ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ,

в которой все узнают, кто стоял за Черным

— Витольд Львович, родненький, я уж все приготовила. — Хозяйка встретила их на входе.

Каких усилий стоило Миху уговорить старую перечницу предоставить им квартиру на втором этаже, известно только одному господу. Ведь та чего хотела: чтобы ей выдали плату соразмерно стоимости недельного проживания — дескать, не сдает она посуточно. Как уж с ней Мих ни ругался, не отступалась карга. Поняла за недавнее время: хоть и выглядит орчук грозно, однако нрава самого смирного. Не обидит почем зря человека; а если тот не заслужил, то не скажет и бранного слова. Тем и пользовалась. Пришлось даже пригрозить, что съедут. На том и порешили: хозяйка им сдаст жилье, но денег возьмет как за два дня.

И то Мих просил «висельную» комнату. Это где кончил себя бедолага-студент. Она всего через стену от них, но, как назло, туда уже въехал другой постоялец. Вроде какой-то чиновник. Хотя, если судить по выбору места жительства, самой плохенькой руки. Потому пришлось хорониться напротив.

Прежде чем сесть в засаду, Витольд Львович велел орчуку прибраться в старой квартире. А то придут скоро… Мих на то лишь хмыкнул: смысл наводить порядок, коли все равно будут обыскивать? Но наказание исполнил, даже окошко открыл, чтобы пустить ночной воздух. А потом пошел за господином.

Новая квартира понравилась ему не в пример больше старой. Комнат целых три: большая, господская, с дешевой, но добротной мебелью, каморка для прислуги и общая зала, выступавшая в роли гостиной и обеденной. Понятно, что высокородным людям с хорошим жалованьем подобные апартаменты покажутся клоповником, но Миху с Витольдом Львовичем подошли бы в самый раз. Надо будет потолковать со старухой, может, и выгорит что.

Подумал и сам себя поругал: тут такое закрутилось, выбраться бы живым и здоровым, а он все о пустом. Хотя, когда события летят с такой скоростью, по-другому и быть не может. Вот взять Черного — уж насколько был опасен, принес разных бед, будто черт из табакерки, а как легко его укокошил Аристов. Мих всю обратную дорогу не мог выбросить из головы тех мыслей. Всему удивлялся: и силе магии Павла Мстиславовича, и сообразительности господина, и выдумке проклятых гоблинарцев. Надо же придумать такое!

Получалось ведь как: этот Черный — вроде заводной куклы. Только оживленный волею камня, который оказался вместо сердца. А поглядишь на него — как настоящий: и понимает, и говорит.

Орчук чуть не поинтересовался у Меркулова, не может ли в этом артефакте быть заключена человеческая душа, да вовремя закрыл рот. Подобные знания запретны. Причем что у орков, у которых шаманы и не такие фортели с «атманом», душой то бишь, вытворяли, что у славийцев. Ведь если кто заключит душу в артефакт, да не такой хрупкий, как у Черного, то сможет и вовсе стать бессмертным.

Но о том орчук подумал вскользь, даже не успев испугаться своих размышлений. Столько хлопот сейчас было — не до того. Витольд Львович же, наоборот, успокоился. Сел в кресло в дальней комнате, трость отложил, облокотился и закрыл глаза. Конечно, не спит, скорее ушел в себя, но и не двигается. А Мих себе места не мог найти. Дверь он плотно затворил, а вот окно приоткрыл. Оно как раз выходило на улицу, поэтому будет слышно, если кто подъедет. Точнее, когда.

— Мих, хватит метаться, — не открывая глаз, сказал Меркулов.

Орчук потер огромные руки.

— Неужто вы не волнуетесь, господин?

— Очень волнуюсь, — безразличным тоном ответил Витольд Львович, будто не первый час занимался самой скучной на свете работой. — Но если я буду бегать сейчас и причитать, что-нибудь изменится?

Мих не ответил, лишь замер как истукан на месте. Потому что на улице послышался шум прибывшего экипажа, да не одного. Остановились ночные гости, как и следовало предполагать, у их дома. Люд высыпал, однако, тихо, лишь скрип рессор тревожил ночь да нечаянный стук сапога о мостовую. У орчука сердце ушло в пятки. Догадывался, по чью душу приехали. А господин знай себе улыбнулся только. Но хоть глаза открыл, посмотрел на Миха, палец ко рту поднес — мол, молчи.

