ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,

в которой Мих узнает об аховмедском Логофете и еще больше про Ковчег

Вспомнилась вдруг орчуку фраза, которую говаривал его папенька, когда утром обливал сына холодной водой: «В здоровом теле — здоровый дух». Так вроде кто-то придумал из древних эльфийцев. Увенал его звали, что ли? Теперь и не вспомнишь.

Хотя странно то Миху было. Посмотришь на этих остроухих островитян и задумаешься: правда ли кто из них такое придумал? Все толсты, низкорослы, одышливы. Ни стати, ни красоты.

А поговорку Мих вспомнил не просто так, а к месту. Каков бы умен ни был Витольд Львович, как бы ни быстр и ловок, но необходимо ему здоровье подтягивать. Во-первых, питаться правильно и часто. Во-вторых, заниматься физической активностью. В-третьих…

— Ну, господин, возьмите еще, — протянул он Меркулову резко пахнущую марлю, которую им выдал анатомический врач.

— Прошу прощения. — Титулярный советник схватил спасительную ткань и судорожно вздохнул.

Дух в морге и правда был тяжелый. У непривычного к таким ароматам обывателя обычно через пять минут начинало колоть в висках, через четверть часа голову протыкал железный прут и темнело в глазах. Хотя орчуку было спокойно. К мертвецам он относился равнодушно, да и особенной впечатлительностью не обладал. А запах? В канавах Никольской так порой смердит, что и здешний дух покажется легким цветочным ароматом.

— Прошу вас, пожалуйста, продолжайте, — попросил Витольд Львович, не отнимая марли от лица.

— Так вот, удар произошел снизу вверх, — заунывно забубнил покойницкий врач, которого Меркулов обозвал странным словом «патологоанатом». — Прямо в сердце. Весьма неплохой удар. По моим предположениям, потерпевший скончался мгновенно. Собственно, наносили удар чем-то вроде шпаги, посмотрите, какое крохотное отверстие.

Витольд Львович булькнул и стал белее полотна, а вот Мих, напротив, принялся с интересом разглядывать аховмедца. Даже будучи покойником, тот поражал необыкновенной статью: огромное тулово со странным рисунком на нем, крепкие руки (разве что чуть меньше, чем у самого орчука), мощные, поднятые в коленях ноги, чуть уходящие назад и заканчивающиеся копытами. Портила общий вид лишь крохотная прореха на груди, уже отмытая от крови.

— Что это? — Витольд Львович указал вовсе не на ранение, а на рисунки.

— Наколка нательная, — объяснил врач.

— Это ясно. — Меркулов заволновался и отдернул было руку со спасительной марлей. Однако сразу спохватился и тут же прижал ее обратно. — Что она означает?

— Ну это, ваше благородие, не ко мне. Я в них не специалист. Еще что?

— Да, тело необходимо доставить сегодня вечером его высочеству Бруу То Вайлу для соблюдения аховмедских церемониальных обычаев. Адрес я напишу.

— Сделаем. Все документы мы уже подготовили, только вас ждали, то есть человека по вашему ведомству.

— Ну и замечательно. Позвольте листок бумаги и что-нибудь пишущее.

Врач принес ему восковку с огрызком графитного карандаша, и Витольд Львович быстро скопировал рисунок. Мих глянул из-за спины своего хозяина и подивился, насколько похоже вышло — черный круг, а к нему сверху присобачена перевернутая луна.

— Благодарю вас. — Меркулов пожал руку врачу.

Тот в ответ кивнул, замешкался, но протянул ладонь и орчуку.

— Душно там как, — глубоко вздохнул Витольд Львович, оказавшись на улице. Он сложил лист вчетверо и убрал во внутренний карман. — Есть у меня предположение, что один человек может нам пролить свет на этот странный рисунок.

— Ваше благородие… — исподлобья посмотрел Мих.

— Мы же вроде договорились без всей этой церемониальности.

— А еще, господин, мы договорились, что отобедаем после морга вашего.

— Ах ты, — досадливо всплеснул руками Витольд Львович, вспомнив о данном слове. — Ну пойдем. Вон, смотри, ресторация.

