ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой Мих едет в Захожую слободу и видит много диковинного люду

Мих повернулся на пятках, втянул пузо и не смог скрыть своей радостной улыбки. Вот ведь как бывает: вчера был он Мих — орчук с Никольской, а теперь вон оно что — «ваше благородие, Михайло Терентьич». Скажешь кому — не поверят. Однако ж правда. И мундир ему выдали, подумать только, самый настоящий мундир! Даром что ношеный, с какого-то большого обрюзглого человека — висит на животе мешком, даже ремень не особо помогает, а в плечах узок до неприличия. Лишний раз и руку не повернешь. И все же мундир!

Обуви, правда, не нашлось: портной сказал, что сроду такого размера у них не было — ни сапог, ни штиблет. Тогда заказал Витольд Львович, вот ведь доброты какой человек, Миху обувку из своих денег. Точнее, из аванса, который выдал полицмейстер. И не иначе как на следующей неделе станет Мих одетым полностью по форме. Эх, подумать только!

Сначала опасался он все. Думал, насмехаются над ним господа, юродствуют. В своей жизни орчук ко многому привык, потому и не злобствовал особо. Это у людей особенность такая — очень они не любят тех, кто на них не похож. Что славийцы и дрежинцы православные, что католической ветви транкльванийцы. Да и как тут поверишь, что всерьез говорят? Коллежский регистратор — хоть и самая что ни на есть низкая ступенька, однако ж классный чин. На него не берут первого встречного-поперечного. Нужно заведение учебное оканчивать или, на худой конец, экзамен сдавать в программе уездного училища. А Миха раз — и взяли без всяких предисловий. А это, на минуточку, первый орчук на государственной службе.

— Михайло, ну, будет любоваться! — окрикнул его Меркулов.

Орчук нехотя отвел взгляд от залитой солнцем стеклянной витрины с надписью «Императист. Товарищество А. Ралле и К°» и обернулся. Витольд Львович тоже преобразился. Только, в отличие от Миха, на новоиспеченном титулярном советнике двубортный мундир смотрелся как влитой, будто только и дожидался все это время, как сесть на достойного хозяина.

Не портила Меркулова даже легкая сутулость. Напротив, придавала ему некую загадочность. Мих упрашивал его благородие купить трость, с какой господа устраивали променад по вечерним улицам Моршана. Или хотя бы пенсне, для пущей убедительности. На что титулярный советник ответствовал только одно слово: «Лишнее». Ничего не понимал в роскошной жизни его господин.

Витольд Львович тем временем уже договорился с извозчиком. Тот несколько недовольно поглядывал на Миха, явно раздумывая о тяжести последнего и надежности рессор своей пролетки. Однако остерегался отказать полицейскому. Новая одежда и чин придали Меркулову ту твердость, которая находится аккурат между самоуверенностью и чиновничьей наглостью.

— Мих, ехать надо, — сурово повторил Витольд Львович, хлопнув себя по бедру свернутой газетой.

Заторопился орчук. Подбежал к экипажу, взобрался рьяно и уселся аж на полтора места.

Меркулов чуть подвинулся, благо комплекции он был невнушительной, и раскрыл газету. Извозчик чересчур ретиво хлестнул лошадей, сам на себя раздосадованный за неприятных попутчиков, от которых не смог отказаться, и покатил вперед.

— Эх, день-то чудесный какой! — не утерпел Мих. Даже тесный в груди мундир не удерживал распирающего изнутри чувства.

Витольд Львович глянул на него поверх газеты, призадумался, пожал плечами и вернулся к чтению. Мих покряхтел, посмотрел какое-то время на проносившиеся мимо улицы, а потом искоса стал поглядывать, чем так оказался заинтригован его благородие.

«Преступление века! Ограблен Первый императорский музей».

Мих так удивился и вместе тем заинтересовался, что против воли придвинулся к Витольду Львовичу. И чуть не вытолкнул его из пролетки.

