ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ,

в которой Мих видит магический огонь, про себя прощается с жизнью и едет на Сигаревку

Мих шел третьим после полицмейстера и господина, вновь облаченный в мундир и сапоги, без которых уже чувствовал себя неуютно. Орчук задумался о своем, потому чуть не налетел на двух доходяг, с трудом тащивших кованый сундук. Полукровка даже пожалел несчастных. По всей видимости, ларь был так тяжел, что бедолагам грозило надорвать себе животы. Попадись они в другое время, так непременно помог бы, но сейчас нельзя было оставлять господина.

Поднялись они в знакомом направлении, которое стало для орчука уже не таким пугающим. Да, его превосходительство пусть и был горяч в гневе, однако вместе с тем оставался человеком понимающим, деловым. Надо-то всего самую малость — не злить его.

Муханов их ждал. Более того, чуть ли не выбежал навстречу, подхватил титулярного советника и полицмейстера под руки да завлек в кабинет. А там уже посадил каждого в кресло. Только Мих остался стоять у двери.

— Ну давайте, рассказывайте. Эх, жалко, я бумаги все отправил великому князю с Константином Никифоровичем. Но ничего, мы этого Черного расколем, нам все равно зачтется.

— Я, к слову, уже вернулся, — появился в дверях первый полицмейстер, — заходил к себе в кабинет по одному делу.

— Константин Никифорович, а куда выходят окна вашего кабинета? — неожиданно спросил Меркулов.

— Как и у остальных, в Столешников переулок, — нахмурился его высокородие. — Почему вас это интересует?

— Смотрите. — Меркулов поднялся и подошел к окну. — Видите вон ту крышу? Это и есть тот самый дом, где жил Черный. Мы побеседовали с владельцем квартиры, и тот сказал, что человек в плаще часто выходил на крышу. Собственно, это было одним из условий аренды. Ничем предосудительным он там не занимался, лишь смотрел на звезды из телескопа.

— Ну и к чему вы ведете? И где Черный? — недоумевал Александр Александрович.

— А к тому, что никакого телескопа у Черного не было, а была вот, подзорная труба. — Витольд Львович извлек золоченый цилиндр с зауженным основанием, явно морского назначения, и, подойдя к столу, положил перед его превосходительством. — Только очень трудно наблюдать за звездами из подзорной трубы, да еще днем. А вот за обер-полицмейстерством — не за всем, только за верхними этажами — смотреть можно запросто.

— Ну и зачем ему наблюдать за обер-полицмейстерством? Да где Черный, в конце концов?! — ударил по столу Александр Александрович.

— Ушел, через окно. Под обстрелом выбрался в переулок, потом на Краснокаменку, — нехотя отрапортовал Николай Соломонович. — Оглушил Селиверстова и убил Подберезкина. Думаю, и сам не избежал ранения.

У орчука создалось впечатление, будто это не Черный умертвил опытного филера, а только что полицмейстер своими словами вогнал острый кинжал глубоко в сердце его превосходительства. Александр Александрович, который от нетерпения даже привстал, пока слушал, тяжело плюхнулся обратно в кресло и закрыл лицо ладонями.

— Черный нас ждал, — вступился за своего компаньона по несчастью Меркулов. — Когда мы ворвались, он жег бумаги. Его явно кто-то предупредил.

— Кто его мог предупредить? — нахмурился его превосходительство.

— Господин Меркулов довольно непрозрачно дал понять, что некто из полицмейстерства сотрудничает с Черным — подзорная труба, крыша, вид на наше ведомство, — холодно процедил Константин Никифорович.

— В моем учреждении с преступниками не якшаются! — чуть ли не прорычал Александр Александрович.

— Извините, что опоздал, господа, отлучался по крайне неотложному делу, — блеснул в дверях оправой очков румяный полицмейстер. — Что я пропустил?

— Витольд Львович считает, что у нас завелся предатель, сотрудничающий с Черным, — не меняя недоброго выражения лица, пояснил Константин Никифорович.

— Не исключаю такой возможности, — согласился Петр Андреевич. — Не говорю, что он сейчас именно в этой комнате, но изменник может иметься.

— До сих пор не верю, — уперся обер-полицмейстер. — Но даже если так… Как же нам вычислить этого искариота?