И правда, через улицу на них смотрели витрины «Серебряного якоря».

Швейцар при входе недоуменно покосился на босые ноги Миха, но далее оглядел орчука полностью, осмотрел его сопровождающего и открыл дверь. Из-за относительно раннего времени — до обеда было еще далеко — народу внутри почти не оказалось. Лишь несколько богатых студентов, из тех самых повес — знатных отпрысков, что каждый день упражняются не в получении знаний, а в спускании родительских денег.

Витольд Львович, полный тревожных дум, сел за ближайший столик. Орчук присоединился к господину, хотя это далось ему не без труда. Столики были крохотные, да еще заставлены плотно.

Тут же к ним подскочил лощеный официант с зализанными волосами и вздернутыми тонкими усиками.

— Прошу-с, меню. — Он вручил им по картонке и удалился, чтобы издали перешептываться с такими же холуями о странных посетителях.

Хоть Миху и было неловко, он все же постарался обособиться от направленных на него взоров. Потому заправски, точно каждый день на протяжении последних тридцати пяти лет этим и занимался, стал читать:

Консоме из дичи

Пирожки: диабль-пай, буше, волованы, гренки

Филе с трюфелями

Осетры разварные и лососина

Зелень

Жаркое из дичи и индейки

Эльфарийский ростбиф с гарниром

Стерляди паровые

Фломбер ананасное с маседуаном

Фрукты

На напитки даже не глянул, и без того тошно стало. Нет, конечно, подобное чтение аппетит расшевелило. Орчуку даже захотелось попробовать всяких необыкновенностей, но вместе с тем родился страх опростоволоситься. К слову, из всех перечисленных пирожков он знал только гренки, то бишь попросту хлеб, с яйцом обжаренный.

— Господин, — он наклонился вперед, — вы уж заказ сделайте, а то для меня тут половина слов написана будто на гоблинарском.

Меркулов согласно кивнул и делано непринужденным жестом подозвал официанта.

— Любезнейший, мне и моему другу волованов четыре порции, эльфарийского ростбифа… три порции, стерлядей паровых по две и фломбер один. Я не приветствую сладкого, — объяснил он Миху.

— Аперитиву не желаете? — склонился над господином официант.

— Минеральной воды, — ответствовал титулярный советник.

Официант несколько скривился, но исполнил все в лучшем виде. А всего через треть часа, когда Мих уже заметно заскучал, началось действо.

Как выяснилось, по две порции Витольд Львович брал орчуку. Лишь волованов — смешных махоньких корзинок с начинкой, удивительно нежных и тающих во рту, — взял вдоволь. Хотя Мих и не заметил, как смолотил их. Но то баловство. Вот ростбиф (и с какого ляду вдруг эльфарийский?), поданный с зеленью, хреном, капустой и горошком, да еще в двойном размере, уже проходил в желудке орчука по вполне серьезной статье. А за ними еще и стерлядки отправились плавать в брюхо Миха. Но вершиной всего обеда стал тот самый загадочный фломбер — крохотная фигулька, но вкуснющая до безобразия.

— Ну что, Михайло, наелся? — спросил Меркулов, вытирая рот салфеткой.

— Наелся, господин. — Больше всего орчуку сейчас хотелось ослабить ремень и развалиться на стуле. — Давненько не откушивал подобным образом.

— Вот и ладно. Теперь мы можем ехать в Императорский Моршанский университет?

— А на что он нам?

— Там должен быть человек, который сможет нам помочь, если, конечно, все еще преподает.

Обед прошел самым лучшим образом, считал Мих, пока Витольд Львович не стал расплачиваться. Орчук глядел на шуршащие банкноты, а к горлу подступал ком, казалось, со всей той едой, которую он проглотил.

Уже оказавшись на улице, потомок ордынских кочевников не стал сдерживаться и возмутился:

— Если каждый раз за обед столько отдавать, то не протянешь и недели. Вы, господин, извините, но лучше уж в трактирах, что для «чистой публики», питаться будем. Там, может быть, всяких фломберов не имеется, но хотя бы по карману все.

