ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ,

что и не глава вовсе, а скорее эпилог

— Скучно, — пожаловался Мих.

— Займись чем-нибудь конструктивным, — отозвался из-за книги Витольд Львович.

Сам господин даже в их служебном бездействии находил для себя массу полезных занятий. Один день у него пошел на чистку револьвера и заточку клинка в трости. Другой — на полную, или, как выражался Меркулов, «генеральную», уборку (Мих сначала насторожился, ибо ожидал, что посмотреть, как они вычищают кабинет, явится некий генерал); потом вот сел за книги. А ему, орчуку, спрашивается, что делать?

Нет, полукровка, конечно, пробовал по примеру титулярного советника удариться в чтение. Но тягостно целыми днями корпеть над книгами. Глаза устают, лоб затекает, в висках стучит. Да и большей частью держал у себя Витольд Львович труды бермудные, подкупая новые с такими же замысловатыми названиями: «Воображаемая геометрия» Лобачевского, «Хирургическая анатомия артериальных стволов с подробным описанием положения и способов перевязки их» Пирогова, «История государства Славийского» Карамзина.

Миху же нравились романы, обязательно с приключениями. Чтобы герой в них либо метко стрелял, либо обладал исключительной силой или ловкостью, а геометрии эти — муть сплошная. Вот и приходилось теперь орчуку сидеть подле Меркулова на крепком табурете (сумел у сослуживцев выпросить, ведь в самом выделенном кабинете — только шкаф, стол да стул господский, а про полукровку вроде как забыли) и откровенно скучать. То почешет нос, то начнет рассматривать потолок, то возит пальцем по стене.

Уж как хотел орчук, чтобы поскорее закончилась опасная круговерть, — и непривычно теперь. Едят как положено, по три раза в день (полуденные перекусы тут не в счет), спят тоже по режиму особому, чтобы не продирать глаза с утра через силу. Даже на службу пешком неспешно ходят, а все равно скучно.

За окном зашуршало. Появилась сначала одна рука, потом вторая, а после внутрь влез и сам Сенька. За пазухой у него была спрятана свежая, но уже смятая газета с загнутыми углами. Мальчишка по-хозяйски огляделся, вытер вечно сопливый нос и кивнул орчуку:

— Дядя Мих, дай пирожок.

— Еще чего тебе дать? — спросил полукровка с напускной строгостью. — Сколько раз велели не лазить через окно. Двери для чего?

— Ой, там пока бумагу выпишут, пока вас известят, пока пустят — полдня просидишь. — Сенька вытащил газету. — А тут по трубе взобрался — и все. Ну, дядя Мих, дай пирожок, смотри, чего принес.

Он протянул свернутые листы, но не орчуку, а сразу Меркулову. Витольд Львович оторвался от книги, взял газету, поданную не с первой страницы, а с четвертой, и стал читать вслух:

— «По причине здоровья моршанский обер-полицмейстер Муханов Александр Александрович, полный кавалер орденов и… — Титулярный советник пробежал глазами менее любопытное и остановился на самом значимом. — …Подал прошение его императорскому величеству о выходе на пенсию…» Мих, да дай ты уже Сеньке пирожок. «В ближайшее время его превосходительство отправится в родовое имение под Охотском».

— Это ж у черта на рогах, — удивился орчук, вынимая из-под рушника купленные утром пирожки.

— Я думал, его в острог упрячут. — Мальчишка схватил грязной рукой угощение и тут же откусил. — У-у-у… с капустой. Вчера были лучше.

— Вот ты вчера и приходи. Да тебе и вовсе толковать не положено об обер-полицмейстере. Смотри у меня, разболтаешь кому…

— Дядя Мих, так я же свой, я ж ни в жисть!

Как ни странно, мальчишка тянулся к Миху, да и орчук полюбил Сеньку. Вихрастый, смышленый, шустрый, единственно только, улица уже оставила на нем свой отпечаток — и в манерах, и в поведении. К тому же он не завязал с прошлой жизнью, по-прежнему якшался с подозрительными личностями. Через это шли основные споры у Миха с Витольдом Львовичем. Меркулов настаивал, что мальчишку надо приводить к хорошей жизни через доброту и ласку, Мих же упор делал на строгость и дисциплину.