Александр Александрович обращался явно к титулярному советнику, так что ему и пришлось держать ответ:

— Не представляю пока. Важно не упустить теперь Черного. Необходимо оцепить вокзалы и перекрыть все выезды из города.

— Ох, сколько потребуется на это выделить сил… Прежде побеседовать бы с великим князем. — Александр Александрович спал с лица. — С другой стороны, действительно нельзя упускать Черного. Хоть он, возможно, и ранен, да опасен. Ладно, а ты, Витольд Львович, куда сейчас?

— К профессору Галахову. В университете сегодня выходной, так что к нему на дом. Надеюсь, он поможет пролить свет…

— Галахов? Ну ничего себе, уж думал, преставился старик давно, прости господи. Он ведь уезжал надолго из Славии. Сильно сдал после смерти сына. Ну раз надо, так ступай. Ты, Николай Соломонович, ответственный за вокзалы и выезды. Про эллинги и аэродромы не забудь, чтобы не проскользнула мимо ни одна живая душа. На тебе, Петр Андреевич, бумажная волокита, ты в этом деле человек терпеливый. Ну а ты, Константин Никифорович, — со мной. Давай, голубчик, готовь экипаж, а я пока в уборную отлучусь. Стар стал совсем, пузырь, прошу прощения за подробности, ни к черту. Ночью по пять раз встаю. Ну, чего стоите, время не ждет.

Уже на улице, когда Меркулов ловил пролетку, орчук решил полюбопытствовать, чего же такого интересного может сказать Галахов.

— Позже узнаешь. Но сейчас мы не к Виталию Арсентьевичу. Сначала заедем к Аристову, я хотел у него спросить кое-что.

— Отчего же тогда не сообщили его превосходительству как есть?

— Ну сам посуди, Мих, — загадочно бросил Меркулов, усаживаясь в экипаж и называя извозчику адрес.

— Так вы думаете, что в кабинете был тот искариот? Один из полицмейстеров?

— Видишь, уже можешь сводить одно к другому.

— Господин, только у меня к вам будет одна просьба, — неожиданно перевел тему орчук.

— Говори.

— Давайте хоть перехватим что поесть, ажно кишка кишке бьет по башке, мочи никакой нет.

— Ладно. Любезный, будь добр, через Людские ряды!

Людскими рядами, а в бытность государя Павла — Битыми, называли торговые ряды близ кремля. Ранее здесь продавали битую птицу, потом — охотных зверей, а после — и всякую всячину. Вскорости из-за неблагозвучия Битые ряды превратились в Охочие, но в народе их прозвали попросту Людскими, ибо прочим сюда ход был заказан. Помимо разнообразных товаров, полезных и не очень (поговаривали, что на Людских рядах можно приобрести практически все), торговали здесь и едой вразнос. Сему обстоятельству Мих был сейчас чрезвычайно рад.

— С самого жару, по грошу за пару! Вались, народ, от всех ворот, обирай блины, вынимай мошны!

— Подходи, добрый человек, купи для друга калач! Не полюбится — сам съешь!

— Вот сбитень, вот горячий! Кому сбитню моего? Все кушают его: и воин, и подьячий, и лакей, и скороход, и весь честной народ!

— Пряник медовой из муки ситно́й, с имбирем, анисом, спиртом и водой!

Глаза у орчука разбегались, все хотелось надкусить да отправить в брюхо. Мих знал, что нельзя ходить в кондитерскую лавку или на ярмарку на пустой желудок, иначе изойдешь весь слюной. Или еще хуже: накупишь всякого, а откусишь два раза — и баста, то бишь потратишь деньги самым глупым образом. Но сейчас не мог сдержать себя орчук. Почитай, не откушивал со вчерашнего дня.

Еще повезло, что господин и не думал ни в чем отказывать Миху. Меркулов и сам увлекся запахом гречневиков. Потому взяли они по куску еще теплого пирога, свежему калачу с большой ручкой, два внушительных свернутых куска ветчины на деревянной палочке по десять копеек, ворох пирожков в промасленной бумаге и жареной колбасы. Запивали все кислыми щами. Хотел было Мих прихватить еще тут же, в квасной лавке, провесную белорыбицу или вареную белугу, но вовремя остановился. Теперь бы осилить и это.