— Михайло! — недовольно встрепенулся Меркулов, ухватившись в последний момент за орчука.

— Прошу прощения, ваше благородие. Эк я неловок сегодня.

— Ничего, — титулярный советник сложил газету пополам. — И вообще, давай уже на «ты». Можешь называть меня просто по имени, Витольд.

— Как так можно, ваше благородие?

— Вот заладил: «ваше благородие, ваше благородие». Ты пойми, для работы так неудобно.

— И пущай неудобно. Просто будет странно, ежели орчук станет девятому классу тыкать. Люди не поймут, ваше благородие. Ежели вам удобно, могу звать «господин», вроде как я же приставлен к вам лично.

— Ну хоть так, — согласился Меркулов.

— Ваше бла… господин, а что там про ограбление?

— Ничего особенного, — ответил Витольд Львович, но его задумчивый взгляд говорил ровно об обратном.

Мих допытываться не стал. Не хочет говорить — зачем тянуть клещами? Надумает, так скажет. Но орчук все же решил попозже газетку достать и прочитать. Он же теперь проходил по полицейскому ведомству, надо соответствовать.

Пролетка меж тем вкатилась в Захожую слободу и с кряхтением и скрипом пошла вдоль по набережной. Улицы здешние Мих знал плохо, потому что бывал здесь редко по причине засилья орков. Да и не сказать чтобы сородичей набивалось битком, однако тут и одного бы хватило. Не любили орки полукровок, а уж если принял христианскую веру да отрекся от Орды…

Вот и теперь смотрел Мих опасливо на редкие широкие юрты, стоящие обособленно: вдруг кто откинет полог да выйдет. Зыркнет злобно, щелкнет ногтем по клыку (это, значит, кочевники выказывают так свое презрение) да рыкнет. Всю веселость и воодушевленность точно ветром сдуло. Но обошлось. Не выбрался никто наружу, не обронил бранного слова, не заметил путников.

А когда свернули в Толмачевский переулок, орчук и вовсе выдохнул. Тут пошли уже дома: эльфийские, найские, катайские, аховмедские, генерийские, транкльванийские и прочие. Дрежинцы, как православные и как народ, близкий к славийцам, не были в правах ограничены и могли селиться где захотят.

— Как гоблинарцев много, — тихо заметил Мих.

И то было правдой. Невысокие — самый большой доставал до плеч обычному человеку, — тоже зеленые, но не болотного цвета, как орки, а скорее изумрудные, с большими носами и здоровенными ушами, свой самый главный недостаток — неспособность и невозможность использовать магию — гоблинарцы компенсировали удивительной изобретательностью. Один придумал взрывчатку чудовищной силы. Главное, запалить шнур да укрыться — такой будет тарарам. Другой вообразил кипятить молоко, после чего оно дольше не портилось (а ведь и вправду дольше — Мих о прочитанном рассказал бабке Клавдии, охотнице до всякого веселья, она и прокипятила; вкус стал дрянной, не понравилось орчуку, но с чаем ежели пить или кашу варить — ничего). Третий выдумал, что и орки, и гоблинарцы, и люди произошли от одного предка — дикого существа. И в процессе «эволюции» (Мих слово запомнил легко, от «эвона, люди, что делается») каждый стал похож на себя и вместе с тем заимел отличия. Но все же мы часть единого целого, оттого и существуют полукровки. Церковь, знамо дело, объявила гоблинарца еретиком. Мих заключил для себя, что жителей туманного острова хлебом не корми, дай сделать какую-нибудь выдумку.

— Много, — согласился Витольд Львович. — Недавнее окончание войны дает большой простор для торговли, а жители Великогоблинарии не только хорошие инженеры, но и неплохие купцы. До эльфов им, конечно, далеко, но все же…

— Эльфийцам — да, палец в рот не клади, дьявольское отродье, — подтвердил орчук. — Главное, как что у них получается, ума не приложу.

