ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ,

в которой Мих видит Черного в последний раз

Ладно вечером хоть и в крохотной, но хорошо натопленной квартире, когда за окном с упорством слабоумного барабанит дождь, а на столе стоит скромный, но сытный ужин. Втянул Мих носом дух отварной картошки, политой маслом и посыпанной рубленым чесноком, пододвинул разрезанную жирную сельдь, что привозят в бочках, поставил на стол ветчину…

Витольд Львович пребывал в нетерпении. Несчастный так оголодал за день, что, когда внес Мих горячий котелок, Меркулов больше не сводил с него взгляда. Орчук едва закончил последние приготовления да порезал ржаной хлеб, как они накинулись на еду. Будто волки на беззащитное стадо овец.

Правда, и пяти минут не прошло, как Меркулов отодвинулся от стола. Может, и здесь использовал свои способности, а может, попросту попривык быстро есть. Вот орчук — тут другое. То степенно откусит картошку, то отделит сельдь от кости. Положит жирнющую на хлеб, прожует, подумает, затем все это дело закусит ветчинкой.

Так бы и прибрал все, что на столе было, да только в дверь стукнул кто-то. Слабо так, неуверенно, будто ошибся. Витольд Львович махнул Миху, чтобы не вставал, и пошел отворять сам. А на пороге, страсти господни, крошечная мокрая фигура, глаз совсем не видно из-под налипших на лоб волос.

Меркулов опомнился быстрее орчука, поволок Сеньку к ярко дышащей огнем печке и принялся спешно снимать насквозь промокшую одежду. Вроде махонький, а воды натекло с него, точно с вытащенного на берег утопленника. Сам же бедолага обхватил себя руками и задрожал, как осенний лист на ветру.

Тут уже и Мих поднялся, отер руки и порылся в своих вещах. Перебрался он к Витольду Львовичу третьего дня — да и как перебрался, пожитков у него: несколько рубах, сапоги, мундир служебный. Где упадет, там и постель. Вот и теперь — взял безрукавку поменьше да почище и подал мальчонке. Пока Сенька переодевался, оглядел того — худой, страсть какая. Хотя и понимал Мих, что по малолетству все сироты уличные сплошь жилистые, вертлявые, как угри, но тут и вовсе проступали у мальчонки ребра. Вот она, значит, какая жизнь воровская, вольная. Не дай бог такой голодной свободы.

Господин меж тем одежду выжал да повесил у печки. Теперь должна быстро высохнуть — жар отменный, невозможно и пяти минут рядом просидеть. Сам схватил рушник, в котором Мих притащил котелок, да вытер беспризорнику волосы. Сенька уже перестал дрожать и даже рот открыл, чтобы что-то сказать, да только остановил его Меркулов. Усадил за стол, пододвинул еду. Сеньку и уговаривать не пришлось — накинулся он коршуном на еще не остывшую картошку. А Миху и не жалко, и так почти наелся.

Уже после, когда мальчонка отодвинулся на стуле да вытер об себя руки, Витольд Львович сел с другой стороны стола и завел неспешную беседу. Где был, что видел? Дознавался долго, усердно, во всех подробностях. И ладно бы что полезное выяснилось, так чепуха всякая.

По словам Сеньки, долгое время вовсе никого не было в окне. Он даже залез на крышу дома напротив, чтобы заглянуть внутрь. А вот после обеда подъехал к обер-полицмейстерству экипаж с двумя господами. Один толстый, другой худой и длинный, как шпала.

С их прибытием стало оживленнее в кабинете. Даже с улицы были слышны споры — негромкие, слов не различишь, но долгие. Вроде потом еще кто-то появился, и вдруг все стихло.

Хотел было Сенька снова слазить на крышу, да дворник его поймал и чуть метлой не отходил. После дождь зарядил, и мальчонка спрятался под навес, а более не происходило ничего.

Меркулов покачал головой: по всей видимости, он надеялся на другой исход.