— Худо, что так едим, господин. — Орчук за раз отправил в рот весь кусок ветчины.

— Чем же тебе худо? Если еще что хочешь, бери, я препятствовать не стану.

— Так разве об том речь? — Мих нацелился сразу на два пирожка. — Вкусно, спору нет. Мало я так едал.

— Што же тебе не нравитша? — Меркулов жевал большой кусок калача.

— Худо, что едим редко, когда два раза в день, а обычно и один. Набиваем брюхо так, что вздохнуть тяжело. А кушать нужно понемногу и самым частым образом. Так завсегда заведено было в Славии. Кушали часто и понемногу. То сбитнем с киселем гороховым перекусят, то хлебом ржаным с компотом, редко когда отобедают плотно. И не было ни хворей, ни падучести всякой. А теперь мужик такой хлипкий пошел, что один рукой двинуть не может, другой больной всеми недугами.

— И все из-за неправильности питания? — усмехнулся Меркулов.

— Из-за чего же еще, господин? Знамо дело, из-за дурной манеры кушанья. Вот и мы с вами ударились в бесовство. Гоняете вы меня по городу голодным, приходится отъедаться за весь день.

— Обещаю, как закончим расследование, будем обязательно завтракать, обедать и ужинать. А теперь поехали. Ух, как посвежело, надо было брать горячего сбитня, а не холодного кваса.

Небо и впрямь с самого утра заволокло плотной пеленой. Поднялся ветер, вырывающий сор из-под метел дворников, потянуло едва наметившейся августовской прохладой. Духота покидала столицу, и жители Моршана наконец могли вздохнуть свободно и не прятаться в самую жаркую часть дня по домам.

Потому и ехать в открытом экипаже, да еще после сытного обеда, было своего рода отдыхом. Развалившись на сиденье, Мих лениво смотрел, как сменяют друг друга мостовые и улицы. Разве что совсем изредка поглядывал на господина. Меркулов, уставившись вперед, бойко вертел в руках тросточку. Задумался, знамо дело.

Опять завладела Витольдом Львовичем умственная лихорадка. Не умел он отвлекаться от дела. С одной стороны, хорошо, когда есть где применить себя человеку. Иные так всю жизнь болтаются без толку. Через то и начинают пить горькую.

С другой — тревожно. Ведь быть женатым на работе нехорошо, нужно и житейскими пустяками заниматься. Иначе сгоришь без остатка, и даже спасибо не скажут.

Меж тем, каждый в своих раздумьях, добрались они до «плохого квартала», где обитал Аристов. Снова орчук подивился выбору места проживания: близ Сигаревского рынка, или попросту Сигаревки, редкий человек захочет селиться.

За последний год в Моршан прибыло немало люду. Многие думали, что в столице можно заработать больше денег, чем на земле. Потому шли сюда, на Сигаревку, где и происходил наем.

Мих ко всему этому относился с сомнением. Искусный кузнец или плотник с золотыми руками не останется без куска хлеба, но чего ожидать тому, кто всю жизнь провел у сохи и не умеет ничего другого? Ладно, у орчука была необыкновенная силища, потому редко сидел без дела. А эти?

Многие здесь были без работы. И что им оставалось? Либо приноровиться как-то, чтобы задержаться в городе, либо возвращаться несолоно хлебавши. Вот и появлялись воры, грабители, лиходеи.

И все они — здесь, точнее, чуть дальше, в двух кварталах, в бесконечном лабиринте коридоров и переходов, на скошенных и потрескавшихся лестницах, у насаженных друг на друга ночлежках всех мастей. Сигаревка — она и есть Сигаревка, другого слова не надо. Сюда и полицейские не рискуют лишний раз нос совать. И вот тут, пусть и на большой улице, жил если не самый первый, то точно не последний человек в Славии. Странно.

Встретил их лично Павел Мстиславович, только весьма презабавным способом. Сам выскользнул наружу и плотно затворил за собой дверь.

— Приветствую, Витольд Львович, — слегка растерявшись, пробормотал Аристов.

