ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ,

в которой Витольда Львовича пытаются обокрасть, но и это обстоятельство он обращает себе на пользу

— А я вас несколько иначе представлял, Витольд Львович, — сказал Большов.

Мих понял, что это явно не фамилия — скорее прозвище. Пудов в говорящем было не меньше восьми, господь не обделил и ростом. Только заметно, что давно Большов не работал руками: тело оплыло, шеи не видно совсем, ладони мягкие, нежные. Облачен, опять же, странно: не в мундир, а в одеяние свободного покроя, похожее на халат. Обрит, точно каторжник, сидит и поглаживает свою лысину. Только взгляд хитрый, вдумчивый. Непрост, ох непрост.

Вокруг оказалось не менее любопытно. Вот только вроде проходили бедные дома Сигаревки, а стоило углубиться в арку — совсем другая картина. Будто попали к каким найцам или катайцам. Повсюду подушки большие, такие вроде зовутся пуфами, вместо деревянного пола — ковер, стола и вовсе нет. И задымлено все, даже чувствуется особенная сладость во рту.

— Меня почему-то многие не так представляют, — ответил Витольд Львович.

Стоял он перед Большовым спокойно, а тот, развалившись на пуфе, лениво смотрел на поднос с фруктами. Миху вдруг подумалось, что хозяин этого дома не славиец: глаза чуть раскосы, кожа смуглая, хотя лицо, опять же, типично моршанское, да и акцента нет. Черт его разберет…

— Касательно вашей просьбы… — Большов задумался и вновь провел рукой по лысине. — Ничем не смогу вам помочь. Не выручит ни протекция Павла Мстиславовича, ни ваш мундир. Поймите, Витольд Львович, есть Славия, — он обвел рукой комнату, — над ней государь император, есть Моршан — над ним генерал-губернатор, есть игорные дома и ростовщики — над ними уже я. Начну трепать про каждого клиента — кто со мной иметь дело захочет?

— А если я скажу, что это просьба самого обер-полицмейстера?

— То я вам отвечу, что в следующий раз, когда увижу драгоценнейшего Александра Александровича — а встречаемся мы с ним частенько, — то ему сообщу все лично. Не обижайтесь, Витольд Львович, но это не вашей головы забота. Не держите на меня зла, вам это совсем не с руки, со мной даже великий князь и генерал-губернатор не ссорятся.

— Да не держу я на вас зла, — негромко произнес титулярный советник. — Но как вы не понимаете, что речь идет о деле государственной важности.

— Простите, Витольд Львович, какого государства? — усмехнулся Большов. — Я, знаете ли, космополит. Удивительно легко чувствую себя в любой стране, ко всему приспосабливаюсь. Помотала меня судьба-злодейка, потому я знаю жизнь. Это в Славии что-то задержался, хорошо тут: законы суровы, но уравновешиваются необязательностью исполнения, люди холодны, но смягчаются после первой взятки, власть имущие требовательны, но лишь к тем, кто не может быть полезным.

— Неприглядно вы описываете Славию.

— Она не лучше и не хуже других государств. Тракльванийцы всем хороши, но уж больно узколобы. А этот их упрямый патриотизм — ко дну пойдут, и то нахваливать своих капитанов и хвастать кораблями не перестанут. Орки чересчур чтут свои традиции, потому дела ведут нерационально — с такими каши не сваришь. Эльфарийцы… Да вы и сами знаете: пьют больше, чем работают, — сколько раз мне сделки портили. Катайцы вроде и хитры, и умны, однако ж только и ждут возможности, чтобы воткнуть тебе нож в спину. Получается, среди всех можно вести дела только со славийцами. Пусть и с недостатками народ, но у кого их нет? А так открытые, добрые. Опять же, вы не совершаете греха без острой нужды. А играете с каким азартом… К примеру, вы знаете, сколько картежников в вашем ведомстве?

— Сколько?