— Дядя Мих, а ты возьми завтра с рыбой, больно они вкусные.

— Через дверь зайдешь — возьму.

— А как же ты возьмешь, ежели покупаешь утром, а я прихожу к обеду?

— Вот так. Научишься как человек являться — закажу большой орочий пирог с мясом и весь тебе отдам.

— Да ну? — Сенька чуть не подавился капустой и задумался.

— А и вправду, господин, чего его превосходительство не отправили в острог?

— Если арестовывать Муханова в открытую, то придется раскрывать статью. Сами посудите: обер-полицмейстер столицы — и изменник. Смута будет. К полиции, опять же, утратится доверие. Лучше Александра Александровича отправить в ссылку, да подальше, чтобы не разболтал чего. Думается мне, не вернется он уже оттуда, надзор за ним будет соответствующий.

— Дядя Мих, дай три копейки.

— На что тебе?

— Как на что, за газету отдать. Я же почти воровать перестал.

— Как же тебе газету дали?

— Да я и не спрашивал. Знаю же, что обернусь с деньгами, а так лишний раз бегать придется.

Вздохнул орчук: ну что будешь делать с этим мальчишкой? Но все же денег дал. Теперь он с каждой копейкой расставался тяжело. Поистрепала их положение плохая расчетливость Витольда Львовича: туда, Мих, денег дай, сюда выдай. Чуть крепко не поругались, но все же полукровка своего добился и теперь все вопросы, связанные с тратами, решал самолично.

— Идет кто? — прислушался Меркулов. — К нам.

— Ну, я тогда побег. До свиданья, Витольд Львович, до свиданья, дядя Мих.

— Забегай уж завтра, возьму пирожков с рыбой, — сказал вдогонку орчук.

Только Сенька скрылся за окном, как в дверь постучали. Не чтобы спросить позволения, скорее для порядку, потому как сразу после этого в их кабинет вошли двое знакомцев. Первым шагал великий князь, а за ним следовал румяный Петр Андреевич, смущенно поправляя очки.

— Добрый день.

Мих вскочил с табурета с такой скоростью, что чуть не опрокинул. Его высочество с некоторой брезгливостью осмотрел кабинет, а точнее, крохотную комнатку, где четверым, одним из которых был орк-полукровка, было тесно, и подошел к окну.

— Приехал я, Витольд Львович, по вашу душу. Ну и дабы прояснить кое-что. Думаю, вам любопытно будет узнать некоторые детали. — Великий князь с большим пренебрежением посмотрел на пододвинутый Михом табурет и остался стоять. — Во-первых, разрешите мне познакомить вас с новым обер-полицмейстером Моршана.

Петр Андреевич покраснел, как девка на выданье, да только и смог, что выдавить из себя улыбку и поправить сказанное:

— Всего лишь исполняющий обязанности, как и Витольд Львович.

— Будьте покойны, Петр Андреевич, ваше назначение мой брат подпишет в ближайшее время. Что до Витольда Львовича, то и ему не придется более ходить в исполняющих. Приказ о вашем назначении приставом следственных дел по особым поручениям уже должным образом составлен и лежит на столе у обер-полицмейстера. Осталось лишь подписать.

— За этим дело не станет, — кивнул его высокородие.

— Я вижу в вашем взгляде некоторые вопросы, — усмехнулся великий князь.

— У меня множество вопросов, ваше высочество. — Витольд Львович задумался, но тут же оживился. — Не сочтите за грубость, просто я человек прямой, с большим уважением отношусь к Петру Андреевичу и нисколько в нем не сомневаюсь…

— Почему именно он? — усмехнулся великий князь.

Новоиспеченный обер-полицмейстер покраснел еще больше, снял очки и стал утирать пот со лба. Мих понял, что это скорее от волнения, — погоды теперь стояли свежие, иной раз и озябнуть можно было с раннего утра.

— Да, Николай Соломонович — герой войны с орками, — кивнул Меркулов. — А Константин Никифорович — все же первый полицмейстер, его очень выделял Александр Александрович.