— Получается, зря мокнул. Ну ничего, тогда будем действовать в высшей степени нагло. Мих, прибери со стола, а я пока набросаю письмо.

Сходил Витольд Львович за бумагой и пером — самым обычным, не таким, что было у профессора дома, — и сел. Первое послание он закончил быстро. Подсмотрел орчук: оказалось всего ничего строк. А второе уже более обстоятельное. Почерк у Витольда Львовича был просто загляденье — ровный, красивый, с завитушками в заглавных буквах. Удалось подглядеть Миху несколько слов: «святыня», «Рее Ол Дейн», «обер-полицмейстерство». Далее Меркулов обернулся, потому орчук смешался и перестал любопытничать.

Титулярный советник сложил оба письма, написал на них адреса и отлучился в свою комнату. Вернулся он с самой настоящей печатью и куском дешевого коричневого сургуча. Заклеил оба конверта — теперь поверх красовалась литера М. Орчук догадался, что это первая буква фамилии господина. Были там еще какие-то вензеля, махонькие совсем, по которым только дворяне и могли отличить, от кого именно письмо. Этих «М» раскидано по Славии предостаточно, неграмотный какой мужик и вовсе не поймет, а вот образованный человек, ученый, — запросто.

— Это письмо, — Витольд Львович протянул Сеньке первый конверт, — отнесешь по тому же адресу, его превосходительству обер-полицмейстеру Муханову Александру Александровичу. Да не робей, тебя все равно к нему не пустят, а тебе и не надо. Главное — скажи, что от Меркулова и срочным порядком. Теперь повтори.

Сенька оказался смышленым малым. Сразу все выпалил, как требовал господин, хотя Витольд Львович на всякий случай попытал его еще немного, чтобы от зубов отлетало, и отложил письмо в сторону.

— Теперь вот это. Его надобно отдать после первого. К самому, — Меркулов поднял палец, — тебя не пустят, отдашь камер-фурьеру, обычно тот подобными делами занимается. Нет — так хоть дворецкому. Тут, главное, опять чтобы сказал: «От Меркулова по поводу утерянной аховмедской святыни».

— А потом что?

— Со второго места тебя вряд ли отпустят, но ты не пугайся. Вреда тебе не причинят, в рожу никто не даст.

— А что за «сам»? — Сенька тоже поднял палец, подражая Витольду Львовичу, и даже опасливо поглядел наверх.

— Это сам…

Не успел Меркулов договорить, как на улице что-то громыхнуло. Господин молниеносно обернулся, подскочил к окну, всмотрелся в вечернюю мглу.

— Это сам… — Он подошел к Сеньке и сообщил имя ему на ухо. По вытянувшемуся лицу мальчишки, выражавшему одновременно и страх, и восторг, стало понятно, что второе письмо ему куда более интересно.

— Далековато только, ваше благородие. Долго бежать буду, — спохватился воришка.

— Кто ж тебя в такую погоду пустит пешком! Экипаж наймем. Ты, поди, под дождем и шел сюда?

Судя по виноватым глазам Сеньки, Витольд Львович попал в яблочко. Мих и не удивился вовсе. Дай мальчонке денег — ясно дело, не станет их тратить на пустое. Вот только в чем глупость молодости: не понимает, что простынет сейчас с осложнением, потом будет тратиться всю жизнь. Сколько таких историй знал орчук, когда морозили себе ноги за пятак после Крещения. Или устраивались бирючом и срывали голос напрочь. Буквально за понюшку табака. Хотя чего ругаться, сам был именно такой. Ум приходит с опытом и годами. Да и то не ко всем.

— Да уже и затихает, — отозвался Мих, — еле крапает.

Дождь и вправду поумерил свой пыл. Теперь большей частью капало с крыши. Бежали ручьи, смывая грязь (вблизи доходных домов, правда, ливневка была плохонькой), почти утих ветер. Мих подумал, что сойдет вода, и самое время будет пройтись по улицам Моршана, непривычно чистым, несуетливым. Да только некогда.