Вот и стоял Мих в самой неудобной позе. Двинуться боится, вдруг услышат снаружи полицейские. Что те у подъезда все еще ждут, он не сомневался. Внутрь не зашли, но и по улице не отправился никто. Иной, кто проснулся, подумал бы, что показалось, да только лошади изредка пофыркивали, обозначая свое присутствие.

И ведь долго прятались под покровом ночи. У Миха уже и ноги затекли, и спина взмокла. Когда же не стало никакой мочи терпеть, послышался шум еще одного подъезжающего экипажа — по звуку легкого, двухколесного. Остановились рядом; слов, опять же, произнесено не было, только некто, кряхтя, грузно спустился на мостовую. Затем раздался голос обер-полицмейстера: «Пошли».

К удивлению Миха, внутрь последовали не все. Орчук внимательно прислушивался к шагам: самые увесистые, скорее всего, Александра Александровича. Идет не таясь, впереди. За ним — первый полицмейстер, его тоже орчук опознал легко. Потом еще двое: один полегче, другой потяжелее. Всего четверо. Странно, неужто остальные выжидают на улице?

Его превосходительство точно подслушал мысли Миха:

— Дело деликатное. До сих пор в то не могу поверить. Но если подтвердится… В общем, сами понимаете. Обойдемся своими силами. Право, я надеюсь, что поклеп то, наговаривают на Витольда Львовича.

— Он и раньше мне не нравился, — отозвался Константин Никифорович, — тут и думать нечего…

Видимо, его превосходительство дал помощнику какой-то знак: полицмейстер осекся и замолчал. Процессия поднялась на площадку, встала у противоположной двери, а у Миха зашлось от страха сердце. Меркулов тоже утратил хладнокровие. Как ни храбрился, а сжал кресло пальцами. Раздался громкий стук, а сразу после — скрип отворяемой двери: ее Витольд Львович не запер нарочно.

Господа полицейские зашли внутрь. Помимо того, что сами были с фонарями (это Мих понял по отблескам с лестницы), так еще запалили керосинку для большего света. Началась непонятная возня, шум передвигаемой мебели, ходьба.

Тут уже и титулярный советник встал, подошел к двери, кивнул Миху, взял в руки револьвер. Не сообщи он заранее о своем намерении, орчук бы сейчас кинулся господину в ноги, стал бы просить не губить себя и его. Теперь лишь судорожно вздохнул и кивнул. Меркулов открыл дверь и бесшумно выскользнул на площадку. Мих — за ним. Шаг, два, три, четыре…

— Добрый вечер, господа.

Голос титулярного советника был негромок, но произвел должное впечатление. Все застыли в разных позах: Николай Соломонович — отодвигая свернутый топчан, Константин Никифорович — копошась в личных вещах, Александр Александрович — стоя за спинами полицмейстеров и наблюдая за всем. Прошло мгновение — и в проеме хозяйской спальни показался третий полицмейстер, румяный Петр Андреевич, смущенно держа в руках смятую постель.

— Прошу вас не кричать, а послушать внимательно. В револьвере пять патронов, а вас всего четверо. Реакция у меня сами знаете какая, так что рисковать не советую. Если закончим разговор хорошо, то все уйдут отсюда своими ногами.

— Брешешь, черт, — негромко прорычал Константин Никифорович. — Аховмедец от тебя тоже своими ногами ушел?

— Давайте не будем препираться. — Титулярный советник перевел револьвер на первого полицмейстера. — Времени не так много, поэтому надо разобраться во всем как можно скорее.

— А ведь я тебе поверил, — чуть не застонал Николай Соломонович.

— Ну, будет посыпать голову пеплом. Давайте уже говорить конструктивно. Петр Андреевич, возможно, мой вопрос покажется вам нелепым, но все же ответьте. Вы правда недавно выиграли в карты большую сумму?

— Да, правда.

— Я слышал, вы тогда играли среди коллег. Не скажете, кто еще там был?