— Да, признаться, давно я в приличных заведениях не был, — сконфузился Меркулов. — Но ничего, будет уроком. Я как в Моршан приехал и у Антонины Леопольдовны поселился, так у нее же и столовался.

— Выжига эта ваша Антонина Леопольдовна, — недобро хмурясь, ответствовал орчук. — Поди, обдирает вас как липку?

— Почему же? Пятьдесят рублей я ей за постой и еду плачу, а двенадцать у меня еще оставалось.

Мих ничего не сказал, но головой укоризненно покачал. О начальнике у орчука уже стало складываться свое мнение. Человек, несомненно, самых высоких моральных качеств. Умный еще, вон сколько вещей про аховмедцев знает, да и про другие народности. Вот только по бытейской части — ну чисто ребенок. Его любой облапошит, а Витольд Львович и слова не скажет, потому что не заметит. Вот если его чести коснется, то оно конечно…

В мрачном настроении Мих пребывал весь путь до Сокольничьей горы, где располагался Императорский Моршанский университет. Орчук не бывал тут сроду, так, видел издалека шпиль на главном здании (который вблизи оказался совсем невероятных размеров). Публика тут всегда собиралась чинная, из благородных — не подступишься.

И сейчас так. Единственно, один рослый бугай уселся милостыню просить, только глупо все сделал. Надобно как? Лицо пожалостливее да увечность какую обозначить. Этот же, напротив, завернулся в робу какую-то, ноги поджал так, что их не видно, да капюшон накинул. Такому за весь день никто и копейки не подаст.

Витольд Львович без стеснения зашел в главный корпус, пошушукался о чем-то своем с привратником и махнул Миху рукой. Они проследовали по пустым коридорам (студиозусы, по всей видимости, в этот момент грызли тот самый клятый гранит науки) мимо закрытых лекционных. Затем поднялись выше и остановились у одной двери. Меркулов толкнул орчука, и тот заглянул. Засунул голову внутрь и обомлел.

А как было не удивиться, когда перед тобой опять происходит самая настоящая магия? Нет, кабы Мих видел каждый день по одной всякой способности, так, может, и попривык бы, но сейчас все представлялось в диковинку.

В зале негде было яблоку упасть. И что удивительно, не галдят вихрастые студенты, не шумят, а сидят, затаив дыхание, и смотрят вперед. Там, подле сухонького старичка с белыми космами по бокам и плешивой макушкой, и разворачивалось все действо. На одном месте застыл то ли туман, то ли облако. И средь него проступали очертания людей, слышались голоса, звуки посторонние. И чем дольше и внимательней глядишь, тем становится понятнее. Затягивает тебя.

— Ваше величество. — К худому всклокоченному отроку лет шестнадцати в замызганном платье, никак на звание его величества не претендовавшему, прокрался дюжий мужик. — Гонец прибыл. Транкльванийцы Моршан взяли.

— Прочь иди, — отвечал парнишка устало и с почти мертвой интонацией. — Сколько у нас войск?

Непонятно, у кого спросил. Но вот вопрос задал — и сразу в тумане выплыла вторая фигура — дородная, низенькая, с клочком бороды.

— Да какое войско, ваше величество? Слезы все выплакал давешней ночью. Больше двух третей сбежало. Платить нечем, дворяне уже роптать стали, что никакого Ковчега нету и ведет нас старец на погибель.

— Я ему верю, — тихо ответил парнишка, но очень уж грустно.

И тут Миха проняло. Понял он, что отрок этот — не иначе как Иоанн Васильевич. Царь, что Ковчег нашел и открыл славийцам магию. Ведь его папенька так и описывал: молодой совсем, мудрый не по годам, умер девятнадцати лет от роду и возведен в ранг святых. Так, а это, стало быть, тот самый поход за Ковчегом.

Да, время было трудное. Славия только сбросила с себя власть кочевников, как с запада пришла новая беда. Поняли транкльванийцы, что слабы их соседи, и позарились на плодородные земли. И мало того, что у последних войска были на солдат более богатые, так еще у каждого вражеского полководца существовал артефакт. Он-то и представлял основную опасность.

Незавидно было положение славийцев. И помощи ждать неоткуда. С дрежинцами не было тогда особой дружбы. Да даже захоти они, у самих столица, Галия, была осаждена гоблинарцами.

