ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ,

в которой Мих наконец узнает, что из себя представляет аховмедская святыня, но решительно не понимает, почему все носятся вокруг этой безделицы

— Право, прошу прощения, Витольд Львович, что так произошло. — Галахов выглядел растерянным и смущенным. — Аховмедцы переусердствовали, охраняя мою жизнь.

— Вашу жизнь? — Меркулов убрал от разбитой губы предоставленный ему платок.

— Достопочтенный Маар То Кин и его высочество считают, что есть некая личность, способная навредить мне самым серьезнейшим образом.

— Мы не просто считаем, — подал голос Маар То Кин, — а видели этого мерзавца. Он убил Лого… Рее Ол Дейна.

— Можете не таиться, Витольд Львович в курсе, кем был Рее Ол Дейн. Не смотрите на меня, вы же не пришли сразу и не объяснили, в чем дело. Тогда бы я был нем как рыба.

— Буду признателен, если вы и сейчас перестанете говорить загадками, — сказал Витольд Львович.

В квартире профессора наступило молчание, и Мих даже услышал, как козлоногие цокают копытами по дощатому полу подъездной площадки.

— Видите ли, в чем дело, — произнес наконец Галахов, мельком взглянув на Маар То Кина, — после казни сына я был в очень подавленном состоянии. В Моршане меня ничто не держало, а тут как раз один из знакомых сообщил, что Матарский королевский университет ищет специалиста по славийскому языку и истории. Похлопотали изрядно — сами понимаете, в каком статусе я был после заговора, — но спустя месяц меня уже переправили в Аховмедию. Удивительная страна, скажу я вам…

— Виталий Арсеньевич, если вас не затруднит… — перебил его Меркулов.

— Да, простите. Через некоторое время ко мне обратились из высочайшей свиты его величества. По большей части интересовались бытом и обычаями Славии. Тогда наши страны впервые за долгое время сблизились. Нет, не подумайте, я не говорил ничего такого, что могло бы навредить Славии. Чем дольше я жил в Матаре, тем больше узнавал об Аховмедии и тем теснее общался с разными людьми. Прошу прощения, прочими.

— Судя по всему, вы там на каком-то особом положении, — заметил Меркулов.

— Он — тиир кан, — пояснил пожилой аховмедец, все это время сидевший молча.

— «Мудрый старик», — перевел Галахов. — Довольно любопытное звание — впрочем, это скорее неофициальное прозвище. Когда-нибудь я обязательно расскажу…

— Когда-нибудь — обязательно, — с нажимом произнес Меркулов.

— Через пять лет я вернулся в Славию и продолжил преподавать. Постепенно общение с аховмедцами сошло на нет. Потому я совсем не удивился, что делегация во главе с его высочеством, прибыв в Моршан, не искала со мной встречи.

— Если тебя однажды нарекли тиир кан, то ты будешь им всю жизнь, — сказал Маар То Кин. — Мы просто не хотели компрометировать Виталия Арсеньевича.

— Затем произошло убийство аховмедца. Спустя несколько дней пришли вы и показали символ на теле мертвого. Я счел, что не будет ничего дурного в том, чтобы объяснить вам его значение. И все. А сегодня это досадное происшествие…

— Какое происшествие? — встрепенулся Витольд Львович.

— Признаться, я толком и не понял. Послышался шум. Когда я выглянул, никого уже не было. Позже явился Маар То Кин с подопечными. Он сказал, что моей жизни угрожает опасность. Некто пытался проникнуть в мою квартиру, и аховмедцам надлежит некоторое время меня охранять. Право, какая-то бессмыслица…

Мих был согласен с Галаховым: вздор полнейший. Он и так едва поспевал за слишком быстрым разговором. Галахов, отец предателя, и сам, оказывается, был на короткой ноге с аховмедцами, но это ладно. Теперь и его некто пытается убить. Мало им с господином своего душегуба, теперь что, изволите гоняться еще и за профессорским злодеем?