— Ну кто… Я, Константин Никифорович, его превосходительство Александр Александрович, Серафим Лукич из разыскного, несколько чинов из жандармского. А собственно…

— И дайте угадаю… Александр Александрович крупно проигрался?

— Не так уж и крупно. Впрочем, к чему вы ведете?

— А вы, Николай Соломонович, — не удостоив Петра Андреевича ответом, Меркулов обратился к другому полицмейстеру, — месяца четыре назад были на приеме у его императорского высочества. Один?

— Один, — пробурчал «гусар».

— Александр Александрович же занемог в тот день.

— Занемог, — подтвердил Николай Соломонович.

— Куда ты клонишь? — Брови обер-полицмейстера сурово взметнулись. Он даже сделал шаг вперед, но тут же замер, уставившись на направленный в его сторону револьвер.

— Клоню я к тому, Александр Александрович, что именно вы и есть тайный осведомитель Черного и предатель Короны. Вы прибыли сюда как раз после того, как я сообщил вам, что отправляюсь к великому князю, потому что знаю, кто стоит за ограблением музея и убийством Логофета. Что он вам сказал, господа? Будто некто написал на меня анонимку? Думаю, этот «некто» — из моих соседей. Видели, как я встречался с Черным, и теперь его превосходительство вынужден обыскать мою квартиру — с вашей помощью, разумеется, — а после объявить меня в розыск. Так?

По удивленным лицам полицмейстеров Мих понял, что все обстояло если не в точности таким образом, то очень близко к тому.

— Только, господа, не трудитесь понапрасну, здесь вы ничего не найдете. Гоблинарское золото, которое намеревался подложить мне Черный, здесь. — С этими словами Витольд Львович вытащил монеты, подобранные после гибели механоида, и выложил их на стол. — Это должно было послужить доказательством моей виновности, только Черный не смог добраться до квартиры.

— Мальчишка несет какой-то вздор! — хмыкнул Александр Александрович.

Обер-полицмейстер повернулся к своим подчиненным, ища поддержки, но те внимательно смотрели на Витольда Львовича. Даже Константин Никифорович, протеже его превосходительства, не посчитал нужным сказать хоть слово.

— Если вы не возражаете, я продолжу. На моем месте должен был оказаться первый полицмейстер — да-да, вы, Константин Никифорович. Именно для этого вас повысили, выдернули из Сундыри и приблизили к себе. Чтобы в определенный момент повести на заклание. Но вы оказались на короткой ноге с Павлом Мстиславовичем — его Александр Александрович позже тоже попытался вывести из игры. Хотя прошу прощения, я довольно слаб в риторике, забежал вперед. Итак, по порядку… — Меркулов сделал паузу, будто ожидая возражений. Его превосходительство побагровел, однако сделать еще ничего не решался, а вот остальные точно были не против беседы. — Начнем с того, что Александр Александрович взял меня на место господина Дашкова после всем известного инцидента. А ведь после дуэли мне грозила высылка из Моршана, вы знаете о моем отце, — голос Витольда Львовича дрогнул, но он продолжил: — Более того, по моей просьбе дал в помощники Михайло Бурдюкова, всем вам знакомого. С чего такая доброта? Очень просто: сына изменника и полукровку обвинить гораздо проще, чем полицмейстера, хоть и провинциального.

Константин Никифорович при упоминании его имени залился краской. Вон чего, понял орчук: стыдится своего происхождения. С другой стороны, бо́льшая часть Моршана усеяна такими провинциалами, «выскочками», которые пролезли наверх. Потому что у них амбиций будет поболее, чем у столичных.

— Вскоре обер-полицмейстер поручил мне дело аховмедца Рее Ол Дейна, зная, что убийство Логофета и ограбление связаны, ведь именно он и стоит за ними. Минуту, минуту, — осек Меркулов вновь открывшего рот Александра Александровича, — я еще не закончил. Таким образом, получилось выйти на дело о музее и похищенной святыне. Но я опять забегаю вперед.

— Витольд Львович, — спокойно обратился к титулярному советнику Константин Никифорович, — вы тут строите различные предположения и гипотезы, но так и не сказали, зачем же это все его превосходительству?