— Добрый день, Павел Мстиславович, — улыбнулся Меркулов. — У меня к вам разговор.

— Если только короткий. Мне надо кое-куда ехать. — Аристов покосился на дверь.

— Это не займет много времени. Вы много знаете о господах полицмейстерах. Скажите, может, кто из них в последнее время нуждался в деньгах? К примеру, серьезно проигрался в карты?

— Не могу знать столь интимных подробностей. В карты играет и проигрывается всякий, тем более по вашему ведомству. Ни для кого не секрет: в обер-полицмейстерстве все любят за зеленым сукном посидеть — от коллежских секретарей до его превосходительства. Кто в Славии не охоч до игры? Бывало, и сам баловался, грешным делом. Это все, Витольд Львович?

Орчук и сам занервничал от нетерпения Аристова. Посмотрел на руку дворянина и обомлел: кожа раскраснелась, точно ее ошпарили кипятком.

— А не подскажете, кто мог бы поспособствовать моему интересу? Я еще не заимел нужных знакомств, не хотелось бы по таким мелочам беспокоить руководство.

— Конечно. — Павел Мстиславович вдруг улыбнулся, вновь став похожим на себя, вытащил из внутреннего кармана визитницу, немного покопался в ней и протянул светлый прямоугольник. — Его зовут Большов. Передайте, что от меня.

— Большов — это фамилия, — принял визитку Меркулов. — Как имя-отчество?

— Большов — это все. Человек с такими деньгами может обходиться без имени и отчества. Его знает каждый ростовщик и крупный игрок. Только учтите, Витольд Львович, что титулы для него — пыль. Поэтому осторожнее…

— Отец, опоздаем! — Из двери высунулась рыжая голова юнца, в котором Мих узнал того самого, что устроил скандал у великого князя.

— Уйди! — посуровел Аристов, отвесил подзатыльник, после чего опять закрыл дверь.

— Что ж, не смею дольше задерживать. Вижу, что вы действительно торопитесь. — Витольд Львович пожал Павлу Мстиславовичу руку. — На Мглинский вокзал едете?

— Да, — каким-то низким, совсем чужим голосом ответил Аристов.

— Сына берегите, не ровен час, попадет в дурную компанию.

Меркулов махнул извозчику, который, не успев отъехать, наблюдал за всей сценой с нескрываемым любопытством, а Мих будто в землю врос. Потому что в этот самый момент на пальцах Павла Мстиславовича заплясали огоньки.

— Витольд Львович! — Тон Аристова не предвещал ничего хорошего, скорее уж наоборот. — Обождите минутку!

— Полноте, Павел Мстиславович, мне преступника ловить надо, а не бегать за нашкодившими мальчишками. Езжайте с богом. Мих!

Орчук едва смог отвести взор от Аристова. Сначала поклонился, глядя на огонь, который все скакал по пальцам дворянина, затем повернулся. Мих был готов ко всему. И в первую очередь — к мучительной смерти. Дошел до пролетки нетвердым шагом — вроде ничего, никто его не убивает. Господин уже сидел внутри, наказывая ваньке, куда везти.

Извозчик хлестнул сытую лошадь. Гривастая тряхнула головой, и колеса запрыгали по мостовой. Не утерпел Мих — обернулся, когда они не проехали и десятка шагов. Аристов стоял на том же месте и не сводил взгляда с экипажа. Вот только руки теперь у него были самые обычные, не охваченные пламенем.

— Господин, чего-то я не понял… — Орчук повернулся к Меркулову.

— Чего именно?

— Он нас сейчас… ну того… чуть не этого.

— Был у нас некоторый риск умереть чуть раньше, чем хотелось бы, — признался Витольд Львович. — Магия Аристовых — очень мощная. Вряд ли я смог бы ей хоть что-то противопоставить.

— Вы мне другое объясните: чего это он?

— Скажи, Мих, что делает, к примеру, медведиха, когда почует рядом с выводком человека?

— Известно что. Не завидую я тому человеку. Да и не только ему. Даже орку скажу: лучше бы заказывал себе панихиду. Хотя я дал тоже, они же не православные. В общем, медведь — зверь сильный, а когда нет возможности отступать, потому что за спиной дети, распаляется еще больше.