Вот только Витольд Львович изменился в лице, весь побледнел да точно сжался в пружину.

— Простите меня, Виталий Арсеньевич, — чуть ли не заикаясь, произнес Меркулов.

— Ну что вы, Витольд Львович, это вы меня простите. Зашли ко мне в гости, а тут вам бока намяли. Кстати, если не секрет, по какому вопросу пожаловали? Вы же не просто решили старика навестить да чаю выпить?

— Не просто. И, по всей видимости, именно я спровоцировал покушение на вашу жизнь.

— Какое покушение? — Галахов завертел головой, глядя то на Маар То Кина, то на Меркулова, то на Миха. — Объясните хоть кто-нибудь!

— Сегодня я неосторожно обронил в обер-полицмейстерстве, что мне необходимо посетить вас, Виталий Арсеньевич. Обмолвился, совершенно не подумавши о последствиях, о том, что это могут услышать не те уши… — Витольд Львович замолчал и вдруг повернулся к козлоногому: — Достопочтенный Маар То Кин, у меня к вам предложение. О сотрудничестве.

Аховмедец и бровью не повел.

— Я знаю, что Виталию Арсеньевичу пытался навредить тот же, кто убил Логофета. Ростом ниже меня, весь в черном.

Даже Мих заметил, что Маар То Кин стал реже дышать, а лицо его исказилось. Но Меркулов и не думал останавливаться. Он продолжил:

— Мне известно, что убийство Логофета связано со святыней. Только из-за нее вы согласились на неравный мир с дрежинцами.

Маар То Кин с силой сжал ручки кресла, в котором сидел, а копыто против воли хозяина застучало по полу. Вряд ли козлоногий хотел передать сообщение на тайном языке — скорее не мог держать себя в узде. Орчук про себя даже усмехнулся: а хорошо бы этих прочих, так похожих на животных, по-настоящему держать в узде.

— Знаю даже, кто пообещал вам святыню, но не сдержал слова. Брат императора, великий князь.

Теперь Миху стало жалко аховмедца. Он походил на шулера, который сел за карточный стол в полной уверенности, что уйдет домой с набитыми карманами, а попал на более искусного игрока.

— И я клянусь, что сделаю все возможное, чтобы вернуть святыню и передать ее вам. Это не личный интерес, а дело государственной важности. Но и вы должны мне помочь. Расскажите, что видели сегодня.

Орчук только головой покачал. На что перебирать сегодняшние события? Даже он понял: Черный прибыл сюда с явным намерением укокошить старика. Как и зачем? Так Витольд Львович сам признался: имел неосторожность сказать, что отправится к Галахову. Вот искариот, кем бы он ни был, и послал Черного вперед их. Теперь бы взять да сразу спросить козлоногого о святыне. Чего ходить вокруг да около? Тем паче вон аховмедец уже рот открыл, говорит.

— Мы в ответе за своих людей. Вернее, вы нас за людей не считаете. Как вы говорите — «прочие»? Так вот, когда убили Ло… Рее Ол Дейна, ко всем высокопоставленным чинам была приставлена охрана, включая Виталия Арсеньевича. Не смотрите так, он тиир кан. Мы не могли допустить, чтобы из-за нас его жизни или здоровью угрожала опасность.

— Когда мы приходили в университет, ваш человек уже был там?

— Да. И вас заметил. Он просил милостыню снаружи, копыта специально тряпками обмотал, а сам накинул робу, будто из нищих паломников. И за домом смотрели, чтобы, не дай рогатый, — Маар То Кин вдруг осекся и, как ребенок, ударил себя по губам, будто сказал нечто непотребное, — чтобы, не дай бог, чего не произошло. И вот сегодня, посреди бела дня, Таал Ки Ри заметил фигуру в черном. Этот некто, совершенно не таясь, направился к дому Виталия Арсеньевича. И моему подчиненному пришлось вступить в бой.

— И он одолел Черного? — изумился Витольд Львович.

— Не совсем, — уклончиво ответил Маар То Ки, — но он спугнул убийцу. После чего сообщил мне, и я прибыл сюда со своими людьми.