— Психология, — важно проговорил Витольд Львович.

— Это еще что за зверь? — удивился Мих.

— Наука такая, ее эльфийцы придумали. Вот смотри, у них же много лавок в Моршане, и ты всяко заходил к ним?

— Заходил. — Орчук опустил голову, явно переживая не самые лучшие воспоминания.

— И что они сразу делают?

— Голову морочат. «Посмотри, какой сильный, какой большой. Такому большому нужен самый лучший плащ», — передразнил эльфийца Мих.

— Правильно. Они сначала делают комплимент, тем самым снижая уровень твоего критического мышления, — поднял палец Меркулов. — Дальше…

— Плащ этот чертов в руки всучил.

— Именно, — загнул второй палец титулярный советник, — теперь ты почувствовал себя хозяином вещи. И наконец…

— Второй выбежал, стал первого ругать. Мол, этот плащ отложил себе такой-то господин, нельзя его продавать.

— И теперь ты боишься потерять вещь, — загнул третий палец Витольд Львович. — Каков итог?

— Купил я этот треклятый плащ. Еще торговался с ними, уговаривал. Дрянь, а не материал. И нужен он мне был как собаке пятая нога. Продал потом совсем за копейки.

— Да, эльфийцы — торговцы от бога, — согласился Меркулов.

Они как раз проезжали мимо одного типичного представителя этого ленивого, но очень гордого и обидчивого народа. Толстый, как приземистая трактирная бочка, эльфиец сидел вразвалку на большущем мешке, раскинув в разные стороны ноги и почесывая короткое заостренное ухо. Его большие васильковые глаза говорили о честной и чистой душе, а колючая щетина и по-бандитски засунутая меж зубов спичка убеждали в обратном.

Прошло несколько транкльванийцев, высоких и худых. Внешне их не отличишь от славийцев, разве что волос более темный да сами они все прямые, от осанки до носов и скул. Воевать с ними толком давно уже не воевали, а кабы не католичество, так и вовсе замирились вместе с православными против кого-нибудь. Следом прошла пара генерийцев — по Миху, люди как люди, только в пестрых одеждах. Этот люд часто встречался в Моршане. Очень уж мальчишки любили его обирать. Даже не ради прибыли, ради диковинок. Все у них всегда цветастое, яркое.

Вот сидели полукругом катайцы. Шаровары такие широкие, что в каждую штанину можно по выводку взрослых кур спрятать. Лицом смуглы и загорелы, глаза хищны, у каждого на боку ятаган. Слышал о них орчук только дурное. Этих кто обидит — нарочно или по недоразумению, — все равно не сносить головы. Сначала помашут клинком, потом разбираются. И казнили бесчинцев за смертоубийства, и ссылали, только проку мало. Кровь у них горячая — что у катайцев, что у найцев (признаться, Мих в этих «халифатах»-«каганатах» не разбирался, да и загорелых не отличал друг от друга).

Силился иной раз орчук считать, чьих народов больше — человеческих или прочих. И каждый раз выходило по-разному. Помимо Дрежинии и Транкльвании на западе, до гоблинарцев было несколько мелких людских государств. Это ниже, к югу, уже аховмедцы, эльфийцы (или эльфарийцы, как они требовали себя называть); за ними, далеко за морем, Найский халифат, тоже люди, к востоку катанайцы, за ними орки, а после — великая пустыня Нииба. Будто бы и все. На первый взгляд выходило, что человеческого роду вроде больше. Но потом шел пересчет тех, кто лишился своих земель и теперь жил, к примеру, у тех же козлоногих. Говорили, там тоже существ презабавных достаточно. Или взять диковинный народ Айта — полуптиц-полулюдей, которые, по слухам, обитают далеко-далеко за пустыней на множестве островов и сторонятся других народов. Редко когда заплывет к ним торговый корабль, но от них — ни-ни.