— Так и с человеком. Знаешь, Мих, не так далеко мы ушли от зверей. Когда Аристов почувствовал, что его сыну угрожает опасность, то был готов на крайние меры.

— Разве вы хотели обидеть его сына?

— Нет, что ты. Просто Павел Мстиславович подумал, будто я могу.

— Господин, вы простите меня, но манера говорить у вас дурная. Подобно хозяйке неопытной, что вьется вокруг коровьего вымени: и так ущипнет, и так надавит, а толком не подоит скотину.

— Интересное сравнение, — усмехнулся Меркулов. — Ты, Мих, не хочешь заняться поэзией?

Когда орчук сердито помотал головой, Витольд Львович продолжил:

— Ладно. Дело в том, что Аристов-младший — поджигатель склада с похищенными и уже найденными драгоценностями.

— Так он и есть Черный? А что же мы уезжаем? За подмогой? Как же мальчишка мог так потешно двигаться? И от пуль уходил? Магия?

— Подожди, подожди, — успокоил господин разволновавшегося орчука. — С чего ты решил, что Черный — это и есть Аристов-младший? Черный его нанял, если так можно выразиться. Хотя думаю, что и наш недруг здесь — только инструмент. Все ниточки дергает человек в полицмейстерстве.

— Отчего же было самому не поджечь?

— Требовался пожар такой силы, после которого можно сказать, что все там находившееся уничтожено. То есть теперь мы знаем, что святыня, которую ищут, может сгореть. Перу во многом повезло: оно было вдалеке от эпицентра, хотя, думаю, его местоположение тоже неслучайно. Необходим сильный жар, чтобы бриллианты превратились в графит. Получить подобную температуру возможно, но в специальных условиях, и все это достаточно трудоемко. А тут вдруг какой-то деревянный склад полыхнул, да так сильно. Понятно, на кого подумают в первую очередь.

— Не проще ли умыкнуть, и дело с концом?

— Нет. Если снова украсть украденное, то будут искать. А если устроить пожар, в котором якобы погибнет святыня, то вроде и все кончено. Черного будут искать, но скорее по привычке, просто потому, что виноватого найти надо: все же в этом заинтересованы великий князь и обер-полицмейстер.

— Но ведь тогда проверили Аристовых — они ни при чем.

— Так проверили только тех, кто официально владеет магией. Ключевое слово здесь, Мих, «официально»! То есть с наступлением совершеннолетия. Помнишь, что Аристов сказал после выходки сына у великого князя? Сам проговорился, что его отпрыску скоро четырнадцать и магия начала входить в тело. В это время дар может проявлять себя весьма бурно. На него влияют любые эмоции: страх, ненависть, злость. А теперь представь себе мальчишку ночью в деревянном сарае, занимающегося противными закону действиями. Эмоций там была масса.

— А ведь он сущее безобразие у великого князя устроил из-за целковых, — догадался орчук. — Требовал у отца денег.

— Именно, — улыбнулся Меркулов, — грозился даже родовой дар продать! Благо не дошло до того. Видишь, даже не нужно искать мотив. Павел Мстиславович был уверен в непричастности своей семьи, но все же испугался, когда увидел Перо. Такое мог сделать только кто-то из Аристовых. Он неглупый человек и сопоставил все быстро. Решил сына увезти из Славии от греха, а уж потом разобраться во всем.

— А когда вы сказали ему об этом…

— Да, подумал, что я приехал по его душу. Точнее, по сыновью. Говорю же, родители ради детей готовы на многое, что перед ними смерть какого-то чужого человека? Итак, давай подытожим. Некто, назовем его Н…

— Как Николай? — насторожился Мих.

— В данном случае просто некто. Итак, этот Н. передал Черному подробный план залов музея, то есть помог совершить ограбление. А может быть, и лично участвовал в преступлении. Думаю, и Логофет был убит по его наводке.

— Зачем?

— Чтобы сорвать переговоры о мире. Убийство принца — дело сложное, а вот Логофет, который ходил один и выдавал себя за обычного аховмедца, — тут другое. Скорее всего, по замыслу Н., это должно было спровоцировать жителей Матара на разрыв дипломатических связей. Но святыня оказалась слишком важна для аховмедцев.