— То есть решительно ничего нового мы не узнали, — подытожил Меркулов. — Думаю, вам и, соответственно, нам повезло, что Черный был до этого ранен. Иначе ни Таал Ки Ри, ни профессор уже ничего бы не смогли рассказать.

Аховмедец хотел было возмутиться, но Витольд Львович опередил его:

— Маар То Кин, скажите, что представляет собой святыня?

— Я… — Старик замялся. Было видно, что ему в высшей степени неудобно. — Я, признаться, не ведаю…

— Как такое возможно?

— Все аховмедцы знают, что мы прибыли сюда за святыней. Но никто не представляет, как она выглядит. Только двое были посвящены в тайну — его высочество и Логофет.

— Лица первого круга… — задумчиво пробормотал профессор. — Это нечто необычайно ценное, если информация охраняется подобным образом.

— И не такие загадки разгадывали. — Меркулов единственный не выглядел растерянным. — Виталий Арсеньевич, если вас не затруднит, дайте листок бумаги и перо. Я изложу, по какому вопросу приехал к вам.

— Конечно, конечно. — Галахов, несмотря на преклонные года, легко вскочил, бросился к письменному столу и достал бумагу, стальное перо и чернильницу. — Пожалуйста. Позвольте полюбопытствовать, — он наблюдал, как Меркулов что-то строчит, — что это?

— Как вы знаете, — начал Витольд Львович, не отрываясь от листка, — из Императорского музея были похищены экспонаты. Их нашли, бо́льшую часть даже перевезли, но случился пожар, и оставшиеся были якобы уничтожены. Точнее, некоторые экспонаты действительно сгорели, но один, ради которого все это и затевалось, по моему мнению, забрали оттуда.

— Да вы попросту Приклонский, а не Меркулов, — профессор с восхищением пробежал глазами список, — раз все это запомнили.

— Для такого необязательно иметь исключительную память, — улыбнулся Витольд Львович, — существуют различные техники. Я сопоставил два списка и запомнил лишь то, чего не было во втором. Итак, господа, всего одиннадцать позиций: нащитная бляха в виде медведя, золотая монета скифов, статуэтка женщины из Беллиронита, чаша Эльриты, Перо-вольница, мощи (копыто) умерщвленного короля Пеел Ти Майла, глиняная табличка с низовьев Аракета, гоблинарский церемониальный жезл девятого века, каменный нож с зазубринами, эллиитский наконечник и охотничий рог его величества Михаила Васильевича.

— Позвольте, — профессор выхватил листок, как только Меркулов закончил читать, — очень занятный список, хотя и какой-то несуразный.

— Может, вам что-то показалось странным? — обратился к козлоногому Витольд Львович.

— Не может среди этого хлама быть святыни, — брезгливо отозвался Маар То Кин. — Статуэтки, монеты, жезлы. Пустяки. А уж про проклятого Пеел Ти Майла я вообще молчу.

— А что это за Пеел Ти Майл? — поинтересовался Витольд Львович.

— Майлы — династия королей, что были у власти до прихода Вайлов. Кончили они весьма скверно, не то чтобы в безызвестности, скорее даже в хуле. С ними связывают основные военные неудачи аховмедцев, — пояснил профессор.

— Проклятый род, — согласился Маар То Кин, — слабый.

— Вся королевская семья погибла в решающей битве с объединенными силами дрежинского и славийского государств около четырехсот лет назад. Никто даже не знает, где они похоронены.

— Зачем же тогда выставлять какое-то копыто в Императорском музее? Чтобы лишний раз позлить аховмедцев? — недоумевал Меркулов. — Не находите ли, что это несколько недальновидно?