Тогда и явился светлый старец Инокий перед царем. Откуда взялся, не знал никто. Считали одни, что он всю жизнь прожил отшельником возле Пудоги, оттого и набрался такой святости. Другие поговаривали, что в прошлом Инокий — богатый купец. Явилось в один день к нему откровение, услышал слово господне. Раздал купец все свое имущество да постригся в монахи. Много было версий, а кто же разберет, где правда?

В самый трудный час молвил Инокий, что нужно царю-батюшке собирать войско. А старец уж отведет его к Божьему Ковчегу — кладу, где хранятся великие знания и сила. Именно Ковчег и спасет весь славийский народ.

— Царь-батюшка. — В тумане появился крепкий мужчина лет сорока в порванной робе. — Пришли.

— Неужто, Инокий? — встрепенулся отрок. — Ну и где?

— Вон, посреди того болота кочка с кустом. Там куст, под ним и есть он, Ковчег.

Туман вдруг дрогнул и стал таять. Звуки стали тише, а очертания расплывчаты. Совсем чуть-чуть — и облако пропало, а по лекционной пронеслось неодобрительное «У-у-у», кое-кто даже застучал кулаком о деревянную парту.

— Ну, по́лно, по́лно. — Профессор развел руками, поправил свои космы с боков и добавил: — Будет. Вы учитывайте, дорогие мои, что я старик, сил у меня немного. Нахождение Ковчега покажу на следующий раз, но, — его махонький морщинистый палец взметнулся вверх, — намеренно сделаю несколько ошибок. Кто определит их, получит допуск к экзамену. Поэтому владейте предметом, господа. Можете быть свободны!

Его последние слова потонули в гвалте и общем шуме. Но то была не обычная веселость, с которой студиозусы бегут из университета, а скорее возбужденное восхищение. Витольд Львович потянул орчука за собой, продираясь против бурного течения распахнутых мундиров, вложенных под руку фуражек и расстегнутых на несколько пуговиц сорочек. Жара, будь она неладна…

— Витольд Львович, а что это за магия такая?

— Визуализация мыслей, очень редкая способность. Признаться, многие считают ее бесполезной, но я думаю, они ошибаются.

Что за «визуализация», Мих спросить не успел. Они спустились пред светлые очи старика, и тот ощупал их мягким дружеским взглядом.

— Разрешите представиться. Меркулов…

— Да вижу, вижу, молодой человек, не трудитесь. — В один миг тень пробежала по лицу профессора. — Сильно на отца похожи. Он ведь чуть старше был, когда они вместе с Мишкой…

— Вы же не верите, что мой отец и ваш сын были причастны к заговору? — чужим голосом спросил Витольд Львович.

— Не надо, не надо. — Старик поднял руку, будто защищаясь. Небольшая группа студиозусов, еще не вышедших из лекционной, обернулась и задержалась у двери. — Я вас прошу, умоляю, не ворошите прошлое!

— Прошу меня простить, Виталий Арсеньевич, я не хотел сделать вам больно.

— Тогда не будем более затрагивать эту тему. — Он порывисто схватил морщинистыми руками ладонь Меркулова и несколько раз потряс. — Ох, что за чудный экземпляр! — Старик обратил наконец внимание на орчука, отпустил Витольда Львовича и стал напрашиваться на рукопожатие. — Галахов Виталий Арсеньевич.

— Бурдюков Михайло Терентьевич, — неожиданно для себя выдал Мих. Подумал чутольку и добавил: — К вашим услугам.

— Подумать только, а мне сколько говорят, что орочья кровь, как ее ни смешивай, все равно дикой остается. Еще и на государственной службе, четырнадцатого чину. По полицейскому ведомству?

— Виталий Арсеньевич, — прервал его Витольд Львович, — мы к вам по очень важному делу.

— Ну еще бы не по важному. К старику уже давно просто так никто не ходит.

Но все же обращение возымело действие. Профессор повернулся к Меркулову, а тот вытащил сложенный листок и протянул Галахову.