— Иди поспи пока, в той комнате кровать, — кинул Витольд Львович Сеньке.

Мальчишка в тепле да после сытного ужина и правда разомлел, водил осоловелыми глазами и медленно моргал. Второй раз его просить не пришлось: прошлепал босыми ногами по полу, залез прямо в Михиной рубахе (а можно было и по-человечьи под одеяло лечь) на кровать, поворочался немного и засопел.

Меркулов потрогал сохнущую одежду Сеньки, отдернул руку, явно обжегшись, и схватился за мочку уха.

— Теперь что, господин? — задал свой самый нелюбимый вопрос орчук. Хотя, с другой стороны, он не спросит — господин не скажет.

— Самое трудное, Мих, — ждать. Еще пару часов, по моему представлению.

Уж что-что, а ждать Мих научился. И раньше Витольд Львович был неспешный, вдумчивый, теперь же и вовсе стал обстоятельный. Да и ожидание — не слежка какая, тут можно хоть весь день провести в удобствах. Лишь бы не на ветру да еда была под рукой. Поел, значится, он только что, ноги сами на топчан понесли, потому можно и подождать.

Орчук долго не противился и задремал. Слух у него отменный, ловкость с реакцией хоть и не меркуловские, но всяко лучше, чем у обычных людей, потому в себя он придет быстро. Причем произошло странное, чего не бывало раньше. Глаза закрыл и понял, что видит сон, но такой красочный, как наяву, — вроде тех картинок, какие Галахов показывал в университете.

А снилось Миху, что идет он по улице, но в незнакомом районе. Домов понатыкано незнамо сколько, все высоченные, не меньше трех этажей. И кажется ему, что из каждого окна за ним наблюдают, порой даже шепот слышится, но стоит остановиться — сразу затихает все. Вместе с тем боязно орчуку стоять на одном месте, понимает он, что надо двигаться дальше. Замрет на минутку — и нагонит его некто, от кого нет спасения.

Странный город. Не горят газовые фонари, будто не следят за ними вовсе, чернотой зияют окна. Мертвый город. Лишь впереди движение, едва глазом уловимое, малозаметное. Осознал Мих, что чуть ли не бежит теперь, да в полную прыть, на какую только и способен. Сменяются одни дома другими, проносятся мимо глухие проспекты, мелькают темные вывески, а движение все ближе.

Скоро понял орчук, что его беспокоит. Впереди два человека, не один. Только первый прямо на мостовой, неподвижно замер на холодных камнях, а второй склонился над ним. Смотрит, наблюдает. И самое страшное, что второй этот — в плаще и в маске.

— Черный… — только и вымолвил Мих.

Сказал негромко, про себя почти, только услышал тот, в плаще. Поднял голову и загоготал. Показался орчуку смех уж больно знакомым, точно он слышал его прежде, но не может вспомнить где. Только думать почти сразу перестал об этом, потому что понял, кто лежит внизу: господин его, Витольд Львович. Лицо бледнее обычного, губы искажены в мучительной гримасе, лоб нахмурен. А Черный знай себе гогочет.

Хотел орчук протянуть руку и дотронуться до злодея, да только тот смолк, глянул — и все. Тут же Мих с ног повалился, словно его прихватили горячей кочергой. Навис над ним Черный и молвил все тем же бесцветным голосом, которым угрожал полицмейстеру:

— Ты хоть знаешь, кто я? Хоть знаешь?

Взял двумя пальцами маску и отнял от лица. Раз — ударило орчука так, что посыпались искры из глаз, два — застучало в висках, три — завертело его. И снова: раз-два-три. Раз-два-три.

— Не вставай, Мих, я открою, — сказал Витольд Львович.

Разлепил глаза орчук. Насилу понял, что все это — лишь сон, мираж, кривда. Задышал часто, утер лоб, а у самого перед очами маска Черного, и смех, смех…

— Ну что, господа, — на пороге показался Аристов, — пора начинать наше представление.