— Славийцы никогда не отличались дальновидностью, — усмехнулся Маар То Кин. — Все знают, что отрубить копыто — давний способ продемонстрировать храбрость перед смертью. Хотели бы унизить — выставили голову с закрытыми глазами. А копыто — это же смешно. Сам Творец аховмедцев в последнем бою, когда его окружили превосходящие силой враги, лично отрубил себе ногу и, насмехаясь, бросил в мерзавцев. Разве это…

Внезапно Маар То Кин замолчал и с тревогой посмотрел сначала на схватившегося за голову профессора, а затем на встрепенувшегося титулярного советника.

— Подождите, подождите! — будто боясь спугнуть собственную догадку, воскликнул Галахов.

Орчук хоть и не понимал, куда все движется, однако проникся волнительностью момента.

— Императорский музей хранит как реликвию отрубленное копыто Пеел Ти Майла. Зачем?

— Потому что на самом деле это копыто не Пеел Ти Майла, — заключил Меркулов. — Судя по тому, что сведениями о святыне располагают только лица первого круга, как вы выразились…

— …Возможно, это мощи прародителя аховмедцев, — выдохнул профессор. — Самого Рогатого Бога.

— В таком случае все сходится. Для аховмедцев, — Меркулов произнес это таким тоном, будто Маар То Кина здесь не было и они разговаривали с Галаховым промеж собой, — это действительно очень важная реликвия, даже если она не обладает магическими свойствами.

— Но я не понимаю, для чего ее выставили на всеобщее обозрение? — Профессор развел руками.

— Так тут все просто. Если хочешь что-то надежно спрятать, оставь это на самом видном месте. Сколько экспонатов в Моршанском Императорском музее? И недели не хватит, чтобы все обойти да рассмотреть. Тем более кому какое дело до части тела какого-то аховмедца, если рядом самые настоящие мумии? Непосвященный в жизни не подумает, что это копыто Рогатого Бога.

— И что же, получается, теперь потеряна эта реликвия?

— Нет, она представляет слишком большую ценность. Извините, Маар То Кин, но кто владеет копытом Рогатого Бога, тот имеет и влияние над аховмедцами.

Козлоногий скрипнул зубами, тряхнул седой гривой, но кивнул.

— Вы правы, любая частичка Рогатого Бога имеет для нас великую ценность. А уж копыто, которое он отсек себе перед смертью и в насмешку бросил в сторону врагов… — Аховмедец затрясся, как в припадке или как если бы зашел с лютой стужи в натопленную комнату. Слов не нашел, понял Мих. — Мы пойдем на все, чтобы завладеть мощами.

— Вот вам и мотив, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Витольд Львович. — В борьбе за расположение аховмедцев некоторые могут решиться на открытую конфронтацию. Мне ясно пока одно: святыня в Моршане. В противном случае те силы, которые стоят за ограблением музея и убийством Логофета, уже бы начали действовать.

— Теперь надо найти черного человека, — кивнул Маар То Кин.

— Нет, реликвия не у него. Он лишь инструмент. Признаю́, инструмент универсальный и весьма эффективный. Мне кажется, что копыто Рогатого Бога у того, кто помог Черному ограбить музей, а может, и действовал вместе с ним. Скорее всего, последнее, потому что иначе святыня была бы у Черного.

— И как нам выйти на этого мерзавца? — набычился Маар То Кин. — Мои ребята разорвут его на месте.

— Предоставьте это мне, — сказал Витольд Львович. — Думаю, предатель понимает, что удавка на его шее затягивается и у него осталось не так много времени. От вас требуется лишь охранять Виталия Арсеньевича. Полагаю, к завтрашнему утру уже все будет кончено. На этом позвольте откланяться. Сегодня необходимо успеть еще многое.

Несмотря на протесты Галахова и аховмедца, Меркулов двинулся к двери и, в третий или в четвертый раз попрощавшись, вытолкал орчука наружу. А следом вышел и сам. Козлоногие на площадке расступились, не став чинить препятствий, хотя и проводили их неодобрительными взглядами, в особенности Миха.