Вот и получалось — половина на половину. Если смотреть по численности, то людей, конечно, больше. Нет, козлоногие и орки тоже довольно плодовитые, семьи у них большие, но вот эльфийцы, к примеру, вовсе вырождаются. Все меньше их и меньше. У гоблинарцев легче, там даже полукровки на них более похожи, нежели на людей. Кстати, а если учитывать всех смешанных кровей, то их куда относить?

Не успел Мих додумать. Качнулась пролетка и замерла подле трехэтажного дома, единственного на здешней улице.

— Только не дергайся лишний раз, когда стражников проходить будем, — шепнул ему Витольд Львович, а сам направился к двери.

Мих спросить было хотел, каких таких стражников, но господин уже ударил костяшками пальцев в дверь, и та открылась почти тут же. Оттуда гневно зыркнул человек и вдруг увеличился в размерах. То бишь вот был обычного росту — не более девяти пядей, а тут в какое-то мгновение раз — выше пятнадцати вымахал. Орчук посмотрел ниже и ахнул. Не было у привратника ног. Вот совсем! Ниже тулова начинался толстый и длинный, свернутый в два кольца змеиный хвост.

— Витольд Львович из полицмейстерства к его высочеству Бруу То Вайлу.

Змеехвостец, не оборачиваясь, что-то сказал на диковинном языке, и внутри зашуршало. Стало ясно: он тут не один такой. Мих тем временем внимательнее разглядывал незнакомца. Сроду не видывал таких. Сверху чин чинарем, одет как подобает, даже на славийский манер, на поясе висят меч с пистолем. А вот ниже… Страсти какие! Если не видеть хвоста, то обычный человек. Хотя нет, глаза тоже странные: зрачок в них вытянутый, змеиный.

Позади стражника послышался голос, и привратник отошел, точнее уж, одним движением отполз в сторону. Витольд Львович зашел внутрь; Мих за ним. Шагнул и замер от такого великолепия. Под ногами, куда ни ступи, ковры, на столах — подносы золотые, сама мебель резная да гнутая. И посреди всего этого великолепия — он, орчук.

Второй змеехвостец повел их наверх, на второй этаж. По коридору мимо нескольких комнат, пока гости не оказались в крохотной зале.

— Здравствуйте! Признаться, мы вас очень давно ждем! — раздраженно бросил козлоногий, сидящий посреди залы в большом кресле.

Собственно, ничего такого, обычный аховмедец — крупный, больше человека, но меньше орка. Лицо человеческое, разве что вытянуто немного. Ноги ниже колен чуть отходят назад и превращаются в волосатые козлиные, с копытами на концах. Единственное отличие от остальных сородичей — на голове крупные резные рога. Знал Михайло, что это значит. Перед ними высокородный. Это их, бедолаг, заставляют накладные рога носить. Будто бы раньше имелись подобные у всех аховмедцев.

Рядом с его высочеством стояли еще несколько козлоногих и змеехвостец. Они, как и Бруу То Вайл, с интересом смотрели на вошедших.

— Прошу прощения, ваше высочество, — сначала поклонился Меркулов, а потом ответствовал: — Мы прибыли, как только смогли.

Орчук, ранее не бывавший при высоком обществе, попросту решил повторять за господином — чай, не переломится спина.

— Мы требуем, чтобы вы в скорейшее же время нашли убийцу Рее Ол Дейна!

— Конечно, ваше высочество. Мы предпримем все возможное. Скажите, пожалуйста, как это произошло?

— Рее Ол Дейн возвращался из города, — раздраженно ответил козлоногий, — по своему делу. И уже в Захожей слободе, в квартале отсюда, его прирезали. Как паршивую собаку!

— По своему делу? — удивился Витольд Львович.

— Рее Ол Дейн — прислужник, но не слуга. Он вольный. Слуга вот этот, — аховмедец ткнул пальцем в змеехвостца.