— О! — Глаза старичка расширились. — О! Это… очень занимательно. Где вы подобное увидели?

Витольд Львович молчал, словно задумался. Потому Мих решил ответить сам.

— В покойницкой, на теле одного… аховмедца.

И тут же получил укоризненный взгляд Меркулова. Тогда орчук и понял, что совершил глупость.

— Даже так… — задумчиво протянул Галахов. — Тогда дела наши совсем плохи.

— Что это? — Витольд Львович решил вернуть разговор в конструктивное русло.

— Рогатый Бог. Так его называют аховмедцы.

— Виталий Арсеньевич, сердечно прошу, расскажите мне все, что знаете об этом Рогатом Боге.

— Ну-с… — Профессор сделал театральную паузу, но было видно, ему самому не терпится рассказать обо всем. — Это главный культ аховмедцев.

— Разве у козлоногих есть какая вера? — вмешался Мих, имеющий некоторое представление о разных народностях.

— Не у козлоногих, а у аховмедцев. Или сыновей Матара, на худой конец, — укоризненно заметил Виталий Арсеньевич. — Мне ли вам говорить, молодой человек, что нельзя судить людей и прочих по внешнему признаку.

Орчук сконфуженно потупился, а профессор продолжил:

— Есть тайный культ, в который посвящают лишь достойных.

— И предмет поклонения — тот самый Рогатый Бог? — понял Меркулов.

— Именно. Кровавый воин, родоначальник всех аховмедцев.

— Отчего все правители носят накладные рога, — изумленно открыл рот Витольд Львович.

— Именно, — кивнул профессор. — Так вот, о Рогатом Боге. Культ этот очень древний, со своими обычаями и традициями. И, насколько я знаю, подобный знак имели право изображать на себе немногие.

— Поясните, Виталий Арсеньевич.

— Смотрите, участники культа ведут очень замкнутое, нелюдимое существование. Для них Рогатый Бог священен, и любое упоминание о нем среди других народов — кощунство. Не спрашивайте, как это знание пришло ко мне, за него пролилось уже немало крови.

— Я все же не понимаю, куда вы ведете, — нахмурился Меркулов.

— Сейчас покажу. — Профессор склонился над столом, вытащил чистый лист и поставил на нем девять точек. — Девять аховмедцев имеют право носить на груди Рогатого Бога — они называются Уосы, что в очень вольном переводе можно обозначить как «сыновья». Какова их роль в культе и чем конкретно они занимаются, я не знаю. Но! — Виталий Арсеньевич поднял уже перепачканный чернилами палец. — У каждого из них Рогатый Бог полый, то есть пустой. Там изображение производится лишь по контуру. И лишь один из аховмедцев имеет право носить на себе полного Рогатого Бога — Логофет.

— Верховный жрец?

— Там все гораздо сложнее, — покачал головой профессор, как бы оценивая перевод Меркулова, — скорее хранитель. Не спрашивайте, что и зачем он хранит. Фигура Логофета сокрыта такой же тайной, как и сам культ, что, согласитесь, не так уж и странно. Но, как я понимаю, по иерархии хранитель культа Рогатого Бога не подчиняется даже самому королю Аховмедии.

— Вот почему Бруу То Вайла возмутило, когда я назвал убитого его слугой, — подумал вслух Меркулов.

— И не сочтите меня параноиком, молодые люди, но сдается мне, что Логофет мертв.

Мих сдуру кивнул, только потом опомнившись, а Витольд Львович отвел взгляд.

— А значит, ничего хорошего не жди. Крови пролито будет много, аховмедцы — народ горячий.

— Спасибо большое, Виталий Арсеньевич, — заторопился Меркулов, — мы вынуждены откланяться.

— Всего хорошего, молодые люди.

— Витольд Львович, случилось чего? — спросил Мих, едва они вышли на мостовую. Ему до сих пор было стыдно за свою промашку.

— Странно все, весьма странно, — все более хмурился Меркулов. — Эй, стой! До Столешникова переулка, двенадцатый дом. Да побыстрее! Михайло, не зевай!

Они расположились в пролетке. Извозчик залихватски свистнул, ударил вожжой по лошади, прибавив нечто матерное, и помчал их вниз.