— Все очень просто. Александр Александрович — игрок, об этом вы знаете и сами. Причем весьма неудачливый. Первый раз он обмолвился об этом на приеме у великого князя, когда отнекивался от партии. Потом я узнал о недавнем выигрыше Петра Андреевича, который и вовсе не любитель раскладывать карты. И один весьма влиятельный ростовщик сообщил мне по секрету, что его превосходительство внезапно вернул все долги.

— Большов! — гневно вскрикнул обер-полицмейстер, но тут же, поняв, что выдал себя, вновь замолчал.

— Прошу у вас прощения, Александр Александрович. Нечестная игра не в моих правилах, но тут пришлось… Большов лишь подтвердил, что некто, имевший большие долги, вдруг рассчитался по ним. Еще сказал, что уж с кем, а с обер-полицмейстером он встречается частенько. Только и всего.

— Это все косвенные улики, — задумчиво отметил Павел Андреевич, поправляя очки, — и вы все не сподобитесь рассказать нам полностью, как обстояло дело.

— Прошу прощения, вы правы. Итак, теперь постараюсь без отступлений. Александр Александрович договаривается с неким тайным лицом о краже и передаче последнему святыни — копыта Рогатого Бога. Только для этого надо ограбить Императорский музей. Задача не из легких. Потому и присылается в Моршан Черный — механоид, работающий на артефактном камне.

— Каком? — почти в один голос воскликнули полицмейстеры.

— Господа, прошу не перебивать, я и так легко путаюсь. Итак, Черный вместе с обер-полицмейстером грабят музей. Именно вместе, потому как святыня оказывается в руках у его превосходительства. И Черному приходится и дальше помогать Александру Александровичу, исполнять приказания, потому что в противном случае он может не получить святыню. Для начала убивают Логофета. По задумке, это побудило бы аховмедскую делегацию остановить переговоры о мире, после чего можно было бы, ничего не опасаясь, передать святыню и получить оставшиеся деньги. Но что-то пошло не так.

— Что же именно? — не утерпел Николай Соломонович.

— Обеспокоенная аховмедская делегация давит на великого князя, а тот, в свою очередь, на обер-полицмейстера. Грозится, что отправит его на пенсию, а дело передаст третьему отделению. Тогда Александр Александрович понимает, что просто переждать не получится. Как раз тут подворачивается свидетель, видевший Черного и успевший растрепать о том эльфарийцам. Механоид убивает его, а перед тем нанимает склад и свозит туда все награбленное. Уже после его превосходительство будто через тайных осведомителей узнает о помещении, набитом музейными экспонатами.

— А пожар? — подал голос Николай Соломонович.

— Это стало следующей частью разыгрываемого представления. Святыня похищается обер-полицмейстером вторично, а склад сжигается. Черный, действуя по наводке Александра Александровича, подкупает младшего сына Аристова. Юноша только входит в совершеннолетие, но фамильный дар уже проявляет себя. Еще, что более важно, молодой дворянин нуждается в деньгах: отец выдает ему только на малые расходы. Все складывается наилучшим образом. Склад сгорает, причем подложенное перо с почерневшими бриллиантами должно навести полицию на Аристовых, что и происходит. Но, к сожалению, нам все же удается выйти на след Черного, и обер-полицмейстеру не остается ничего, кроме как пустить своих людей прочесывать Краснокаменку, предварительно дав знать об этом Черному.

— Каким образом? Ведь Александр Александрович почти не выбирается из полицмейстерства.

— В этом и вся штука. Помните ту самую подзорную трубу, которую нашли у Черного? По моему разумению, через нее он наблюдал за обер-полицмейстерством, точнее, за окном его превосходительства. Могу только догадываться о некоем предмете на подоконнике и его дальнейшем отсутствии или об отворенности самого окна. Черный увидел предупреждение, но слишком поздно. Александр Александрович пытался задержать штурм, специальным образом вызвав меня с Михом и навязав Николаю Соломоновичу.

— Все-таки, Витольд Львович, это слишком притянуто за уши, — вмешался Петр Андреевич. — Благодаря дуэли все знают, что вы достаточно опасный противник, а про орчука и говорить не приходится, мало кто может сравниться с ним в силе. Летучий отряд Николая Соломоновича лишь выиграл от вашего присутствия.