— Кто обнаружил Рее Ол Дейна?

— Маар То Кин. — Его высочество указал на стоявшего рядом старика-аховмедца, и тот вышел вперед.

— Расскажите, пожалуйста, что видели, — попросил Витольд Львович.

Миху показалось, что высокородный козлоногий нервно застучал копытом об пол. Но старик вроде не обратил на это обстоятельство ни малейшего внимания и принялся рассказывать:

— Уже смеркалось. Я возвращался по мелкому поручению господина. — Копыто при этих словах буквально застрекотало. Маар То Кин сделал паузу и продолжил: — И тогда увидел несчастного Рее Ол Дейна. Он был уже мертв.

— И никаких свидетелей?

— Ни одного живого существа.

— Может, вы что-то заметили?

— Заметил, мертвого Рее Ол Дейна, — огрызнулся старик.

— Тело Рее Ол Дейна сейчас…

— В вашем городском морге, — презрительно бросил Бруу То Вайл. — Ваше ведомство прислало какое-то предписание о «судебном осмотре и вскрытии в случае совершения злодеяния». Нам надо завтра сжечь его тело и отослать прах на родину. Я прибыл сюда от лица его величества обсудить вопросы мира, а моего соотечественника убили на улицах Моршана!

— Мы обязательно найдем виновника. И я поспособствую, чтобы сегодня же вам отдали тело для «хаол ото».

Взгляд Бруу То Вайла изменился, в нем внезапно проступило уважение.

— Буду вам очень признателен, — тон аховмедца потеплел. — Прошу прощения, я не запомнил, как вас зовут.

— Меркулов Витольд Львович.

— Вы мне нравитесь, Витольд Львович. Прошу вас, найдите преступника, и пусть его смерть будет долгой и мучительной.

— Я приложу все силы, — поклонился Меркулов.

Мих повторил движения господина, а пока нагибался, думал: «Это к чему хозяин все силы приложит: чтобы найти душегубца или убить его наиболее мучительно?»

Уже оказавшись в послушно ожидавшей снаружи пролетке, орчук отер лоб и почувствовал, как взмокла спина. Не его это дело — вести переговоры; хоть и молчал, а вон как утомился.

— Любезнейший, в городской морг.

Извозчик выпучил глаза, но ему хватило ума промолчать.

— Что думаешь, Михайло? — спросил Меркулов, когда пролетка покатила по мостовой.

— А что тут думать? — как можно беззаботнее отвечал орчук, хотя в голове у него все закипело: как же, сам господин его спрашивает. — Всей правды не говорят. У этого старика, как бишь его… Макар…

— Маар То Кин, — подсказал титулярный советник.

— У него глаза бегали. И рожу он тер два раза, верный признак.

— Так ты у нас физиогномист? — удивился Меркулов.

— Вы, господин, если обижать хотите, обижайте, я привычный, — потупился Мих. — Только просьба одна: не поносите на людях.

Витольд Львович рассмеялся, наверное, впервые за все время их знакомства. Ладно смеялся, по-мальчишески, закидывая голову и хлопая себя по колену. Вроде как ни старался быть холодным и сдержанным, а жизненный ключ все равно бил изнутри.

— Физиогномика — наука чтения человека по лицу. То есть посмотрел и сразу понимаешь, каков собеседник перед тобой: добр ли, зол, болен-здоров.

— Экие вы все слова придумываете заковыристые, — изумился большому уму господина Мих.

— А в общем, ты прав. Маар То Кин волновался. Но говорил правду. Только ту, которую ему разрешил поведать Бруу То Вайл.

— Мудрено как-то, — не понял орчук.