— Да почти все, — рассмеялся Большов. — Если от вашего чина начинать, то и вовсе поголовно. Есть пара фигур, которые вроде и не имеют интереса, но и им приходится, чтобы быть поближе к начальству. Могу, кстати, поделиться одним слушком. К моим делам отношения не имеет, потому говорю без утайки. Единственно прошу все же при случае не ссылаться на меня.

— Будьте покойны, — заверил Витольд Львович.

— Не так давно, может, с месяц назад, в одном салоне мой поверенный играл с полицейским чином, повыше вас, но пониже Александра Александровича. Подчиненный мой не без способностей, карты его любят, вот и облапошил благородного. Да ни много ни мало — на девятьсот целковых.

У Миха аж в горле пересохло. Слышал он, что многие проигрывали в карты целое состояние. Да что далеко ходить — на их Никитинской купец Никифоров по синему делу пустил на ветер сто рублей по осени. Таких получил от жены тумаков, что месяц потом не притрагивался в рюмке. Но то торгаши, у них деньги к рукам так и липнут. Вот и тогда Никифоров сказал: «Бог дал — бог взял». И не стал жить хуже.

— Полицмейстер? — только и спросил Витольд Львович.

— Полицмейстер, — кивнул Большов и продолжил: — Знаете, как бывает в таких случаях: пишут расписки, божатся, что отдадут, а потом пропадают. Или юлят до последнего. Этот же, напротив, по словам моего человека, даже бровью не повел. Поправил очки и пригласил следовать за ним до дома.

— И что дальше?

— Ничего. Доехали, он зашел к себе, потом вышел и полностью рассчитался.

— А ваш поверенный не интересовался, откуда у проигравшегося столь немалые деньги?

— Ох, Витольд Львович, дивлюсь вашей проницательности. Правильные вопросы задаете. Интересовался, конечно. Осторожно, меж делом, сказал, что готов подождать. Мол, понимает, что трудно достать сразу такие средства. Но полицмейстер ответил, что недавно по работе играл с высокородными господами, хотя сам не питает к стуколке страсти, и вдруг ему крупно повезло. Поднял банк и теперь не имеет особой нужды.

— Очень интересно, — задумался Меркулов. — Спасибо и на этом. Возможно, будет полезно. Еще один вопрос. Не называйте имен, только скажите, есть ли у вас знакомый, который в течение года много проигрывался, а потом вдруг рассчитался со всеми долгами?

— Витольд Львович, я думал, мы поняли друг друга, — разочарованно протянул Большов.

— Я не прошу вас выдавать чужой тайны. Просто кивните, если так.

Собеседник немного поразмыслил, но все же качнул головой. На том Витольд Львович с Большовым попрощались, причем, как заметил Мих, весьма довольные собой. Будто старые приятели, которые не виделись сто лет и неожиданно встретились на улице.

— Эх, где теперь здесь искать извозчика? — спросил Витольд Львович будто сам себя, когда они вышли из арки.

— Лучше дойти до Сигаревского рынка, — предложил орчук. — Господин, про полицмейстера этого. Выходит, у Петра Андреевича вдоволь денег?

— Да, очки носит среди всех полицмейстеров только он.

— И что же, получается, мы раскрыли предателя? Надо поскорее сообщить его превосходительству, да того… арестовать его высокородие.

— Уж слишком скорый ты на расправу, Мих. А если то, что он сказал, окажется правдой?

— Не понимаю я вас, господин.

— Правда, что он выиграл те деньги. Случается и такое. Запомни: нужно проверять всю информацию. Кто знает, не соврал ли нам Большов? Допустим, по поводу последнего вопроса ему не было смысла лгать. Но насчет Петра Андреевича он вполне мог ляпнуть для отвода глаза.

— То есть его высокородие не предатель?

— Кто же его знает… Может статься, что и предатель. Постараемся выяснить.

— Тяжело как с вами, господин, — досадовал Мих. — Один раз вперед шагнете — два назад.