— Вот именно, что выделял, а в нынешнем состоянии это сродни обвинению. Могли и вовсе выслать из Моршана, но оставили, даже сохранили должность. Не время еще для чисток. К тому же он близок к Аристову, а обер-полицмейстер должен быть независим от чужого влияния. Потому же, кстати, и Николая Соломоновича не поставили. Он не последней семьи. Тут хочешь не хочешь, на него станут давить. Да и, признаться, глуп. Не то чтобы совсем, на своем месте он профессионал, но над всей столицей его ставить боязно. Вот Петр Андреевич всем хорош. — Великий князь немного помолчал, затем добавил: — Спрашивайте, Витольд Львович, спрашивайте. Для того сюда и прибыл, чтобы ответить на все ваши вопросы. Признаться, выручили вы не только меня, но и государя императора. Да что я вам говорю, сами все разузнали.

— А что с аховмедцами?

— Достигнуто общее согласие. Завтра они подпишут с дрежинцами мирный договор, а после вернутся к себе в Матар.

— И все это из-за мощей Рогатого Бога, — скорее заключил, чем спросил титулярный советник.

— Из-за чего же еще? Аховмедцы со своей святыней носятся как с писаной торбой. Нам же она и вовсе без дела. Признаться, обнаружили ее только в прошлом году, случайно. Какой-то книжный червь наткнулся на реликвию и стал думать, отчего музей хранит мощи одного из самых неудачливых королей Аховмедии. Да и почему, собственно, копыто, отсечение которого перед смертью считается у них проявлением великой доблести. И разузнал такое, отчего у нас волосы встали дыбом. А тут вдруг война козлоногих с нашими давними союзниками, в ходе которой последние потеряли три города. Вот тогда мы и достали из пыльного мешка то самое копыто… — Великий князь перевел дух и с явным удовольствием (тут Миху пришло в голову: не его ли высочеству принадлежит идея о заключении мира в обмен на святыню?) потер руки.

— И гоблинарцам это не понравилось.

— Почему же гоблинарцам? — слишком уж лукаво спросил брат императора.

— Механоид был произведен на островах, в том у меня нет сомнений, — решительно заявил Витольд Львович. — Опять же, сам Александр Александрович пытался подсунуть мне гоблинарские деньги, а Черный для отвода глаз использовал аховмедские. Да и единственный славийский противник сейчас — гоблинарцы.

— Расширение государственных границ и сфер влияния может задевать интересы различных стран, — мудрено ответил его высочество, — но вы правы: по нашим предположениям, за этим действительно стоит Тарстоун. Кто конкретно, выяснить не удалось. Оказалось, что с этим дураком Мухановым встречались самые разные люди. Точнее, и прочие, и люди. Не знаю, местная ли это сеть или заезжие, теперь только предстоит выяснить. В связи с этим у меня к вам, Витольд Львович, предложение.

— Я весь внимание, — кивнул титулярный советник.

— Затевается нечто недоброе. Уж поверьте, я это нутром чую. И мне нужны люди. Хорошие, доказавшие свою полезность делом. Вас определят в мои личные гоф-фурьеры. Официально, конечно. А так будете заниматься личными поручениями того щекотливого плана, что встречались в работе с аховмедским делом. Покажете себя во всей красе, в чем я не сомневаюсь, — не за горами и камер-фурьерство, а это шестой чин по табели. Ну же, не молчите. Я намерен получить ответ прямо сейчас.

— Если прямо сейчас, — титулярный советник задумался, — тогда я вынужден отказать вам.

— Что?! — Брови великого князя поползли вверх. — Потрудитесь объясниться.

— Вы немалый человек по силе в Славии. Да и в доброжелательности вашей в отношении империи и его величества не приходится сомневаться. Но я боюсь, не сойдемся мы характерами. Человек вы резкий, не привыкший слушать здоровую критику, даже Муханов в этом отношении был более терпеливым. Поэтому идти к вам и выслуживаться против воли я не хочу и не буду. Уж простите, ваше высочество.

— Да что ты себе позволяешь, мальчишка?! — закричал великий князь. — Неужто думаешь, что тебе подобное будут предлагать каждый день? Тебе, сыну изменника, который якшается с полукровками?

— Ваше высочество, — чуть ли не дрожа, произнес Петр Андреевич, — будьте добры, держите себя в руках.