— У аховмедцев, помимо своего языка, есть диковинный метод общения, придуманный чуть меньше ста лет назад неким Морз Эс Эмом. Это своего рода способ кодирования. Ну, то есть… — Меркулов увидел озабоченное лицо Миха и задумался. — Смотри. — Он четыре раза постучал костяшкой пальца о деревянный обод сиденья, причем после второго удара сделал небольшую паузу. — Это на морзянке буква Л. А из букв можно складывать слова и общаться друг с другом. Выглядит трудно, но на деле ничего особенного. Один из гоблинарцев недавно и вовсе придумал передавать подобным образом сообщения по проводам.

— Чего только не делается в мире! — У орчука от обилия сведений пошла кругом голова.

— Другие пробовали передавать сигналы подобным образом с помощью света… — Витольд Львович вдруг запнулся, поняв, что его занесло куда-то не туда. — Так вот, его высочество сказал Маар То Кину, чтобы тот не говорил о положении убитого. О каком положении, спрашивается?

— А спрашивал этой перестукивалкой на каком языке? — поинтересовался Мих.

— На аховмедском. Я умею на нем бегло разговаривать, знаю несколько их обычаев, отец научил, — сразу пресек дальнейшие расспросы Меркулов. — Еще вопрос: Толмачевский переулок, один из самых проходных, пустеет после смерти аховмедца. Это на закате! А ведь Захожая слобода…

— …стоит до утра, — закончил известную в народе присказку орчук.

— Именно. Знают, кто это сделал, точно знают, но очень боятся. Ладно, с этим мы еще разберемся. Есть у меня пара идей. Вот только посмотрим, что там с Рее Ол Дейном. Человеческое тело, то есть тело всякого существа, даже после смерти может рассказать о себе многое. Или ты противишься мертвым?

— Да бог с вами, господин, чего им противиться? Покойники — самые незлобивые существа, что аховмедец, что человек. Другое дело живые. Вот кого опасаться стоит. Я к другому. Покушать бы чего, господин. Вы не думайте, мне его высокоблагородие Константин Никифорович дал авансу, я заплачу.

— Да, признаться, несколько забыл о еде, — смутился Витольд Львович.

— Вы, господин, не обижайтесь, я орчук простой, но вам бы надобно дружить с едой. Употреблять любую пищу, что пожирнее, понаваристее. Мясо, опять же, но не жаренное на катайский манер, когда из него выходит весь сок, а в супе, чтобы с бульоном. Можно картошку отварить попросту, натереть чесноком да зеленью посыпать…

— Понял, понял, — нетерпеливо отмахнулся Витольд Львович, раззадоренный рассказами орчука. И у его благородия даже призывно заурчала утроба. Вспомнил он, что сегодня почти не ел ничего. — Но сначала в морг, а то, чего доброго, замутит еще.

— Вы зря это, господин, я не впечатлительный. Бывало, и в мертвецких подрабатывал: мыл, убирал…

Они выкатились из Захожей слободы, пересекли Яулу с ее вечно темными и дурно пахнущими водами и оказались обратно среди людей. Ровным счетом ничего не изменилось, скорее уж тебя здесь могли приголубить сталью, на худой конец, попросту утянуть что из кармана, однако ж извозчик заметно успокоился. И сам орчук чувствовал себя «там» в стесненном расположении духа. Попривык он к людям, а те, хотя зачастую и шарахались его, но увидев, что Мих смирный да не буйный, постепенно привыкали.

— Ваше благоро… господин, у меня к вам один вопрос.

— Говори, — кивнул Меркулов.

— Уж больно интересно, — признался Мих. — Я слышал о магии, конечно. У орков она шаманская, у катайцев — связана с джиннами, у аховмедцев — с кровью. А вот о людской…

— Что ж… — Витольд Львович нахмурился, раздумывая, с чего начать. — Про Ковчег ты уже слышал, поди?

Мих согласно кивнул. Кто ж не слышал про Ковчег? Необходимо либо дремучим совсем быть, либо человеком, не привязанным к этому миру.