— Ага, а магия крови?

— Это как раз говорит о том, что они теряют терпение. Если честно, не представляю, на что надеется великий князь. Даже поимка Черного и передача его в руки аховмедцев вряд ли поправит положение.

— Черный теперь хорониться будет.

— Скорее всего, ты прав. Поэтому единственный способ раскрыть это дело — выйти на Н.

— Ну вы загнули… Этот лис все так запутал, разбираться будем век.

— Мысли логически, Мих. У каждого действия есть причина. Почему полицейский, причем, думается, не самый последний, пошел на преступление?

— Мало ли чего ему в голову втемяшилось.

— Нет, я вижу тут два основных фактора. Первая — некая обида на государство или императора, ведь дело идет о предательстве Славии, а не рядовом казнокрадстве или попустительстве. Вторая и, на мой взгляд, наиболее вероятная, — острая нужда. Только как он связался с Черным? Это непонимание больше всего и не дает покоя.

— Может, это его человек? По особым поручениям?

— Маловероятно: сперва аховмедские монеты, потом записи на гоблинарском. Допустим, деньги он использовал, чтобы нас запутать, это вполне может быть. Но бумаги? Скорее всего, Черного выделили в помощь Н. для осуществления ограбления и дальнейшей передачи святыни.

— И что же нам теперь делать? Куда ни кинь, везде клин, — почесал макушку орчук.

— Поговорим с Большовым. Как мне кажется, следы Н. должны хоть где-то всплыть. Вероятно, он прежде задолжал крупную сумму, а теперь вдруг разом отдал.

— Если Большов нам скажет, — хмуро отозвался Мих.

Он замолчал, потому что экипаж вкатил на Сигаревку, точнее, не на сам рынок, а лишь в прилегающие к нему кварталы. Их тут же обступили ночлежные дома в два-три этажа. Орчук знал, что попасть сюда — последнее дело: внутри нары, под ними логовища на двоих, в лучшем случае огороженные рогожей. Спят без всякой подстилки, как есть, не раздеваясь, либо на тряпье. Как звери дикие.

И дух тут тяжелый: пахло нестираной одеждой, грязью, пережаренной картошкой с прогорклым салом и капустой. Это ведь сегодня еще посвежело, что же тут творилось в полную духоту? Мостовая пошла вниз, и, чтобы лошадь не разбежалась, извозчик натянул поводья. На том ходу их и догнал один оборванец.

— Ради Христа Господа, купите свистульку! Сам вырезал, посмотрите, как на соловья похожа!

Обернулся орчук, а за ними, чуть прихрамывая на левую ногу, в оборванном тулупе бежит детина. Роста тот оказался немалого. Хотя и худ, но если отмыть, то и на лицо неплох. Однако было в нем что-то странное, чуждое обычному человеку. Мих знал, что подобное проявляется только во взгляде.

— Постой! — крикнул Меркулов извозчику. — Сколько стоит свистулька?

— А сколько не жалко, добрый господин. Мне и двух копеек хватит.

— На что ж тебе?

— Камешки я покупаю цветные, делаю в них дырки, а затем начиняю на леску. Все денег стоит, господин, — серьезно заявил оборванец.

Тут Мих разве что не хлопнул себя по лбу. Он знал этого юродивого, точнее, слыхал о человеке, которого нарекли Бусиновым. Ходила о нем молва до самой Никольской. Правда, никто не сказывал, откуда он появился и кем раньше был. Бусинов прославился другим. Каждое воскресенье после службы он у церкви раздавал детям сделанные им за неделю бусы. Говорят, улыбался, плакал и благословлял всех.

Мужицкая жизнь тяжелая, можно сказать, беспросветная. Потому вот такое — странное, непонятное, что не укладывается в общую канву, — запоминается надолго. Потому Бусинова знали среди простого люда. Иной раз кто специально приходил в храм Николая Чудотворца поглазеть на юродивого. А на самой Сигаревке даже был негласный указ: никто, в том числе залетные, не имел права его обижать.

— А живешь ты на что? — поинтересовался Меркулов.

— Добрые люди помогают: там подкормят, здесь приютят.

