целовать своего мужа; так она изливала гнев на детей, не имея возможности объясниться с ним.
Поняла она и причину такого сильного пристрастия отца к музыке: в ней он искал хоть какую-то замену так нужной ему ласки Лючи. В одну секунду все обрело смысл; точнее, смысл существовал всегда, но вот открыла его Льювия только сейчас. Как бы она хотела догадаться об этом давно, многие годы назад, но всему свое время, и очень многое в этой жизни нельзя изменить по своей воле. Например, дону Хубило понадобилась целая жизнь для того, чтобы восстановить разрушенный некогда мост, однако он добился своего — за мгновение до смерти, и это позволило ему уйти в лучший мир со спокойной совестью.
Последний день жизни он провел в коме, не в силах даже пошевелить пальцем, чтобы отстучать хотя бы пару слов по телеграфу. Он дождался Лючи и теперь считал себя вправе умереть. Льювия была уверена в том, что свет, которым загорелись глаза ее матери в тот последний миг, ярко осветил ему путь в далекие, неведомые края. Они попрощались безмолвно, без единого слова, но в большой любви.
Мудрость людская безгранична. В пословицах и поговорках зашифрованы великие истины, смысл которых дано постичь лишь на личном опыте. Сколько раз я повторяла: «Что имеем — не храним…» — а лишь после смерти отца поняла глубину этих простых слов. Его отсутствие — непередаваемая, неизмеримая для меня потеря. Я не в силах передать то, что обрушилось на меня, когда я осталась одна. Единственное, что я знаю четко, это то, что я теперь не такая, как раньше. Никогда мне уже не быть дочерью дона Хубило. Никогда мне не испытать вновь ощущение того, что есть на земле человек, который всегда поможет мне, поймет меня и поддержит — что бы ни случилось.
Мне трудно примириться с существованием в мире, в котором нет отца. Он ведь всю мою жизнь был рядом. В счастье и в горе. Если я болела — отец был рядом. Неурядицы в личной жизни — он снова здесь. Поехать куда-то на каникулы — с ним. Сходить на праздник в школу к моим — уже моим — детям, кто же еще, как не он? С деньгами опять худо — отец здесь, рядом. Всегда улыбающийся, всегда внимательный, всегда готовый помочь — чем угодно, будь то отвести внуков в школу или почистить целую миску грецких орехов, сходить со мной на блошиный рынок «Лагунилья» или что-нибудь еще, что придет мне в голову. С той секунды, как он просыпался утром, и до того мига, когда глаза его закрывались и он погружался в сон, отец был готов помогать людям.
Я знаю, что подобные рассуждения — плод моего эгоизма. То, как существовал отец в последние месяцы, трудно назвать жизнью. Он очень страдал. Труднее всего ему давалось то, что он стал зависеть от других. И если говорить честно, смерть стала для него облегчением, особенно — такая смерть. Он скончался, окруженный любовью, рядом с нами, искренне любящими его, в своей кровати, а не где-нибудь в одиночестве бездушной больничной палаты. Единственное, о чем я жалею, это о том, что не успела свозить его напоследок к его любимому K’ak’nab, тому самому морю у города Прогресо, где он учился плавать. Мы уже стали готовиться к этой поездке, вот только со здоровьем у отца стало совсем плохо — не до путешествий. Но мы надеялись…
По крайней мере, с Солнцем он проститься успел. Утром он попросил меня посадить его у окна, чтобы в последний раз поприветствовать светило. Вечером того же дня он умер.
Исполняя его волю, мы облачаем его в тот самый белый льняной костюм, в котором он танцевал с мамой дансон, и вызываем похоронную службу.
День был пасмурным, солнце спряталось за тучами. Несмотря на это, мама пришла в темных очках. Было понятно, что она их надела для того, чтобы спрятать воспалившиеся от слез глаза. Это меня нисколько не удивило. Ее боль была знакома и мне. А вот что меня действительно поразило, так это то, что мама назвала меня моим настоящим именем. Когда мы пошли по дорожке мимо могил, она вдруг крепко взяла меня за руку и попросила: «Не бросай меня, Льювия». Я внезапно ощутила ее маленькой и беззащитной. Какой же одинокой чувствовала она себя, второй раз в жизни потеряв человека, который был ее мужем!
Вернувшись с кладбища, я попрощалась с Лолитой, с доном Чучо, с Нати и Авроритой, а затем закрыла дверь в комнату отца и неделю туда не заходила. Мне было невыносимо больно видеть его пустую кровать, выключенное радио, молчащий телеграф, пугающее своей ненужностью кресло-каталку. Когда прошли эти семь дней, желание почувствовать себя рядом с отцом пересилило горечь утраты, и я вошла в его комнату. Здесь все вещи, вся атмосфера по-прежнему хранили его тепло, вот только его самого уже не было. Мне вдруг впервые стало по-настоящему ясно, что я никогда больше не увижу отца, что не услышу, как в детстве, его шагов по лестнице и никогда не вздохну с облегчением, зная наверняка, что как только он придет, все сразу изменится, и изменится к лучшему. Теперь этого не будет никогда.