— Так вот, дворянские семьи, которые оказались в трудный час вместе с его величеством Иоанном Васильевичем, получили от Ковчега силу. То есть магию. У всех она своя, разной степени полезности и важности. Кто-то после этого стал известен, как, например, Аристовы, Телепневы, Лазаревы или Волжины. Другие, напротив, ушли в тень, хотя не потеряли своей силы. Третьи слишком расплодились и практически исчерпали магию. Ты ведь знаешь: чем больше отпрысков в дворянской семье, тем слабее способность.

Мих о том не ведал — куда уж ему, орчуку, до таких таинств, — но на всякий случай кивнул.

— Наша фамилия тоже из древних. — Голос Меркулова при этом стал безрадостным. — Мы долгое время старались не участвовать в политических кознях, не пытались залезть наверх, поближе к Кремлю, но все равно попали под жернова заговора…

Витольд Львович замолчал и посмотрел на выступающую из-за домов башню Моршанского детинца — обители славийских царей, а уже позже императоров. Мих проследил за его взглядом и чуть не перекрестился. Очень уж он этого кремля боялся, да и на Пальной площади, открытой не только для славийцев, но и прочего иноземного люда, был лишь единожды. И ладно бы имелась какая-то причина — нет. Однако сидело внутри орчука что-то. Непонятное чувство звериной тревоги, которое передалось от кочевников.

— После отречения отца от магии вся его сила распределилась между остальными Меркуловыми. Нас вообще никогда много не было…

— Я слышал, господин, в полицмейстерстве болтали, будто сослали его.

— Сослали, после Отречения. Магию можно добровольно передать, как было на дуэли, даже продать или отречься от нее, — совсем грустно ответил Витольд Львович. Мих теперь видел, что разговоры про родителя доставляют господину большое душевное беспокойство, но сам не знал, как повернуть беседу вспять. — Если уж говорить о моей магии, о магии семьи Меркуловых… — Он достал монету и молча протянул ее Миху.

Орчук, недоумевая, аккуратно подобрал ее двумя пальцами и положил на здоровенную ладонь.

— Подбрось и поймай, — предложил Витольд Львович.

Орчук послушно подкинул мелкую деньгу, расставил пальцы, не сводя глаз с монеты, раз — и захлопнул ее в кулаке. Прислушался к ощущениям и понял, что ничто не холодит кожу.

— Держи, — сказал Меркулов, протягивая ему копейку. — Я с детства очень быстро бегал, обладал отличной реакцией. А с четырнадцати лет, когда семейная магия стала проявляться, понял, что намного быстрее любого человека.

— Так вот вы как одолели на дуэли того высокоблагородие, — смекнул Мих.

— Невидимость — хорошая способность, но он не стал бестелесным. На моем уровне восприятия биться с ним было нетрудно.

Смешался Мих от множества умных слов, но все же понял общий смысл. Его благородие мог ответить на любой удар, потому что обладал особой магией. Другой бы на его месте стал карточным майданщиком в любом кабаке или на худой конец бретером. Слышал орчук, что есть особые люди, которые платят огромные деньги, лишь бы эти самые бретеры вызывали на дуэль неугодных им и убивали их.

Но куда там. Витольд Львович — дворянского имени, Ковчег все же. Мих тут подумал, что, может, потому только дворяне магией и обладают, что воспитаны самым замечательным образом и свои способности не разменивают на низменные потребности.

— Приехали, ваше благородие, — повернулся извозчик.

Пролетка встала перед широким двухэтажным зданием с потертыми дверьми. Мих попытался было прочитать табличку, но Витольд Львович уже расплатился со свойственной ему быстротой, которую орчук теперь хотя бы мог объяснить.

— Ну давай, Михайло, посмотрим, что это за аховмедец такой был, Рее Ол Дейн.

Извозчик натянул поводья, издал губами звук «тпру» и остановил экипаж. Хотел обернуться, но рука, облаченная в черную перчатку, прервала его, упершись в щеку.