— Да, но вы не учитываете того, что Черного вовсе не должно было там быть. Пройди все удачно, мы бы попросту не обнаружили механоида. Он бы сжег все записи, уничтожил необходимые свидетельства и сбежал.

— Господа, я устал слушать эту чушь!

Его превосходительство решительно шагнул к двери. Тень грозы мелькнула в его глазах, когда он посмотрел на замершего Миха. Но тут произошло удивительное. Николай Соломонович, приходившийся почти на голову выше Александра Александровича и стоявший за его спиной, попросту уронил свои кувалдоподобные руки на плечи начальнику. Колени обер-полицмейстера дрогнули, он боязливо обернулся и даже уже было открыл рот, на что получил от «гусара» укоризненное мотание головой.

— Благодарю, Николай Соломонович, — сказал Витольд Львович.

— Все-таки что-то не сходится. — Петр Андреевич снял очки и потер переносицу. — Всем известно, что великий князь вряд ли бы оставил в покое его превосходительство. Он уже несколько раз выражал недовольство работой следствия.

— Да как вы не понимаете? Александр Александрович и не собирался оставаться в Моршане после передачи святыни. Более того, он хотел уехать в ближайшее время, не дожидаясь разрешения всей ситуации. Его превосходительство явился сюда позже вас, — резко ответил Меркулов.

— Александру Александровичу необходимо было заехать домой, — возразил Константин Никифорович.

— Вряд ли в первую очередь, хотя туда он тоже заглядывал. Думаю, обитель обер-полицмейстера Черный проверил сразу. Но его превосходительство привез сюда кое-что очень важное.

— Святыню? — то ли удивился, то ли спросил Петр Андреевич.

— Именно. Скорее всего, она находится в саквояже или некой дорожной сумке, которую Александр Александрович оставил в экипаже. Боюсь, что после обнаружения у меня гоблинарского золота вы больше не увидели бы вашего начальника. Ведь не случайно Александр Александрович прихватил с собой багаж.

— Вашу гипотезу хорошо бы проверить, — предложил первый полицмейстер.

— Конечно, прошу вас, Константин Никифорович. — Витольд Львович отошел от стоявшего в середине комнаты стола, пропуская его высокородие. — Мих, пропусти. Только у меня к вам большая просьба: поднимите его сюда.

Полицмейстер кивнул и, протиснувшись мимо орчука, поспешил вниз.

— К слову, тот самый прием, где вас, Николай Соломонович, его императорское величество пожаловали Святым Георгием, обер-полицмейстером был пропущен нарочно, а не по причине болезни.

— Ну конечно, ведь государь император имеет высший дар, доставшийся от божественного Ковчега, — читать мысли! — воскликнул Петр Андреевич, будто вина его превосходительства была уже полностью доказана.

— Именно. Тогда я, собственно, и начал подозревать плохое в отношении… — Меркулов посмотрел на угрюмого обер-полицмейстера и на мгновение смутился, но все же нашел в себе силы продолжить: — Не каждый день император приглашает ко двору, тем более награждает орденом. Сослаться на болезнь мог либо смертельно немощный, либо человек, который не хотел, чтобы его мысли прочитали.

По лестнице застучали сапоги, послышался возмущенный визг хозяйки: «Растопались, ироды!» (на дворе и впрямь стояла ночь), — но Константину Никифоровичу понадобилось всего несколько слов, причем среди них не было ни одного бранного, чтобы старушка мигом успокоилась и скрылась у себя. Первый полицмейстер появился, оттеснив с прохода Миха, да не один, а с еще одним полицейским. Вместо саквояжа оказался старый, ровесник деда его превосходительства, достаточно крепкий дорожный сундук, потому несли его с двух сторон.

— Вниз дуй, живо! — бросил первый полицмейстер подчиненному, который уже с удивлением наблюдал, как Николай Соломонович вроде и бережно, но все же цепко придерживает обер-полицмейстера. — Сшибать замок или дадите ключ, Александр Александрович?

Его превосходительство с видом, полным благородного оскорбления, отвернулся, не проронив ни слова.

— Позвольте. — Петр Андреевич оттеснил Константина Никифоровича, уже присматривающего в комнате предмет поувесистей.