Чтобы нанять экипаж, Миху пришлось бежать аж квартал — к стоянке извозчиков: шального ваньку поймать в их районе, да еще ночью, — большая удача. После дождя стало зябко. Хорошо, что Павел Мстиславович захватил плащи. Такие, конечно, скорее предназначены защитить от воды, потому что сами по себе тоненькие, но все же лучше, чем ничего. К тому же смотрелся орчук в плаще грозно, устрашающе.

Мундира теперь было не видно. Лишь здоровенная фигура, укутанная в черную материю. Ванька даже испугался сначала, но увидел деньги и понял, что Мих не желает ему зла. Подвез к самому дому, а там уже ждали господа с мальчишкой.

Аристов ни слова не сказал про Сеньку. Разве что бровь у него изогнулась да появилась на лице нехорошая улыбка. Но стоило Витольду Львовичу растолкать воришку да заставить повторить все заново, с Аристова слетела всякая насмешливость. Он понял, что Сенька тут по делу не менее важному, чем сам дворянин.

Усадили «гонца» внутрь, тоже обрядили в плащ — все теплее ехать. Меркулов сам назвал извозчику адрес и даже выплатил деньги вперед. Аванс Витольд Львович выдал неслучайно: опасался, как бы Сенька опять не занялся экономией. А чтобы ванька не баловал, Аристов проявил лишнее убеждение. Подошел и сказал ему тихо, но Мих все же услышал:

— Случится что с мальчишкой или вдруг не довезешь — найду… — Павел Мстиславович протянул руку, и на пальцах заплясали уже знакомые Миху лепестки пламени, — и накажу. Ясно?

— Ну что вы, милостивый государь, и в мыслях не было обижать юнца. Нечто мы не православные? — выпалил возница, точно выпустил разом все пули из пятизарядного револьвера. Правда, с ладони Аристова не сводил взгляда.

Мих кивнул более чем удовлетворенно. Теперь точно довезет. А если Сеньке будет угрожать какая опасность, собственной шкурой пожертвует.

— Какое выбрали место для засады? — спросил Павел Мстиславович, как только экипаж скрылся за поворотом.

— Туда, — указал Витольд Львович. Он, как и Аристов, был одет буднично, один орчук все еще оставался в плаще. — Я предполагаю, Черный пойдет из центра города. Перехватить его без лишнего шума можно лишь в одном месте. Пожалуйте, Павел Мстиславович.

Они уже перешли на другую улицу и свернули в темный проулок меж домами, достаточно длинный, чтобы случайного прохожего тут ограбили, и недостаточно широкий, чтобы проход можно было хоть как-то осветить. Вместе с тем проулок выполнял весьма важное предназначение — соединял две большие улицы. Для конных экипажей, конечно, значимость невеликая, а вот пешему люду удобно. Но это днем, а ночью, само собой, дело другое: лучше обойти стороной, дать крюк, но остаться целым и невредимым.

Будто в подтверждение размышлений Миха впереди нарисовались две фигуры. Вот ведь отчаянные! Дело даже не в численном преимуществе — видно, какая с господами идет громадина. То ли безрассудство двигало татями, то ли иная сила, однако один из них полез за пазуху. Явно за ножом или за каким-то другим оружием.

Аристов лишь махнул рукой. Под ногами у разбойников вспыхнуло, осветились худые лица. У одного глаз заплывший, у другого нос кривой, поломанный, но в целом похожи друг на друга, точно братья. Теперь же на физиономиях застыли и одинаковые выражения — страха, панического, жуткого страха, который испытывает каждый холоп перед господской магией.

Павлу Мстиславовичу даже не пришлось ничего говорить. Бросились воры со всех ног, с такой скоростью, какой подивились бы многие орки. Оно и понятно: нужда нуждой, а жить всякому охота.

Прошли теперь проулок до конца. Меркулов указал на одну арку без ворот. Это свидетельствовало о том, что двор совсем захудалый, даже подметальщика нет.

Аристов скрылся в проеме, потом вынырнул.