— Странно… — бормотал Витольд Львович, потирая указательным и большим пальцами подбородок.

Мих даже не стал справляться, что именно показалось господину чрезвычайно удивительным. Меркулов, чуть помолчав, принялся рассуждать вслух:

— Убили Логофета, но аховмедцы вместо мести и кровопролития лишь спокойно ожидают расследования.

— Король ихний был шибко недоволен.

— Не король, а принц, — поправил Витольд Львович. — И надо знать взрывной нрав козлоногих, чтобы понимать: сдерживают они себя очень сильно. Опять же, могли сказать, что убит высокий по положению сановник, не сообщая, кто именно.

— Зачем?

— Думаю, они ведут двойную игру. Если аховмедцы пожертвовали фигурой Логофета, но остались для переговоров о мире, чтобы не обострять конфликт, боюсь даже предположить, какова цена всей партии.

— Может, и вправду хотят замириться?

— Нет, как раз от мирного договора аховмедцы выиграют меньше других. Если верить газетам, дрежинцы будут вынуждены отдать часть территорий, выплатить контрибуцию, а мы выступаем гарантом всего этого. Но в случае продолжения войны аховмедцы получат гораздо больше. Нет, тут все не так просто. Ищи козлоногие простую выгоду, они бы воспользовались убийством Логофета и остановили переговоры. Более того, они позволили забрать тело хранителя, не воспротивившись славийским законам и поставив тем самым весь свой культ под угрозу раскрытия.

— Так говорил же Виталий Арсентьевич, что не знает никто об этом Рогатом Боге среди нас.

— Все-таки всегда существует вероятность обнародования такой информации. Причем немалая. Следовательно, если размышлять гипотетически, — он взглянул на Миха, — то есть если думать образно, существует нечто намного ценнее жизни Логофета и огласки существования культа.

— Оружие какое, пищаль зачарованная.

— Что-то намного масштабнее.

— Большая пищаль? — пожал плечами Мих. — А мы, господин, в полицмейстерство теперь?

— К его превосходительству. Он велел докладываться обо всем. А мы с тобой, Михайло, за один день столько узнали, что на неделю вперед хватит.

И то правда. Вообще, нравилась орчуку его новая служба. Такую и работой язык не повернется назвать. Знай ездишь себе полдня туды-сюды, с людьми разговариваешь, ну и с прочими, естественно. И каждый относится к тебе серьезно, смотрит на мундир, ведет беседы. Ежели не как с равным, то не меньше чем с достойным. Даже совестно вроде.

Вот идет побирушка: голова опущена, в глаза боится взглянуть, только рука, вперед выставленная, торчит. Вместо одежды — рубище сплошное, лохмотья, а не платье. Или плетутся следом несколько фабричных. Бороды закопчены, лица грязны, руки мозолисты, спины согбенны. Мужик, может, и рад выпрямиться, да, поди, уж забыл, как ходят с прямой спиной. Этот лицом чист, да и платьем ухожен, но и у него жизнь — не кусок рафинада. Попадется какой норовистый гость, так не преминет в зубы дать, а хозяин потом еще накажет рублем. Не напасешься нервов на подобную работу.

Тяжело жить простому люду в Славии, кого ни возьми. И то в Моршане, в столице, еще полегче. Тут, как слышал орчук рассуждения двух мужиков, «возможностев больше». Может, оно и так: Мих вон из рядовых выпрыгнул сразу в дамки.

До полицмейстерства ехали долго. Дорога с Сокольничьей горы до Столешникова переулка была не близка. Не один час пешего ходу. Это на пролетке, конечно, быстрее.

Подумалось Миху: надо бы как-нибудь обстряпать дельце, чтобы можно было деньги на извозчика обратно вернуть. Ведь если посмотреть, ездит Витольд Львович по службе, а тратит свои, кровные. Сам господин не додумается. У него голова занята особенными мыслями. Вот сидит сейчас, а сам поди размышляет об аховмедцах.

Меж тем поворотили и к Столешникову переулку. Так заломил извозчик, аж оторвалось колесо от камня. Если б не Мих сидел, а другой, похлипче, и вовсе бы перевернулись. Так же — только дух захватило. Захотелось орчуку отходить лихого ваньку — не за себя, за господина. Не ровен час — покалечил бы.