Меркулов вытащил пятиалтынный и протянул Бусинову. Тот заулыбался, как душевно недужный, схватил монету и принялся кланяться.

— Спасибо, господин, теперь куплю много камешков. Спасибо.

Лошадь пошла дальше, оставив позади осчастливленного юродивого. Витольд Львович повернулся к орчуку:

— Давно я заметил одну странную вещь. Чем богаче и образованнее человек, тем он несчастнее. Парадокс, не правда ли? У мужика какие радости? Денег раздобыть хоть немного, чтобы облегчить свое положение. А жена добрая, дети, отца уважающие, друзья-соседи — всё есть. Иного и не требуется. Но найдет он случайно рубль, совершенно на него не рассчитывая, принесет домой или пропьет — уж и неважно. Вот только теперь будет каждый раз ходить и глядеть под ноги, искать его в каждой оброненной прохожим бумажке. И расстраиваться станет, опять же, каждый раз. А ведь до того жил вполне неплохо.

— А чем же свою голову недужат образованные люди? — любопытствовал орчук.

— Это вопрос непростой, метафизический, — усмехнулся Меркулов. — Если образованный голоден до знаний, то это даже неплохо. У него есть цель — неважно, плохая или хорошая, но человек идет к ней. Ежели он окончил лицей или университет, поступил на хорошую службу, обзавелся домом, нажил денег, но ничего не хочет, — это беда. Все, к чему этот человек ни прикоснется, покрывается хандрой. Кажется этому грамотею, что он весь мир изведал для себя, потому скучно ему.

— Не знаю, тяжело понять мне такое. Когда разбогатею, тогда и покумекаю, — улыбнулся орчук, но лишь на мгновение, точно испугался. — А если заскучаешь, чего надо делать?

— Радоваться мелочам, всякой пустяковине. Открывать для себя новое, которое не сможешь открыть и за сто лет. Жизнь дается человеку единожды. И как бы ты ни был богат, все равны перед смертью. Вот от чего нельзя откупиться.

— Да, жить надо уметь.

— Надо просто жить, — серьезным тоном ответил Меркулов.

— И платить надо, господин, — повернулся извозчик, — жить и платить. Приехали.

Мих вылез на мостовую и тут же наступил в нечто гадкое. Выругался и вытер сапог о камень. Огляделся.

Место совсем уж невзрачное: мостовая узкая, дома, напротив, высокие, солнце загораживающие. И вокруг ни души, будто не живет тут никто. Хотя может статься, что сейчас ушли все на заработки или отсыпаются, оттого так пустынно.

— А какой из этих домов? — задумчиво спросил Меркулов извозчика.

— Вон в ту арку, — указал ванька в темноту проема.

Какой-то глупый человек решил, что солнца в этом темном царстве и так вдоволь, потому проход за аркой укрыл диким виноградом. Ягоды синие, мелкие, такие бывают обычно кислыми. Однако здесь они выполняли иную задачу — заполонили собою все пространство сверху, отчего ясным днем тут было темно, как поздним вечером.

Орчук нахмурился: в Сигаревке дурная примета — идти туда, где не можешь различить ничего. Тут, бывает, баб с тюками и днем грабят. Не говоря уже про срезанные в ночи пальцы с перстнями. Вся надежда разве что на меркуловскую прыть.

Витольд Львович же не волновался. Махнул орчуку и уверенно ступил в арку. Мих последовал за ним, только недолго. Не прошел и десяти шагов, как шеи коснулась холодная сталь. А над самым ухом хриплый голос прошелестел:

— И куда же собрались такие красивые господа из полицмейстерства?

Орчук надеялся, что сейчас Витольд Львович кинется и вмиг отбросит обидчика. Однако чуть в отдалении раздался другой голос, к слову, не менее мерзкий:

— Ага, мы сегодня не подаем легавым крысам!

— Тихо, тихо, мы к господину Большову. По протекции Павла Мстиславовича Аристова.

То ли загадочное слово «протекция» сделало свое дело, то ли фамилия рыжего дворянина, однако нож убрался от горла.

— Здесь ждите, — скомандовал третий, обнаружившийся еще дальше. — Надо доложить.

И ушел, судя по стуку каблуков. Будто оставалось что-то другое. Теперь только ждать.