Вечереющее небо вкупе с набежавшими хмурыми тучами производило гнетущее впечатление. Будто надвигалось что-то недоброе, способное повлиять на судьбу не только одинокого путника, попавшего под проливной дождь, но и всего города. Мих поежился, оглядел улицу и повернулся к Меркулову:

— Что, господин, поедем домой? Непогодится вона как, ливанет скоро.

— Поедем, но не домой.

Витольд Львович вскинул руку, но, тут же передумав, помахал открытой пролетке: мол, проезжай. А вот следующий экипаж уже остановил. Мих подивился мудрости господина. Закрытый фаэтон уж всяко будет лучше. К тому же с неба как раз упала первая капля. Она чиркнула по носу орчука и плюхнулась на мостовую. Мих утерся да поспешил внутрь, пока господин давал наставления извозчику.

— До Мглинского вокзала. Да мчи так, чтобы в ушах свистело. Быстро довезешь — дам гривенник сверху. Да что там, пятиалтынный.

И сесть не успел, как сорвались с места. Подумал орчук: плохо в такую погоду гнать, легче легкого убиться, но оставил подобную мысль про себя. Чего доброго — накаркает еще. Господин погрузился в размышления, да не в обычные, а в какие-то тревожные. Сидит, губы кусает, вертит трость в руках.

На тряску, опять же, Витольд Львович внимания не обращал, хотя Миха на поворотах швыряло из стороны в сторону. Снаружи ванька ругается, кричит на прохожих, а порой и встречных извозчиков черным словом награждает. Страсть как ему хочется получить призовые деньги.

Уже и забарабанил вовсю дождь по крыше, и пахнуло холодом. Рад бы сказать орчук, что свежестью, так напротив — лиходей-ливень смочил пыль, понесся над мостовой дух грязи, стоков, нечистот. Если долгий дождь будет, то и правда станет легче дышать к утру, но теперь…

— Господин, к чему мы мчимся на Мглинский? — спросил орчук, не особо надеясь на ответ.

Но Меркулов услышал. Более того, повернулся к Миху, посмотрел внимательно в глаза и ответил:

— Черного поймать надо.

— Так вы ж говорили, что он не собирается уезжать.

— Он и не думает о таком, а вот Аристов собирается. Даст бог, успеем до отхода поезда.

Лучше б молчал. Теперь все стало еще запутаннее. При чем тут рыжий дворянин, если уже решено, что они более не имеют с ним общих дел? Им же надо Черного изловить и приняться за розыск искариота, где тоже еще ничего не понятно. Экипаж качнулся в последний раз и встал, сильно накренясь вперед. Запыхавшийся извозчик, словно сам бежал вместо лошаденки, крикнул: «Прибыли, ваше благородие!» Пришлось выходить.

Дождь тут же надавал пощечин, нахлестал по шее и макушке, замочил мундиры. Витольд Львович рассчитался с извозчиком — тому хоть ливень, хоть град, знай себе доволен: деньгу заработал. Так еще и встал в прибыльном месте. Судя по людскому движению, только прибыл паровоз дальнего следования. Теперь и поторговаться можно, набив пять-десять копеек. Мокрый народ обычно гораздо сговорчивее…

— Состав только пришел, — тоже заметил Меркулов. — Следовательно, минут сорок у нас еще есть, должны успеть. Идем.

И побежал к зданию, точно какой несерьезный студиозус. Пришлось и Миху быстро топать по лужам. Мглинский вокзал — он особенный, не похожий на другие. Орчуку, конечно, больше нравился Столепольский. Тот огроменный; немудрено заблудиться, если попал туда в первый раз. Иных привлекал Таркийский, тот тоже изукрашен. А Мглинский… Посмотришь снаружи: состоит словно из одних прямых линий, в два этажа, скучного темно-малахитового цвета… Сейчас, под дождем, смотрится еще хуже, будто вымазан грязью.

С двух сторон у него арки для заезда конных экипажей, но на это нужно иметь особое разрешение. Сверху посередине — башня с часами. Ну и над ней — высоченный шпиль, который видно издали. Вот и все, ничего особенного. Обычно еще народ толпится перед вокзалом, а теперь лишь мокнут несколько ванек. Пассажиры сгрудились внутри. Может, кто из них думает, что можно будет переждать дождь, да только зря: зарядил, поди, до самой ночи.