— Подходит.

— Павел Мстиславович, когда Черный войдет в проулок, вы его сразу увидите.

— Увижу. Главное, чтобы снова не делся никуда, ловкий, черт. Уж я его накажу за сына.

— Не того наказывать надо, но не до разговоров сейчас. Если вопросов больше нет, тогда по местам.

Аристов исчез в арке, а Меркулов с Михом вернулись к началу проулка. Вышли прямо на улицу, встали по бокам, чтобы их не было заметно, и затихли. Теперь снова считать минуты. Только ныне не то ожидание, что у господина в квартире: нервы натянуты, точно тетива лука, кровь бурлит, хочется скрипеть зубами. От нетерпения орчук даже стал переминаться с ноги на ногу, но получил от господина неодобрительный взгляд и замер.

Мих уж и не знал, сколько времени прошло. Ежели бы кто спросил, ответил, что целая вечность. А к ней еще пара часов. Вроде что тут Сеньке ехать до обер-полицмейстерства, а потом воротиться Черному? Сущие пустяки. Однако ж…

Застучали наконец торопливо каблуки по мостовой. Бежит кто-то, только не опрометью, как на пожар, а в определенном ритме, ровно как заводной. Еще мгновение, и усилился звук — оказался злодей в проулке. Выждал Меркулов немного, а когда стук совсем рядом послышался, то вышел навстречу, а за ним и Мих. Черный всего в пяти шагах о них замер лишь на мгновение, может, чуть дольше. А затем с былой прытью развернулся и кинулся обратно.

Да только с противоположного конца уже появился Аристов. Черный остановился аккурат посередине проулка, явно размышляя, как поступить дальше. А капкан тем временем стал сжиматься. Подходят с одной стороны орчук с Меркуловым, с другой — Павел Мстиславович. Двигаются все неспешно — торопливость теперь могла сыграть дурную шутку, противник опасный, не из простых разбойников.

Тут Черный и понял, что пора уже предпринять хоть что-то. Аристова он не признал, все-таки темно было, а может, и вовсе никогда не видел рыжего аристократа. Вот и рассудил, видимо, что с титулярным советником встречаться желания у него намного меньше, потому кинулся к Павлу Мстиславовичу. Не с намерением лишь обогнуть его на тот лад, как перекувырнулся над орчуком, — в руке негодяя показался короткий клинок. Небось, понял, что загнали его сюда неслучайно, и теперь решил вырваться во что бы то ни стало.

Испугался орчук, что больно резв окажется Черный для Аристова. По всей вероятности, посетила подобная мысль и Витольда Львович. Набрал он воздуха побольше, чтобы выкрикнуть нечто, да не успел. Злодею оставалось шагов десять, как вдруг по глазам резануло будто мечом. Мих даже отвернулся, не выдержав произошедшего изменения. Так светло стало, как не бывает и днем. А может, так показалось лишь после полной темноты.

Когда орчук смог рассмотреть, что же произошло, то понял интересную вещь. Теперь некуда стало бежать Черному, отрезаны все пути к отступлению. Со всех сторон он был окружен высокой стеной. Ржаво-желтой, пылающей, живой, подбирающейся все ближе и ближе. Метался Черный: кинется то вправо, то влево, то посмотрит наверх, да все тщетно. Все яростнее дергался лиходей, все крепче смыкались огненные тиски.

Уже плащ подпалился, скукожился, пристал к телу. Пышет чуть ли не огнем одежда, однако не кричит Черный, молчит, терпит. Мих даже подивился такой выдержке. Он и сам был стойкого десятка, но поставил себя на место преступника и решил, что орал бы уже как оглашенный. А этот ничего: языки пламени лижут подошвы сапог, костюм распадается на части, будто от старости, но безмолвствует злодей. Послышался звон: расплавился кошелек и покатились прочь монеты.