— Большого ума не надо, чтобы огульно обвинить человека. Нам требуются мотив и доказательства. Представляешь, как ополчится против тебя полицмейстер после навета?

— Странный вы человек, господин. У нас в Славии как? Надо тут же за грудки брать и трясти, если есть какое подозрение.

— Ты еще вспомни, как в Транкльвании в темные века выбивали признания из так называемых ведьм. Топят в пруду: если всплывает, значит, виновна, есть на ней грех. А тонет — невиновна. Любопытная аккриминация.

— Вы уж извините, господин, не знаю ни про какую криминацию. Но есть в том смысл. Невинной душе на том свете ничего не страшно, ибо она будет после смерти обитать в райских кущах.

— Мих, лучше помолчи, — оборвал его Витольд Львович. — Куда теперь?

Расступился проулок, выплюнув их на широкую площадь, заполненную торговыми рядами. Далее шли жилые подворья, среди коих затесалось несколько трактиров, харчевней и питейных. А уже со всех сторон площадь облепили доходные дома и ночлежные.

Народу собралось — не протолкнуться. Хотя разве бывает по-другому на Сигаревке? Кто продает, кто покупает, кто ворует, кто нанимается на работу. Последних, конечно, не в пример больше. Стоят, горемычные, ждут своего череда, когда окликнут и попросят подойти. Люд тут разный: от крестьян в оборванной одежонке до рабочих, что в сапогах, хоть и замызганных, и в рубахах. Изредка кто попадается и из интеллигенции. Таких всегда запросто можно отличить. Лицами худы, телами тощи, стыдливо опускают глаза, словно просят милостыню. Простой мужик тоже бывает сух, но в нем особая стать, жилистая, как в тягловой некормленой лошади. А эти — ни в руках, ни в ногах нет силы, одно слово — интеллигенция. Но не обижают их. Все понимают, что пришли они сюда не по прихоти, а по нужде. Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

Пошуровал Мих по площади взглядом, заприметил в дальней части, на самом выезде, извозчика. Не на экипаже, а на телеге, то есть ломового, но выбирать не приходилось. Махнул орчук Меркулову, но господин не сдвинулся с места. Напротив, резко развернулся и схватил за руку крутившегося рядом мальчонку. Тот на удивление не закричал, лишь попытался вырваться, но Витольд Львович держал крепко.

— Разве не видишь, к кому лезешь в карман? — отчитывал воришку Меркулов, внимательно его оглядывая. — Ну, отвечай, или поедешь сейчас в околоток. Думаю, тебя там точно знают.

— Видел, — нехотя признался мальчонка. — На то и уговор был — карман обнести такой важной цаце.

Он вытер рукавом сопливый нос и всхлипнул — не пытаясь разжалобить, а от обиды, что попался, дурак такой. Орчук к тому моменту как следует разглядел оборванца. Махонький, по годам лет девять, не больше, да и обделил господь статью. Низенький, худой, хотя уличные сироты редко жиром обрастают в таком возрасте — это больше барчуки.

Мих не сомневался, что этот точно без родителей. Тут такие бегают стайками. И хватают все, что плохо лежит.

— Меж кем уговор?

— Меж нами, — неопределенно махнул рукой сирота.

Точно испугавшись именно этого движения, кучка мальчишек чуть постарше подобно воробьям разлетелась в стороны.

— Проиграл ты уговор. Звать-то тебя как?

— Сенька, — вновь всхлипнул мальчонка.

— Арсений, значит. И давно щипаешь карманы?

— Третий месяц пошел.

Сирота перестал всхлипывать и с интересом поднял голову. Не каждый полицейский с тобой будет чинно разговаривать после подобного. Орчуку даже подумалось, что Сенька пытается выведать в глазах господина свою судьбу.

— И выходит?

— Так дело немудреное. Главное — руку сунуть, а потом подловить момент.

— И не попадался ни разу?

— Ни разу, — не без гордости признался Сенька.