— Разрешите!

Орчук рявкнул так, что один из городовых чуть не потянулся за шпагой. Только потом разглядел мундир, понял, что за фрукт, да кивнул — вроде как приятелю. Прошло не так много времени, а Миха уже знала каждая собака в ведомстве. А если не знала, то слышала о нем. Иной раз получалось, что он, Михайло Бурдюков, даже был именитее своего господина.

А Меркулов тем временем уже прорывался к перрону. С трудом, поперек общего движения. Как оказалось, прибыло в родной Моршан гораздо больше людей, чем собиралось отправиться на запад. Да и правда, конец лета скоро, все едут обратно. И какие на западе развлечения? Бродить по старым улицам Галии или Тимиши? Велика радость. Что ж, интересно, сейчас происходит на Таркийском, когда большая часть моршанцев возвращается с купален да морей?

— Мих! — крикнул Витольд Львович. Пришлось продираться — орчуку удавалось это не в пример легче, чем хозяину. — Мих, два паровоза стоят. Ты к тому, который поодаль, иди с того края, а я к ближнему.

Орчук все понял и обошел паровоз с правой стороны. Засмотрелся на красавца. Эх, кабы родился Мих человеком — пошел бы в машинисты. Видит господь, сдюжил бы, выучился, зато погляди: вся Славия у тебя под рукой. Можно всю страну посмотреть. А повезет, так отправиться еще дальним следованием в Дрежинию.

Шел орчук, любовался, но не забывал, конечно, поглядывать по сторонам. Благо перрон был весь укрыт крышей, потому народ и не торопился. Тем более рыжеволосых легко разглядеть в толпе, все же Аристовы — дворяне приметные.

Так добрался до самого локомотива. К тому моменту уже знал, что поезд скорый. Едет всего лишь до Трубчевска. Потому понял Мих, что здесь он не встретит нужных аристократов: глупо бежать в крохотную славийскую провинцию. Если дело государственной важности, то найдут быстро, и двух дней не пройдет.

Это надо не меньше, чем в Тимишу. А еще лучше дальше потом, в малые государства — Пирту или Генерию. Там уж все едино, только туда придется с пересадкой. Придумали ведь сделать железную дорогу у́же. А с кого пошло все? С гоблинарцев. Мих не знал точных тому причин, однако факт: славийская железная дорога шире на ладонь.

Орчук хотел было повнимательнее осмотреть котел да поболтать с машинистом. Стал Мих в последнее время охоч до разговоров. Витольд Львович, к слову, поощрял подобное любопытство: мол, многие детали можно выяснить через беседу.

Хотел, но вспомнил, что он здесь по делу. Да и, опять же, боязно за господина. Не ровен час, Аристов взбеленится, снова начнет пугать огнем — или не просто пугать.

Слава богу, обошлось. Мих обежал поезд и увидел двух мирно беседующих дворян. Позади Павла Мстиславовича нетерпеливо переминались с ноги на ногу его сыновья. От пламени волос у орчука даже в глазах зарябило.

Вот и младшенький тут. Только стал входить в магический возраст, а уже успел натворить дел. Переменился с их первой встречи: тогда кричал, ругался, теперь же тише воды ниже травы. Поднять взгляд осмеливается не всякий раз. А увидел Миха — и вовсе пошел краской, точно добавилось у него изнутри огня.

— Михайло, — вместо приветствия кивнул Аристов-старший.

Орчук молча поклонился. Чай, спина не переломится, а Павел Мстиславович и так дурного мнения о кочевом брате, нечего давать повода сквернословить лишний раз. Может, и правда задумка Миха сработала, а может, попросту разговор был серьезный, да только рыжий аристократ вновь повернулся к Меркулову:

— Хорошо. Только мне надо заглянуть прежде домой.