Пухлый полицмейстер приблизился к сундуку, покопался в кармане и достал… пару отмычек. Мих недоумевающе посмотрел на полицейских, но они и сами пребывали в полном изумлении. Петр Андреевич, как заправский отверточник с Сигаревского района, повозился в отверстии навесного замка, мягко поддел, и запор с глухим стуком упал на пол.

Витольд Львович бережно, будто перед ним стоял ларь для драгоценных камней, поднял крышку и принялся аккуратно разбирать сложенную впопыхах одежду.

— Прошу меня великодушно простить, ваше превосходительство, — сказал он, — обычно не имею привычки копаться в чужом белье. Но долг…

На Александра Александровича было жалко смотреть. Старик посерел лицом, точно покойник, плечи его вдруг стали покатыми, сам он сморщился, съежился.

Титулярный советник вдруг остановился и медленным движением выложил на стол тряпицу. Отвернул один угол, второй, третий, — и вот уже лежит перед ними бурое, как шоколад, что продают на Верхнеилецкой, и усохшее копыто на отрубленной ноге.

Сразу видно: много времени прошло с тех пор, как отделили мощи от тела, они уж и скукожились все, потемнели. Может, и изначально был аховмедец смуглый, да кто теперь разберет? Единственно ясно: стати козлоногий был неописуемой. Сколько лет прошло, а даже истаявшее копыто было не в пример больше, чем любая нога самого высокородного жителя Матара. Может, и правда тот Рогатый был прародителем аховмедцев?

— Вы уверены, Витольд Львович, что это, — пренебрежительно сморщился Николай Соломонович, — нужно козлоногим? Как человек с даром, я не чувствую в этом копыте никаких магических проявлений.

Константин Никифорович и Петр Андреевич не преминули посмотреть на «гусара». Только один с плохо скрываемой завистью — хотелось, ох как хотелось первому полицмейстеру обладать магией! — а другой с уважением: мол, вон какой работает среди нас человек.

— Я тоже не чувствую, — ответил Меркулов. — Могу сказать точно, никакой магии тут нет. Если и была раньше, то истончилась и пропала, а может, и не было ее вовсе. Но факт остается фактом: это мощи того самого прочего, которого при жизни прозвали Рогатым Богом. И аховмедцы пойдут на все, чтобы заполучить их.

— И что теперь?

Мих не сразу разобрал, кому принадлежит голос. Прозвучал он с надрывом — так голодные чайки кричат над рекой, выронив рыбу. Но господа поняли и повернули головы к обер-полицмейстеру.

— Думаю, все зависит от вашего разговора с великим князем. Винитесь, ваше превосходительство, перед ним.

— Не простит, — недобро усмехнулся старик. — Да и в чем виниться? Что мне, герою Днегорского перевала, не у государя место дали, не губернаторствовать направили, а бросили обглоданную кость: занимайся, Муханов, самой грязной работой? Знаете ли вы, сосунки, сколько я уже обер-полицмейстерствую? Двадцать семь лет! Ты, Витольд, тогда и не родился вовсе. И что? Да ничего! Забыли про меня. Откупились шестьюстами целковыми в год, будто то деньги.

Мих чуть не поперхнулся. Знал он, иные мужики живут на тридцать рублей в месяц. Да неплохо живут, не жалуются. А тут же…

— Вы правы, Александр Александрович, — согласился Меркулов. — Зря вас оставили на действительной военной службе, зря поставили следить за порядком в Моршане. Вас избаловала столичная жизнь. Вы ведь, держу пари, и взятки берете.

Его превосходительство гневно посмотрел на титулярного советника, а тот лишь покивал в ответ.

— Берете, берете, причем немалые. Это даже совсем не странно. На вашем месте не берут немногие. Быть честным вроде кажется даже странным. Но вы ведь особый злодей. Мало того что пользуетесь подобной системой, так еще и ею недовольны. Для вас давно стали пустым звуком и император, и Славийское государство. Оттого и сблизились с гоблинарцами.

— Думаете, Витольд Львович, что за этим стоят сплющенноухие? — вмешался в гневную отповедь Петр Андреевич.

— Чертежи, найденные у Черного, были на гоблинарском; золото, которое тот должен был подкинуть мне, думаю, выдал сам Александр Александрович из своей оплаты.