Я вспоминаю, как тяжело было видеть, что он умирает, быть с ним рядом в момент ухода. Я думала, что достаточно подготовилась к неизбежной скорой смерти отца, но, как выяснилось, ошибалась. К этому нельзя подготовиться. Тайны жизни и смерти, перехода между ними — слишком сложны для человеческого разума. Нам стоит немалого труда ориентироваться в трех измерениях, а тут… Мы знаем только то, что мертвых с нами нет, что они ушли и оставили нас — одних. Всякий, кто видел безжизненное тело, поймет, о чем я говорю.
Увидев мертвого отца, неподвижно лежащего на кровати, я вспомнила, какой ужас мне довелось пережить в детстве, когда после спектакля в кукольном театре я попала за кулисы и заметила марионетку, висевшую на гвозде, вбитом в стену. Всего за несколько минут до этого я видела ее танцующей, поющей, говорящей, и вдруг она предстала передо мной совершенно в ином облике — молчащая, неподвижная, словно потерявшая душу и сердце, она перестала казаться персонажем сказки, на глазах превратившись в разрисованный кусок дерева.
Разница между той марионеткой и моим отцом заключалась в том, что кукла, повинуясь воле артиста, могла снова ожить, а отец — уже нет. Это тело никогда больше не заговорит, не пошевелится, не встанет, не будет смеяться и ходить по дому. Это тело умерло, и мне предстояло определить судьбу принадлежавших ему вещей.
Я предпочла заняться этим сразу же, чтобы не продлевать свои мучения. Выдвинув ящики, я стала сворачивать отцовскую одежду, разбирать его книги и пластинки. Из них я отложила себе диск Вирхинии Лопес и еще один — трио «Лос Панчос».
Вскоре я наткнулась на небольшую шкатулку, в которой он хранил самые памятные для него вещи, своего рода символы. Открывала я ее медленно, бережно и с должным почтением. Внутри я сразу же увидела мамину фотографию. На снимке ей лет пятнадцать. Моя фотокарточка с овальной растушевкой — в первые школьные годы. Фотографии моих детей и брата. Конвертик с прядью совсем тонких младенческих волосиков, подписанный маминым почерком: «На память о моем любимом Рамиро». Небольшая тетрадочка с пометками и примерами по нумерологии майя и подробный рисунок-чертеж, во всех деталях повторяющий одну из стел древнего народа. Медиатор, чтобы играть на гитаре, спичечный коробок… Открыв коробок, я увидела внутри мой первый выпавший зуб с записочкой, в которой отец не забыл указать не только само событие, но и его дату.
Я тотчас же вспомнила этот день. Папа уложил меня спать, и мы вместе засунули мой зубик под подушку. «Чтобы мышка его унесла», — со знанием дела пояснил отец. Я спросила его о том, что станет с моим зубом. Папа ответил так:
— Я же сказал: не волнуйся. Придет мышка, унесет зубик, а взамен принесет тебе денежку.
— Да это понятно. А потом? Что станет с моим зубом?
— Потом?
— Ну да. После того, как мышка унесет его.
— Ах вот ты о чем! Ну так вот: мышка спрячет его в коробочку и будет хранить вместе со своими самыми главными сокровищами.
— Да нет же, папа! Ну как ты не понимаешь? Я хочу знать, что с ним самим будет? Ну с самим зубом. Он развалится?
— Ну… наверное, да. Только очень-очень не скоро. А так конечно. Рано или поздно он превратится в пыль, как и… Только тебе еще рано-рано об этом волноваться. Так что, Чипи-Чипи, моя Кап-Кап, ложись в кроватку и спи. Спокойной ночи.
Папа, как всегда, оказался абсолютно прав. «Мышка» сохранила мой молочный зуб среди самых дорогих для нее вещей. Пока что он целый, но рано или поздно превратится в пыль, как и предсказывал отец. Но, опять же по его словам, ждать этого нужно еще много-много лет. Сама не знаю почему, но эти воспоминания и размышления помогли мне справиться с горечью утраты. Я надолго отвлеклась, задумавшись о пыли. «Пыль ты есть и в пыль обратишься». Все живое рано или поздно обращается в пыль. В прах. Мы ходим, попирая ногами пыль, которая есть останки того, что раньше было крылом бабочки, цветком, звездой, камнем. Мы вдыхаем пыль, бывшую некогда ногтями, кожей, легкими, сердцем.
В каждой мельчайшей пылинке хранится целый мир воспоминаний. Например — о ночах любви. В этот миг пыль перестает быть для меня символом одиночества; наоборот, она превращается в полную свою противоположность. В этой пыли хранится память о миллиардах людей, живших на Земле, ходивших по ее пыли. Кружащиеся в воздухе пылинки — это священные частицы Кетцалькоатля[17], Будды, Ганди, Христа.
Такой же пылью разносятся по планете останки моего отца — частицы его ногтей, его кожи. Они уже разлетелись по всему городу, а ведь есть еще те, что оставались после него во всех городках, где бывали они с мамой.