— Отец… — с тревогой вмешался один из старших сыновей.

— Я остаюсь. Если все пройдет удачно, приеду к вам через неделю. Если нет, то дай вам господь возможности вернуться хоть когда-нибудь.

— Пашенька…

Из вагона выскочила темноволосая женщина в платке. Ее лицо почти утратило последний блеск былой ослепительной красоты. Множественные роды и прошедшие годы сделали свое гнусное дело, но все же Мих не мог отвести от нее взора. Скажи ему, как он представляет обычную славийскую женщину, орчук описал бы ее, как видит. И от этого внезапного сходства внутреннего образа с существующей, живой женщиной потомок кочевников вдруг застыл на месте.

— Ну, будет, будет, — смущенно утешал прильнувшую к нему жену Аристов. — Меркулов — голова, все образуется. Ему меньше всего хочется по стопам отца идти, опять на восток ссыльным ехать.

Орчук понял, что за этой напускной грубостью Павел Мстиславович старается скрыть нерешительность, и от этого стало еще более неловко. Мих чувствовал себя здесь лишним, внезапным свидетелем чужого задушевного разговора, коего никто не должен был слышать. Оттого и Аристов все больше хмурился, не в силах подобрать те слова, которые хотел сказать.

— Дети, вещи заносите! Лидия! — Рыжий дворянин ласково погладил по голове жену и еще раз обнял. — Заходите!

Павел Мстиславович отшатнулся, даже сделал пару шагов. Неуверенно махнул и, отвернувшись, зашагал в сторону выхода. Меркулов с Михом, не сговариваясь, поклонились его жене, хоть в спешке и не были ей представлены, и двинулись за Аристовым. Орчук мысленно согласился с дворянином: долгие проводы — лишние слезы. А ведь сперва даже несколько удивился поведению Павла Мстиславовича, про себя посчитав его суровым главой семейства, а никак не смущенным любящим мужем.

— А если ваши догадки неверны? — спросил Аристов прежним, слегка развязным тоном, к которому Мих уже привык.

— По поводу?

— По поводу Черного. Вдруг он окажется не тем, кем вы думаете?

— Признаться, у меня до сих пор есть некоторые сомнения по поводу. Но и козырь в рукаве у нас имеется.

— Ага, моя магия, — фыркнул Аристов. — Только не у «нас», а у меня.

— Но вы же с нами.

— Только из-за сына. Если все выйдет именно так, как вы говорите, то обвинения не просто будут сняты — предъявлять их станет некому.

— А как же ваши слова, что я могу обращаться к вам по любому поводу?

Наступившая за этим тишина, а следом грянувший хохот обоих аристократов заставили Миха вздрогнуть. Он так и не понял, что тут было веселого, но отсмеялись они (сам Меркулов, что вечно ходил мрачнее тучи и редко когда улыбался, заливался как мальчишка), только когда вышли из вокзала.

— Нахватались вы, Витольд Львович. Страшно подумать, что с вами через год в Моршане будет. Такой станете акулой…

— Пережить бы сегодняшнюю ночь, — тихо ответил Меркулов.

— Ваша правда. Ну, до скорого!

Они попрощались крепким рукопожатием. Так обычно ручкаются два конторщика, которые провели вместе на службе лет двадцать. В полной уверенности, что завтра встретятся вновь. Аристов шагнул под дождь, и от него тут же пошел пар, точно он выскочил из горячей бани на крепкий морозец. Затем решительно двинулся в сторону стоявших извозчиков.

Меркулов поначалу последовал за ним, но завидел знакомого ваньку и махнул ему рукой. Извозчик, накрепко запомнивший денежных пассажиров, подкатил прямо к крыльцу.

— Садитесь, ваше благородие. Садитесь быстрее, не ровен час, застудитесь.

— Куда теперь? — вместо извозчика спросил Мих.

— Теперь домой. — Меркулов поежился от налетевшего ветра. — Может, удастся еще поспать.

— А что же ночью?

— Ночью, Мих, точно будет не до сна.