— А можешь вытащить портмоне вон у того господина? — лукаво спросил Меркулов.

— Лопарь можно выманить, только вы потом меня сразу в околоток. Так?

— Вот и не угадал. Мне как раз может пригодиться твой талант. Думал обставить все по-другому, но так даже лучше. Покажешь, что умеешь, или нет?

Титулярный советник медленно разжал руку, и мальчонка остался на месте. Головой дернул, теперь бы и всем телом шевельнуться, да замер. Блеснули глаза — понял Мих: мальцу стало интересно. Снова вытер сопливый нос, подошел к прилично одетому господину, разглядывающему что-то на прилавке, потерся рядом так и сяк. Сам встал, будто высматривает чего, а рука, точно змея, проскользнула к пиджаку и замерла. Долго стояли, но тут господин влево сдвинулся, а Сенька, напротив, в сторону. В грязных пальцах лишь на мгновение мелькнуло коричневое портмоне и тут же исчезло за пазухой.

Немного поозирался сирота, подошел к Витольду Львовичу и протянул добычу.

— Ловок, — не без восхищения произнес Меркулов. — Такие таланты на Сигаревке пропадают!

— Не пропадают, — совсем забахвалился мальчонка. — Митька Валет обещал взять к себе на следующий год. Велел пока воровскую науку изучать и набивать руку.

— Если не лишишься за год этой руки. Слыхал, что делают с ворами катайцы?

— Так мы же не варвары последние, — возразил Сенька.

— Ну ладно, давай тогда познакомимся. — Левой рукой титулярный советник забрал портмоне, а правую протянул сироте. — Меркулов Витольд Львович, временно исполняющий обязанности пристава следственных дел по особым поручениям сыскного управления при Моршанском обер-полицмейстерстве.

Мих сразу догадался, что господин специально так пышно представился. Хотел произвести впечатление на мальчонку. Хотя мог и не стараться — у того глаза на лоб полезли, едва услышал фамилию. Будто зашел Сенька за пустяком в бакалейную, а встретился с самим государем императором.

— Тот самый, который одевается быстрее тени?

— Не знаю, не соревновался с ней, — засмеялся Меркулов. — Погоди минуту. — Он подошел к господину, в карманах которого сейчас гулял ветер, присел, словно что с земли поднимая, и выпрямился. — Любезнейший, вы, кажется, обронили.

Тот обернулся, ощупал карманы, разинул от удивления рот и похлопал глазами.

— Спасибо, спасибо, ваше благородие. Право, не знаю, как так вышло…

— Ничего, впредь будьте внимательнее. А сейчас прошу простить, должен идти.

И правда пошел — прочь от охающего господина и гомонящего люда. Только мальчонке почти незаметно сделал знак следовать за ним. Миху и вовсе показывать ничего не пришлось. Он уже приклеился к господину, как банный лист к одному месту.

— Ну что, будем дружить, Арсений?

Мальчонка в ответ лишь кивнул и покосился на орчука. Ну вот, заметил наконец. Тоже ведь вор, так, чиграш еще. Настоящий стырщик сразу подмечает каждый маловажный момент, любое изменение в окружающем. Опять же, имеет чутье, кого можно обнести, а к кому не соваться лучше.

— Будем. Только на что вам дружба такая?

— Есть у меня свой интерес, говорю же. Лучше объясни, как найти тебя, когда будет нужда.

— Так вон там, видите в три этажа дом? В нем и обитаю. Скажите, что ищете Сеньку Шалого. Это прозвище такое секретное, вас ко мне и отведут через него.

— Запомнил? — Меркулов повернулся к Миху, а потом объяснил мальчонке: — Если что, приедет Михайло. Он у меня вроде поверенного.

— Правду, значит, люди говорят… А я со спины подумал — обычный городовой. Они все громадные, энтот чуть пошире, такое тоже бывает.

— Невнимательный ты, — заметил теперь орчук. — На руки чего ж не поглядел, разве бывает у человека такой цвет кожи?