— Да ты выше титулярного теперь за всю жизнь не поднимешься, дурак! — отмахнулся от обер-полицмейстера разгневавшийся брат императора. — Более того, я тебя на этой должности и закреплю. Только не как пристава по особым поручениям, а самого обычного. Станешь разбирать, как пьянь всякая режет друг дружку в подворотнях.

— Ваше высочество, — блеснул стеклами очков полицейский, — полноте.

— Нет, ты видел, Петр Андреич, каков мерзавец? Я к нему с открытым сердцем, а он… Пойдем отсюда, пока не довел до греха. Резкий я человек, видите ли…

Яростно стуча сапогами и все еще ругаясь, великий князь выскочил в коридор. Обер-полицмейстер, укоризненно покачав титулярному советнику головой — мол, «что же вы так, голубчик?», — бросился за ним.

— Умеете вы, господин, все испортить, — вздохнул орчук и сел на табурет.

— Что же, я должен был врать и извиваться перед его высочеством?

— Могли хотя бы попробовать. Надо же понимать, с каким человеком разговариваете.

— Он сделал предложение, которое подразумевало два варианта ответа, — пожал плечами титулярный советник. — Да и скажу тебе по секрету, ничего он с нами не сделает. Пользы от меня ему гораздо больше. А великий князь — человек хоть и сомнительной нравственности, но в скудоумии его упрекнуть нельзя.

— Эх, Витольд Львович, бедовая вы голова, — вновь вздохнул Мих. — Редко кто в высоких чинах и титулах порядочности большой. Но надо же думать и о завтрашнем дне.

— Надо, в этом ты совершенно прав. Я вот с завтрашнего дня думаю заняться общей физкультурой для укрепления тела. Потом хочу попросить тебя обучить меня орочьему рукопашному бою. Полагаю, в этом ты смыслишь больше моего.

— Да не о том вы все, Витольд Львович. — Орчук махнул рукой, вроде уже все решив про господина.

— Тем же, что идет против совести, мы с тобой заниматься не будем, — твердо сказал Меркулов. — Если ты имеешь намерение и дальше со мной работать, то учти это очень важное обстоятельство.

— Да что, разве я спорю, — сдался полукровка, — я ведь теперь не брошу вас. Пропадете.

Мих скорбно покачал головой, поднялся и принялся накрывать к обеду письменный стол.

Вообще, Витольд Львович подобного не одобрял, но и дел сейчас не было никаких. К тому же, чтобы не испачкать стол, орчук вместо скатерти постелил полотенце.

Но не успел все сделать, как за дверью послышались шаги: торопливые, тяжелые, такие не сулят благих вестей. Незваный гость постучался и стал ждать ответа. Уже хорошо. Значит, пришел по просьбе.

— Войдите, — сказал титулярный советник.

— Витольд Львович, — с порога завел откуда-то знакомый Миху околоточный, едва только увидев Меркулова, — я к вам по службе. У нас давеча покойника убили.

— Это как? — удивился Витольд Львович.

— Нашли убиенного утром в кабачном подвале. Хозяин божится, что не было его там вчера вечером. Увезли в покойницкую, потому что не нашли следов насилия. Так врач нам говорит, что тот мертв уже с седьмицу.

— Ну что тут такого? — разочарованно пожал плечами Витольд Львович. — Убили его давно, а после перетащили на место, где и обнаружили.

— Так я главного не сказал. Ноги у него нет, а в то же время она есть.

— В смысле? — Меркулов даже повернулся, точно пытаясь получше рассмотреть околоточного.

— А то, что ноги нет, однако щупать начинаешь — на месте она.

— Частичная невидимость у покойного? — Меркулов поднялся и взял трость. — А покойный высокого роду?

— Да нет, мужик самый обычный.

— Очень интересно. Пойдемте скорее, нужен экипаж… Мих, не отставай.

Орчук с досадой поглядел на еду: когда вернутся, если вообще не задержатся дотемна, все охолодеет и покроется жирной пленкой. Такое есть — только изжогой изводить живот. Ведь могли минут десять обождать да отобедать. Мих тряхнул головой, усмехнулся, да только и сказал:

— Служба…

Накрыл полотенцем котелки и хлеб и вышел прочь, плотно затворив дверь. Коли его позвал господин, то надо торопиться.