Застонал Павел Мстиславович, точно корова, которую ведут на убой. И так колыхнулся огонь, что пришлось орчуку прикрыть глаза рукой. Знатно обдало Черного. Слезла с него одежда вместе с кожей, обнажая — Мих не поверил своим глазам — сияющее посреди пламени синее сердце. То не билось, скорее пульсировало, окруженное костями… Орчук присмотрелся да разинул рот: и не кости то вовсе, а лишь нечто на них похожее. Сгрудились они вокруг сердца, тесно сомкнулись и вроде как защищают его. Вот только огню подобная оборона не помеха.

Сначала пламя лишь лизнуло синь в груди Черного, но быстро и по-хозяйски подобралось вплотную, обняло, подчинило своей воле. Погас волшебный свет внутри злодея, и сердце превратилось в кусок угля. Тут и рухнул безжизненно сам злодей. Аристов еще подержал огонь для верности, потом руками взмахнул — и снова проулок окутала темнота.

Меркулов, явно сдерживаясь, чтобы не побежать, проворно направился к телу Черного. Мих — за ним, утирая пот. Дышало жаром теперь от каждого кирпича в стене, от камней под ногами, от останков Черного. А из самого проулка поднимались испарения, точно только что тут прошел паровоз.

Аристов подошел с другой стороны и похлопал титулярного советника по плечу:

— Вот ведь Витольд Львович, вот ведь голова! Правильно догадался. Только просчет вышел, не расплавился металл. Интересно, из чего он состоит?

— Выясним, — задумчиво ответил Меркулов. — Павел Мстиславович, посветите немного.

Рука Аристова зарделась на манер факела. Теперь и Мих смог оглядеть все вокруг. Лежал перед ними Черный голым — если можно так сказать о существе, на которое смотрел орчук. На человека действительно похож. Все есть: и руки, и ноги, и тулово, и голова даже, да только каждый член из металла. Где подкрепляется поршнями, где пружинами. Но сделано хитро, со множеством деталей. Бо́льшая часть из них, конечно, под таким жаром пришла в негодность, но все же можно составить общую картину.

Самое же забавное — с этим сердцем. И вправду оказалось оно окружено со всех сторон пластинами, потому что было самым уязвимым местом. Хотел Меркулов потрогать черную труху, в которую то превратилось, да отдернул руку. Не остыло еще.

Заметил Мих и маску — крепилась она на каких-то завязках, потому отлетела от физиономии Черного. Лицо же самого злоумышленника и не было вовсе похоже на лицо: ни рта, ни носа, ни глаз, на их месте лишь отверстия без начинения, пустые совсем, будто выела их тьма. На такое без содрогания не взглянешь. Вроде и похож на человека, а не человек.

— Вы, Витольд Львович, так и не сказали, как догадались, — тон Аристова стал приятельским, теплым. Видно было, доволен Павел Мстиславович, как все вышло.

— У меня были разные подозрения. Например, в первой драке Черный не уступал мне в скорости. Я, конечно, тогда был серьезно ослаблен, но все же. На такое способен не каждый человек. Потом, когда мы преследовали его на Краснокаменке, он тоже продемонстрировал удивительную ловкость. И стрелял я в него, а все равно он ушел, через Миха и вовсе перепрыгнул, точно какой акробат.

Орчук кивнул при этих словах. На него, правда, и не посмотрел никто.

— Я не мог взять в толк, как у него все получается… Про штурм его квартиры вы, наверное, слышали. Понятно, что в газетах не писали, но у вас свои источники в полицмейстерстве. — Аристов загадочно улыбнулся, но ничего не ответил. — Тоже сбежал. Выпрыгнул из окна, проскочил под градом пуль, одного филера оглушил, второго убил и скрылся. Но повезло, что с нами тогда был Николай Соломонович.

— Чем же повезло? — усмехнулся Павел Мстиславович. — Болван, дубина эдакая. Из-за него и упустили Черного.

— Так, да не совсем. Николай Соломонович вывод сделал, о пользе которого, наверное, и сам не догадывался. Он сказал, что Черный — нечто. Вы знаете об особенностях магии Истоминых?