— Ну, не балуй. Предупредил же.

Голос был неприятный, низкий, совсем не подходящий облику пассажира. Точнее уж, фигуре, плотно закутанной с ног до головы в дорожный плащ, которую все же удалось разглядеть при очередном лихо закрученном повороте. Росту невысокого, точно гоблинарец, эльфиец худой (хотя такого не бывает) или карла человеческая, но в руках чувствовалась недюжинная сила. И ловкости был необыкновенной: так быстро в повозку вскочил да ткнул под ребра и приказал следовать «за господином в пролетке».

Та, кстати, уже с минуту как остановилась. Высокий господин поговорил с извозчиком, дал ему денег и вместе с орчуком, наряженным не иначе как в мундир (для смеху, что ли?), вошел в здание. Извозчик тут же почувствовал, как клинок, который он ощущал под ребрами всю дорогу, исчез.

— Ваше высокоблагородие, — перестраховался ванька, сразу повысив незнакомца аж до шестого чина. — Как и просили, последовали за пролеткой. Она, вона что, уезжает. Вы расплатитесь — и уж тоже…

Под ребра опять уперлось твердое и неприятное, заставившее извозчика замолчать.

— Жди.

День и без того был жаркий, а от постоянного напряжения на извозчике вымокла вся рубаха. Он перебрал десятки дум, даже поклялся себе не стоять больше у Захожей слободы. Да, пускай иногда встречаются богатые иноземцы, которые города не знают, вози их кругами да переулками хоть до двух часов кряду, а потом ломи цену, но жизнь своя дороже. Ведь попадается и такой лихой люд, вернее, нелюд. Не разберешь его, и ведет себя странно. На лихоимца не похож, на филера тоже. Вот ведь, «следуй»… Конечно, извозчику тоже было интересно, что там за орчук такой, однако пассажира, по всей видимости, больше интересовал высокий господин.

— Давай к Столешникову переулку, — решил наконец незнакомец.

— Ваше высокоблагородие, переулок большой, уж скажите, куда именно.

— Болтаешь много. Ты правь, я покажу куда.

Извозчик с досадой скрипнул зубами и зло хлестнул лошадь. Только понадеялся, что вот-вот отделается от ужасного пассажира, как снова-здорово.

Повозка бойко набрала ход и, выскочив на Михайловскую, чуть не столкнулась с крестьянской телегой.

— Охолонись, не на пожар спешишь, — спокойным, ровным тоном шепнул незнакомец.

Ваньке пришлось кивнуть и послушаться. Уж очень упорно под ребрами холодил острый предмет, не иначе останется синяк. А не назвавший свое имя знай сидит, не шелохнется. Выдержка у него — как у транкльванийца какого. Те тоже вечно холодные, смурные, ничем не возмутишь их. Живут головой, а не сердцем.

— Не гони, — повторил пассажир, хотя ехали и так не шибко скоро.

Таким макаром они протряслись еще пару домов и, только достигнув Столешникова переулка, даже не въезжая в него, остановились — быстро и по вполне понятной команде, когда давление на спину ослабло, а шеи коснулась холодная сталь.

— О поездке нашей не обмолвишься никому. Уйду — в левый сапог заглянешь и достанешь деньги. Больше, чем следует. Вякнешь кому обо мне — найду. Веришь?

Извозчик хотел было кивнуть, но уперся подбородком в клинок. Однако незнакомец все понял.

— Ну, вот и ладно.

Мгновение — и сталь исчезла. Ванька дрожащей рукой потрогал кровавую полосу на шее и, вздрогнув, обернулся. Никого. Сунулся в сапог, сначала в правый, потом в левый — и вытащил бумажную «канарейку». Это когда незнакомец рубль успел засунуть? Извозчик смял банкноту и хлестнул лошадей. Чтобы еще раз он в Захожую поехал — да не приведи господь!