— Не бывает, — выдохнул Сенька. — Я орчуков не видел вблизи. Робит один на мельнице с Восточного тракта. Только тот в муке все время, будто и человек, да и не разглядишь его вплотную. Не разрешают. А тут…

— Ну, будет, — вмешался Витольд Львович. — У меня есть для тебя дело. Держи вот. — Меркулов протянул мальчонке монету, и Мих охнул: полтину отдает, видит бог, сдурел господин. — Понятно, что за день ты заработаешь больше. Однако ж тут, считай, через меня будешь служить самому государю.

Сенька аж дышать перестал. Сжал монету побелевшими пальцами и ловит каждое слово титулярного советника. Не каждый день такое заявляют простому воришке.

— Отправишься сейчас в Столешников переулок, встанешь напротив обер-полицмейстерства и будешь следить за окном — может, заметишь чего. Окно так рассчитаешь, — Меркулов отогнул три пальца на одной руке и четыре на другой, — это по высоте, а это от левого края.

— Ну что вы, ваше благородие, — шмыгнул носом Сенька, — я обучен до десяти считать. Третий этаж, четвертое окно слева.

— Верно, — кивнул Витольд Львович. — А как только начнет смеркаться, дуй в Малышевский переулок, дом десять, квартира девять. Денег на еду и извозчика хватит с лихвой. Теперь беги.

Мих только головой покачал. Много дал, ох, много. Ясное дело, не станет Сенька этот нанимать повозку, доскачет на своих двоих. У юности прыть особенная. Да и если захочет есть, то оставит полтину себе. Разве что перехватит копеечное на улице или вовсе стащит с прилавка.

Меркулов и глазом не моргнул, пошел дальше, к тележному извозчику, будто и не было никакого разговора с мальцом. Легко сговорился с ломовым ванькой, дав вдвое больше обычного (опять же, расточительство), а последнему какая разница, что везти — груз или пассажиров? Лишь бы платили. Адрес назвал незнакомый, точнее, улицу Мих знал, но прежде не являлись туда с господином. Прошла минута, и они уже выезжали с Сигаревской площади.

— Зря мальчонке денег дали, не вернется.

— Вот ты вроде, Мих, старше и опытнее, а совсем не знаешь людей.

— Вы, господин, извиняйте, но людей знаю лучше вашего. Повидал всякого.

— А вот все же в детской психологии не силен. Каков бы этот Сенька ни был вор, лихоимец, а все же он еще ребенок. И завлечь его можно не в пример легче, чем взрослого. Дай ему такую цель, какую больше никто не дает, скажи, что он нужный для особенного дела, воодушеви его, — и все. Сделает и не спросит никакой цены.

— Не знаю, господин. Я привык к тому, что рука, которая гладит, может ударить в другой момент. И не следует искать добра от добра.

— И от меня добра не ждешь?

— С вами по-другому, господин. То ж я про людей говорил, а вы…

— Ну, что я? Коли уж начал, говори.

— Вы совсем другой, странный. Таких я не встречал вовсе. Бедны, но не ведете счет деньгам, уж простите; сын изменника, но чести в вас побольше, чем в каком князе; надзору над вами нет, однако ж работаете на износ. Таких не видел прежде.

Меркулов улыбнулся чуть заметно, одними уголками губ, но ничего не ответил. А Мих не стал и добавлять. Последние слова, произнесенные им, давили и еще звучали в голове. Подобное откровение теперь и перебивать кощунственно. Хотя хватало вопросов.

Как любил повторять титулярный советник, во-первых, куда они теперь отправляются? По-хорошему, следовало Петра Андреевича взять за грудки да все вытрясти из него, но вон как изъяснился хозяин. Во-вторых, что за окно, за которым господин поручил следить Сеньке в Столешниковом переулке? Орчук в который раз ругал себя за ненаблюдательность. Ведь сколько туда-сюда шастали, обрати внимание, проклятая ты душа, так нет. В-третьих, ничего определенного насчет того, как изловить Черного, господин не говорил, а поймать надобно. В-четвертых, святыню эту, опять же, достать необходимо, если цела еще. Тьфу, кружится голова от всех вопросов!