— Стой, оглашенная!

— Ты и есть оглашенный, — недобро молвил Мих, ступая на мостовую.

Покачал головой, наблюдая, как хозяин дает вдвое больше, чем следовало бы заплатить пройдохе. Хотел сказать о том, но Витольд Львович строго посмотрел на подчиненного и произнес лишь ему понятное: «За экспресс». На том и остановились.

Мих пошел в двери, да по причине собственной огромности и неуклюжести чуть не раздавил коротышку. Хотя тот и сам виноват — не смотрит, куда идет, буквально полез под ноги.

Незнакомец был малого роста, ежели даже судить по человеческим величинам, но все же чуть выше гоблинарца. Это ничего, бывают люди разные, лишь бы с головой дружбу водили. Именно этот с умом серьезно рассорился. Как иначе объяснишь: на улице жарынь стоит невозможная, даже эльфийцы, к ней привычные, из лавок носа не кажут. Этот же как есть полностью в плащ завернулся. Да не простой, а с накидкой, даже лица не видно.

Впрочем, может, чумной? Слышал Мих, что ранее на самом конце мира, что севернее Великогоблинарии, была страна — Перигалия. Размерами, само собой, не чета Славии, но по численности существ превышала. Люд там селился плотно. Вроде такие высокие дома строили, каких в Моршане не было никогда. Через то и погибли.

Пришла чума — вымерла половина страны за седьмицу. Ближайшие государства тут же границы закрыли, чтобы болезнь не распространялась. Даже козлоногие, большие охотники до завоеваний, не смотрели в сторону Перигалии.

Вот и получилось, что у самого моря-океана, в самой лакомой и плодородной земле образовались Чумные Просторы. И поговаривали, что те, кто выжил там, точно так же, как этот незнамец, ходят в одних плащах и специальных масках.

Хотя — несуразица это все. Чтобы добраться сюда с Чумных Просторов, нужно проследовать через мелкие людские государства. Затем сквозь Аховмедию, Дрежинию или Транкльванию. Можно, конечно, попробовать и с заходом в Гоблинарию. Но такому скитальцу никто не поможет, тут к гадалке не ходи. Может, филер? За свою жизнь Мих никогда не видел шпионов. Наверное, они могут выглядеть подобным образом. Почему нет?

— Прошу прощения, господин, — орчук сразу обозначил свою виноватость.

А тот, в плаще, даже головы не поднял. Быстрым, чуть пружинистым шагом, точно двигался на шарнирах, проскочил мимо. Странный — не то слово. Еще бросилась в глаза орчуку любопытная деталь. А именно трость: дивная, тонкая, сплошь черная, как совесть гоблинарца. Единственно что — блеснула ручка на солнце, прошла прямо по очам. Даже пришлось зажмуриться. Мих потер глаза, а незнакомца уже и нет. Куда свернул — непонятно.

Тут уже отвлек Витольд Львович. Подобрался господин тихо, тронул за плечо. Мих даже встрепыхнулся от неожиданности.

— Пойдем уже.

Они вошли внутрь полицейского участка, поэтому не увидел орчук, как на другой стороне улицы вдруг оказался тот самый завернутый в плащ черный человек. Или существо. Так сразу и не скажешь. Нет, не появился магическим образом, образовавшись из пустоты, не материализовался чудесами всеблагого электричества и электромагнитного воздействия, о котором газеты много писали, но в жизнь эти идеи не могли привести даже гоблинарцы, а попросту — выскочил из какого-то закутка.

Погоды стояли самые что ни на есть духотные и бездождливые, однако незнакомец в полной мере игнорировал сложившиеся условия. На его коже, которую он тщательно скрывал, не проступила и капля пота. Он постоял всего несколько секунд, глядя на дверь, за которой скрылись титулярный советник со своим верным помощником. Затем постучал в раздумьях тростью о камень, причем звук удара чрезвычайно напоминал лязг шпажной стали. А после резко развернулся и пружинистой походкой пошел прочь.