— А аховмедские деньги, которыми Черный оплачивал склад и жилье?

— Лишь для отвода глаз. Причем довольно неумело обставлено. Не будут же аховмедцы платить, чтобы ухудшить свое положение. О том, что за всем стоят гоблинарцы, говорит и главный исполнитель — Черный. Всем известно, где лучшие в мире инженеры, поэтому конструирование механоида можно смело записать на их счет. Пока не представляю, как им удалось добиться заключения магической энергии, питающей Черного, в артефакт, но только гоблинарцам подобное под силу.

— В ваших словах, Витольд Львович, есть смысл, — согласился Петр Андреевич. — Вы кого-то ждете?

Вопрос был задан оттого, что снаружи послышался шум подъезжающего экипажа. Кучер, в отличие от полицейских возничих, не хоронился, потому громким «тпру» сдержал лошадей. Мих поводил ушами: не меньше двух животин — значит, не простая коляска, а из богатых. Что и подтвердил Витольд Львович:

— Да, господа. Я отправил два письма: первое — Александру Александровичу, а второе — великому князю. Ведь не нам же распоряжаться судьбой этих мощей, аховмедской святыни. Не в нашей компетенции. Тут дело государственного порядка.

Торопливо застучали каблуки по лестнице. Орчук даже удивился. Он привык видеть его высочество в степенном спокойствии. Сейчас же во всех действиях угадывалась удивительная поспешность, столь несвойственная аристократам. Следом показался сам великий князь, взъерошенный, с горящими глазами и с верным камер-фурьером за спиной.

Он мельком посмотрел на Миха, но и этого хватило, чтобы орчук вжался в стену. После его высочество скользнул в квартиру и остановился, переводя взгляд с мощей на обер-полицмейстера.

Внезапно великий князь подскочил к Муханову и отвесил такую хлесткую пощечину, что звон ее ударил по ушам почище ружейного выстрела.

— Ваше высочество, держите себя в руках, — посуровел Витольд Львович.

Как ни странно, но именно это замечание возымело эффект. Брат императора стал похож на себя прежнего. Он еще раз обвел всех присутствующих многозначительным, не сулящим ничего благоприятного взглядом и обратился к титулярному советнику:

— Все, что вы изложили в своем письме, правда?

— Как вы изволите видеть, ваше высочество. Вот реликвия, которую мы так долго искали. Господа полицмейстеры выслушали мои доводы и не высказали решительного противления. Тем более его превосходительство невольно признался в содеянном, хоть и не раскрыл полностью всего.

— «Превосходительство», — презрительно выплюнул князь. — Недолго он теперь будет ходить в превосходительствах. А уж о содеянном расскажет как миленький. Господа, об этом прошу ничего и никому… Скоро я с каждым лично поговорю. Теперь же, — его высочество аккуратно завернул мощи в тряпицу, — надо обсудить все с аховмедской делегацией. Николай Соломонович, Константин Никифорович, сопроводите… этого ко мне домой. Никто не должен знать о том, что произошло. Не в тюрьму же его… Петр Андреевич, возьмите самых верных императору людей и проведите обыск в апартаментах бывшего обер-полицмейстера. До скорой встречи, Витольд Львович.

Когда они с господином остались вдвоем, Мих тяжело уселся на пол. Ноги ходили ходуном, а тело точно перенесло горячку. Орчук поглядел на оставленный в спешке дорожный сундук его превосходительства, и его бережливая натура опять взяла верх. Стал он думать, куда приспособить теперь такую нужную брошенную вещь.

— Ну и ночка… — сказал вроде сам себе Витольд Львович.

— И не ночка уже, господин, — кивнул Мих в сторону окна.

Там, освещая купола церкви Симеона Исповедника и частично сбитую черепицу ближайших доходных домов, далеко, почти за краем земли, алела в прорехах туч предрассветная полоса.

Вздохнул орчук: вот и пережили ночь. Усталость, до того сидевшая в углу грязным стыдливым псом, вдруг накатила на Миха. Потяжелели веки, потянулся в широком зевке рот, зачесались глаза. Спросил он уже так, на всякий случай:

— Теперь что делать будем, господин?

— Думаю, Мих, что выражу общее мнение. Теперь мы будем спать.