Переправил их возница — да и какой возница, скорее уж возчик (так тряс, что чуть не выплюнул Мих печенку) — с Сигаревского района совсем к центру города. Затем проехал еще три-четыре квартала, завернул в проулок, вывез на широкую улицу. Мих даже узнал ее — Черниговская. Тут и встали подле одного из домов.

Место обычное, не из роскошных, но и не трущобы последние. Живут здесь те, кто получает в месяц больше ста рублей, но не имеет особых богатств. Эдакие середняки, опора и совесть государства (подобное выражение Мих вычитал в газете).

Меркулов посмотрел на номер дома, кивнул, будто сам себе, и направился к подъезду. Квартир на этаже оказалось немного. Более того, у каждой двери висела табличка с фамилией. Витольд Львович подошел к третьей, где было написано: «Галахов В. А.». Уже было к ручке потянулся, да замер в нерешительности. Поднял вторую ладонь, подавая знак Миху, чтобы тот не двигался. Орчук был неглуп, замер на месте, даже дышать стал реже. А Витольд Львович на косяк показал и вытащил револьвер.

Заметил Меркулов на двери неглубокую зарубку либо от ножа, либо от кинжала. Топор бы вошел глубже и оставил более явный след. Опять же, метку сделали совсем недавно. Дерево не потемнело от времени, а осталось светлым. Мих даже помолился про себя. Почему у них все не слава богу? Не бывает так, чтобы день прошел, а они не попали в неприятности. Тут же с самого утра — из огня да в полымя. Сначала мог поранить Черный, потом Аристов от них чуть горсть золы не оставил с перепугу, следом приставили нож к горлу ребята Большова. Теперь вот это. Орчук понимал, что едва ли внутри накрыли стол и ждут с нетерпением дорогих гостей. Опять какая-нибудь неприятность.

Подумал Мих, что надо поспрашивать в обер-полицмейстерстве (а появилась у него пара таких знакомых среди людей — простых, без предрассудков о прочих) на предмет компенсаций за опасность. А что, кинул в тебя какой лихоимец нож — будьте добры, рубль или хотя бы полтину, наставили револьвер — пожалуйте, Михайло Терентьевич, вам два рубля. А то ведь не хватит никакого здоровья. Видит господь, не доживет так до пенсии.

Орчук присел, ожидая позволения, когда можно будет вышибать дверь, но Меркулов ручку потянул, и вон оно что — открыто. Плохой знак. Хватает везде лихого люду, потому запираются даже в самых приличных районах.

Что после случилось, лишь подтвердило самые плохие опасения Миха.

Заревело внутри, будто там затаилось какое чудо-юдо, коими пугают детей. Но тут же зацокали копыта, и вылетел на Меркулова аховмедец. Витольд Львович тоже оказался не лыком шит. К тому же обладал редкостной магией. Хозяин успел дважды нажать на спусковой крючок. Яростный гул смешался с криком, обычным криком боли, и в следующее мгновение Меркулов оказался погребенным под аховмедцем. Того он ранил: по поросшей жестким волосом ноге, будто торопясь покинуть тело козлоногого, потекла густая кровь. Однако ж сил у аховмедца было еще вдоволь, и бед он мог натворить немало. Пришлось спешить на выручку Миху.

Он подскочил к козлоногому, который уже навалился на Витольда Львовича, да оторвал того от пола, точно пушинку. Конечно, кабы тот применил магию крови, Мих не сдюжил бы. Если только не помогло бы потаенное берсеркерство. Но теперь сражались на равных, напирая исключительно на чистую силу, а тут никто бы не выстоял против орка. Полетел аховмедец так, как не всякая птица умеет. Правда, летел недолго. Не прошло и нескольких мгновений, как он скатился по лестнице, да там, в пролете, и затих.