— Вы уж меня, Витольд Львович, не оскорбляйте, все же живу в Моршане, допущен к Большой книге.

— Я не про главную особенность, а про второстепенную. На союзников Истомины влияют воодушевляющее, а на противников — наоборот…

— …удручающе, — кивнул Аристов. И тут же хлопнул себя по бедру. — Вон как! На Черного не подействовала истоминская магия. Вот вы и решили, что он — не обычное существо.

— Именно. А вкупе с чертежами, найденными на квартире… На них было представлено внутреннее устройство Черного, именно на моем листке — рука. Могу предположить, для самостоятельной починки после возможных повреждений. Оставалось главное — найти и, что не менее трудно, обезвредить нашего общего недруга.

— Невероятно. — Павел Мстиславович с изумлением разглядывал неподвижный механизм. — Но он же всего лишь кусок металла. Как же…

— Он механоид. Признаться, я никогда таких ранее не встречал и даже не слышал о подобном, но гоблинарцы — искусники. Понимаете, невозможность тарстоунцев использовать магию толкнула их в объятия науки. Вы, наверное, и сами знаете, что большая часть открытий принадлежит именно им.

— Витольд Львович, полноте, вы мне про дирижабли, бороздящие просторы бескрайних островов, потом расскажете. Что с механоидом? Ведь мало просто собрать, хоть и искусно, из металла человека. Надобно его наделить подвижностью, да еще какой — по вашим рассказам, способностью слушать, говорить, понимать. Ведь он не был бездушной болванкой.

— Вот здесь и заключается главное достижение гоблинарцев. Я не представляю, каким образом, но Черному давал жизнь артефакт — тот самый синий камень. Он похож на симарильские осколки, но те были маленькие, совсем крохотные, а этот поглядите какого размера… был. Но именно артефакт превращал этого механоида во вполне живого человека. И служил ему своего рода сердцем. Посмотрите, как умело оно защищено от повреждений со всех сторон!

— И сколько таких Черных ходит по Моршану? — помрачнел Аристов.

— Вряд ли их целая армия. Сомневаюсь даже, что есть еще один подобный. Все же производство самих механоидов довольно трудоемко, а уж про артефакт я вообще молчу. Это рукотворное создание, едва ли конвейерное.

Витольд Львович осторожно потрогал грудь Черного, видимо, пробуя, остыл ли металл. Немного повозился, ощупывая пальцами каждую деталь, куда-то нажал, и одна из пластин, подобно цветочному лепестку, вдруг отошла, обнажив угольное сгоревшее сердце. С великой опаской Меркулов дотронулся до утратившего силу артефакта, но от легкого касания «сердце» осыпалось на мостовую множеством мелких частичек. Меркулов вздохнул и поднялся.

— Боюсь, секрет этого артефакта потерян.

— Может, удастся хоть что-то сказать по его остаткам, — предположил Аристов, на что господин лишь пожал плечами.

— Павел Мстиславович, у меня к вам большая просьба: оставайтесь теперь здесь. Нельзя допустить, чтобы кто угодно прикасался к Черному. Вы ведь знаете народ — растащат для бытовых нужд. А я, как смогу, пришлю к вам кого-нибудь.

— Как же вы сами? Ведь предатель, тот, кто послал Черного, еще жив и вполне себе здоров. Вряд ли он будет сидеть и ждать. Надо брать этого голубчика тепленьким.

— Именно этим… — Витольд Львович отошел на несколько шагов, присел возле уроненного механоидом кошелька и принялся собирать монеты: некоторые были оплавлены, но другие оставались вполне пригодными для торга, — я и буду сейчас заниматься. Понимаете, Павел Мстиславович, в деле с Черным нужна была невероятная сила или мощная магия. По-другому его не победить. А вот чтобы одолеть предателя из полицмейстерства, нужно нечто другое.

— Что же?

Витольд Львович улыбнулся, явно довольный собой:

— Немного хитрости и возможность заманить противника в его же ловушку.