И это еще не все. Отец живет во мне, в моем теле, в теле моего брата, моих детей, моих племянников. Его биологическое и человеческое наследие сохранится в нас, в наших мыслях и воспоминаниях, в том, как мы видим и понимаем этот мир, как смеемся, как говорим, как двигаемся.
Во время похорон эта мысль позволила мне от души обнять брата, чего я не делала уже много лет. А еще — благодаря ей я примирилась с жизнью.
Не знаю, отчего у меня возникает ощущение, что отец где-то рядом. Может быть, всему виной мое обыкновенное желание чувствовать себя комфортно? Проходят дни, моя жизнь вернулась в нормальное русло, но почему-то иногда, когда я занимаюсь повседневными делами, у меня вдруг возникает ощущение, что отец здесь, что он со мной, — и у меня на душе становится так спокойно… Я не знаю, права я или нет, но мне почему-то кажется, что, где бы сейчас ни был мой отец, он порадуется, узнав, что я снова стала изучать астрономию, хотя бросила это занятие — страшно сказать, — когда вышла замуж, что начала учить язык майя и что первое, чему я буду учить внука, сына Федерико, после того как он научится читать и писать, — это нумерологии древних майя, хотя бы ради того, чтобы он не забывал о своем прошлом, о своем наследии.
Вчера мне приснился один удивительный сон. Мы с отцом едем на машине. Машина очень старая — «Шевроле-56». Мы едем в Юкатан, в Прогресо. Над дорогой — целое облако бабочек. Некоторые из них разбиваются о ветровое стекло нашей машины. За рулем я. Вдруг отец просит, чтобы я разрешила ему порулить. Не успеваю что-то ответить, а он уже сидит на водительском месте. Я и во сне помню, что он ничего не видит, но мне почему-то не страшно, когда он садится за руль. Отец, счастливый, смеется; я — вслед за ним. Только на поворотах у меня немного захватывает дух, потому что отец как будто не совсем вовремя крутит руль. К моему удивлению, когда на очередном изгибе дороги отец уверенно держит руль прямо, мы не падаем в пропасть, а продолжаем движение, которое теперь становится полетом. Мы пролетаем над несколькими городами, и в каждом из них находятся люди, приветливо машущие нам руками. Крестьяне в полях снимают сомбреро и тоже радостно машут нам, как старым знакомым. Подлетев к морю, отец радостно восклицает: «Смотри, Чипи-Чипи!» — и со всего размаху влетает в воду, где начинает весело бултыхаться. Мне остается только удивляться, как хорошо он плавает, несмотря на всех своих Паркинсонов.
Из этого сна, такого глубокого и заразительного, я возвращалась долго и постепенно. К реальности меня вернул один хорошо знакомый звук: в изголовье моей кровати, смотрящей на север, стоит старый телеграфный аппарат. И вот он стучит по спинке кровати, передавая мне что-то азбукой Морзе.
Ну вот и дождались: наступило четырнадцатое февраля. В Мексике это не только день всех влюбленных, но и День работников телеграфа, который отмечается официально, только, само собой, об этом сегодня мало кто знает. Телеграфисты, сыгравшие такую важную роль в развитии систем связи, в наше время совсем забыты. Я прекрасно понимаю, что никому сегодня нет дела до дона Педро, но жалко только, что ни один из тех, кто подключается к Интернету, не вспоминает в этот миг о том, что в свое время именно телеграф был прообразом и, пожалуй, единственным в истории подобием этой всемирной паутины, позволяющей нам сегодня так просто общаться друг с другом. Да что там говорить, жизнь порой бывает куда более неблагодарной. В конце концов, важно не это. Самое интересное в людском общении — это то, что наши слова, написанные, произнесенные или спетые, попадают в пространство в сопровождении эха других голосов, которые произнесли то, что считали нужным, намного раньше нас.
Слова несутся в эфире — омытые слюной с чьих-то губ, уже услышанные чьими-то ушами, уже подстроившие под себя и подстроившиеся сами под ритм биения тысяч чьих-то сердец. Они проникают глубоко в нашу память и тихо-тихо лежат там до тех пор, пока новое желание не оживит их, не наполнит заново энергией любви. Я считаю, что одной из самых важных и самых необыкновенных особенностей слов является их способность выражать любовь. Слова, как и вода, — прекрасные проводники энергии. А из всех ее видов наибольшей преображающей силой обладает энергия любви.
Все те, чья жизнь изменилась к лучшему благодаря моему отцу, позвонили, чтобы поздравить его с двойным праздником. Первыми были Хесус и Люпита, и они очень огорчились, узнав, что папа умер. Из жизни ушел человек, знавший, как соединять и воссоединять людей, их надежды, иллюзии, их желания.
Вот что оказывается в итоге важным и значительным: способность человека продолжать жить после смерти в памяти других людей — благодаря преображающей силе его слов. Кстати, вот те слова, что содержались в адресованном мне в тот день сообщении:
«Дорогая Чипи-Чипи, смерти нет, но жизнь — та, которую ты знаешь, — прекрасна. Живи и умей радоваться жизни! Я люблю тебя. Твой папа».