Орчук обрадовался, но, как оказалось, рано. Из темноты проема вдруг выскочил еще один козлоногий. Судя по размерам, родовитее предыдущего. Только и успел Мих поблагодарить господа, что не дал рога бодливой корове, точнее — отнял. Как известно, были у каждого аховмедца рога — но то совсем в стародавние времена. Если бы оставались и по сей день, то пришлось бы орчуку совсем тягостно. И так перебило дыхание, когда влетел в грудь козлоногий своей преглупой головой. Но это ничего — Мих потерялся лишь на мгновение. Не погас сознанием, даже когда этот дурак принялся метелить его кулаками. Всякий знает, что у орка голова — наикрепчайшее место. Вот ежели вдарить кувалдой или каким молотом, тогда надобно бы еще посмотреть, а так…

Мих почувствовал, как запаляется берсеркерская кровь. Рыкнул, сцепил руки в замок да вдарил козлоногому. Отлетел аховмедец, будто не оказалось в нем совсем никакого веса. Прежде орчук бы испугался, что убил живое существо, хоть и не человек был житель Матара. Теперь же и не посмотрел в сторону упавшего. И дело даже не в боевом безумии, которое прославляли в песнях шаманы. Мих мыслил ясно, хотя действительно стал по крови ближе к предкам.

А аховмедцев все прибывало. Казалось даже, что набита доверху ими вся квартира. Лезли они теперь, как огурцы из кадки, стоит лишь поднять крышку. А Витольд Львович только очухался и завертел головой.

Первый его крепко приложил, потому не было особой надежды на господина. Да Мих теперь и не думал почти. Будь побольше разумения в голове, отступил бы на шаг, отошел к лестнице, пропустил одного вперед, а не дрался сразу с обоими. Тогда аховмедцы мешались бы друг другу, а ему, напротив, стало бы сподручнее. Но кровь берсеркеровская все же добралась до головы, вымыв напрочь былую рассудительность. Орчук бросился вперед, щедро раздавая тумаки налево и направо.

Конечно, и сам пропускал удары при таком ведении боя. Вот и встали они, как в дурном рассказе, на одном месте. Дарят друг другу синяки, а верх никто взять не может. Кабы знал Мих одну старую игру, которую придумали в Катайском султанате, то решил бы, что именно теперь наступил момент, который и называют пат. Сейчас же орчук надеялся лишь на себя, да разве еще на то, чтобы выдержала голова, и не в том дело, что, мол, не справился с козлоногими, — за хозяина беспокойно. Навалятся на него аховмедцы, и не поможет резвость.

Кто-то крикнул из квартиры. Негромко, на аховмедском. Голос показался странно знакомым. Так и замер и орчук с занесенными кулаками: хоть играла кровь и требовала выплеску, да как-то не по-людски бить тех, кто не хочет драться. Потом и вовсе господский голос прошептал на ухо: «Дииш ара». Специальным образом, негромко, чтобы противники не услышали и не поняли, что перед ними берсеркер. Пусть и не чистокровный, но все же. Злость вся с Миха окончательно сошла, зато пришла боль — в груди, под ребрами, на лице.

А голос, говоривший на аховмедском, все не унимался, словно что-то втолковывал козлоногим, приближаясь. Шаркнули ноги по полу, мелькнул халат, и вышел на свет тот самый старик-профессор, Галахов Виталий Арсеньевич.

— Потому что надо разобраться, — продолжил он уже на славийском, — прежде чем нападать на гостей. Это же не преступники какие, а Витольд Львович с Михайло Тереньтевичем. Чуть не загубили первого орчука на государственной службе. Господин советник, хоть вы повлияйте на своих подчиненных!

Следом за Галаховым из глубины, казалось, уже необъятной квартиры вышел последний ахвомедец. Седовласый старик с обнаженными ногами. Тот самый, что обнаружил убитого Логофета, — Маар То Кин.