ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ,

в которой выясняется, что Черный не человек, но и не прочий

Поднимался Мих осторожно, подолгу задерживаясь и прислушиваясь к звукам наверху. Издали это казалось презабавным: огромных размеров ордынец (мундир и сапоги пришлось снять для пущей резвости) крадется подобно кошке, нацелившейся на легкомысленного голубя. К чести филеров и прочего разномастного люда, по внешнему виду к полицмейстерству имевшего самое дальнее отношение, передвигались они тоже бесшумно. Единственный раз под кем-то скрипнула половица, но тут же выпрямилась, и больше никто не наступал на окаянную.

Орчук шел первым, являя собой, по выражению Витольда Львовича, «орудие таранного типа». Далее на почтительном расстоянии следовали сначала Меркулов с полицмейстером, а только затем уже все остальные. Развернуться на лестничном подъеме не представлялось возможным: тут и двое одновременно с трудом встанут, да и то лишь мешаться будут друг другу. Как заключил полицмейстер, пространством для маневра обладала только площадка, где располагались квартиры. Вот туда и стремился весь бесшумный отряд с Михом во главе.

План Николай Соломонович изложил быстро, благо опыта у него имелось за двоих. Мих то и дело поглядывал на Меркулова: господин хоть и молод, но собственное мнение имел по каждому вопросу. А разумения — так и вовсе на целый университет.

Однако Витольд Львович со всем согласился. Разве что предложил выдвинуть орчука «на острие штурма». Только воодушевился и обрадовался полукровка, как его словно окатили колодезной водой. Задача его оказалась самой незамысловатой: одним движением выбить дверь, а потом отойти назад, уступив место летучему отряду. Дескать, неповоротлив будет орчук в крохотной квартире, будто слон в посудной лавке.

Мих мог бы с тем поспорить, да не стал. Коли уж господин решил, так и будет. Витольд Львович верил в успех операции. Ко всему прочему Меркулов уговорил Николая Соломоновича поставить под окна не двух людей, а четырех, потому как путь для отступления у Черного оставался только один.

Орчук посчитал, что если и выпадет злоумышленник из окна, то там его угостят двумя десятками пуль. Хоть одна да сразит, каким бы ловким Черный ни оказался. Да что там, будь на нем даже этот… как его, бронежилет, — не уйдет, стервец.

На этот случай Николай Соломонович распорядился целиться не в тулово, которое могло быть защищено, а по ногам. Очень уж хотелось полицмейстеру взять преступника живым.

Мих поднялся до самой двери, глубоко и судорожно вздохнул, стараясь унять бешено стучащее сердце, и обернулся на Меркулова. Тот стоял аккурат в двух шагах от него. Господин кивнул, сжал в правой руке револьвер, а левой взялся за перила. Это чтобы оттолкнуться и рвануть внутрь, как только представится такая возможность. Трость-шпагу Витольд Львович оставил внизу: здесь она была ни к чему — не вывернешься, не размахнешься.

Проговорил орчук про себя «Отче наш», одними губами, без звука, да пнул ногой под самый замок. И посерьезнее вещи ломал — обычно, конечно, не нарочно, по случайности, но все же имел обширный опыт в подобных делах. Вот и теперь треснула дверь вместе с косяком, отлетела в сторону, повиснув на нижней петле. Мих сразу отступил, как и было оговорено. А далее все смешалось в нечто целое, единое.

Как только босая нога коснулась двери, орчук тут же почувствовал уже знакомое воодушевление. А когда в сторону шагнул, увидел полицмейстера и его глаза. Раньше Николай Соломонович Миху нравился, ныне же испугал. Очи у него стали стеклянные, отрешенные, как у покойника.

Орчук сразу все понял. Заметил он и еще кое-что. У крохотной печи с открытой решеткой сидела завернутая в плащ фигура, а рядом с ней лежала стопка листов. Судя по яркому пламени, бумаге была уготована скорейшая расправа.

Дернулся Черный от взгляда орка, как от удара. Поколебался чуть-чуть, замешкался, но все же бросил листы в огонь и рванул к окну. Однако секундного промедления хватило, чтобы в комнату ворвалась серая тень. Нагнала она Черного уже у самой стены, схватила и отшвырнула в сторону. И тут же замерла. Пока кувыркался Черный, пытаясь подняться на ноги, Мих распознал в тени своего господина. Тот, не будь дураком, уже загородил собой окно. Тут уже и сам полицмейстер вбежал, выставил пистолет и принялся стрелять.

Многое в своей жизни орчук видел, но подобной сноровки — никогда. А если бы кто сказал, что можно увернуться от пули, когда стреляются в упор… Обозвал бы Мих того брехуном и плюнул под ноги. Вот только не врали глаза орчука.

Едва уставился револьвер на Черного, тот рванул с места. Да так больше и не остановился ни разу. Сначала запрыгнул на спинку кровати, потом пробежал двумя ногами по стене и, уже приземляясь, кувыркнулся в воздухе близ Меркулова. Титулярный советник не растерялся — пнул противника в грудь, или, по крайней мере, метил именно туда. Черный извернулся, удар пришелся вскользь. Тут преступник схватился с Витольдом Львовичем. Вернее, о том Мих мог только предполагать, ибо так замельтешило в глазах, что стало тошно.

Николай Соломонович, к тому времени выстреливший лишь дважды, поспешил к сражающимся. Да хитро, обходя Черного сбоку, чтобы оставался проход и у остальных филеров. Будь Мих ростом пониже, так и не увидел бы всей трагедии, разыгравшейся дальше. Дверь-то облепили со всех сторон, да вот только теперь никто и не думал стрелять — не ровен час попадешь в Меркулова.

Тем более виделось даже в общей суматохе, что пристав следственных дел одерживает верх. А Черный, напротив, пропускает все больше ударов, и увернуться ему удается все реже.

Вот только все позабыли про коварство последнего. Уступая в поединке, злоумышленник разворачивался шаг за шагом. А один раз подставился будто бы даже специально. Пропустил прямой удар, и кулак Витольда Львовича пришелся прямо по маске. Филеры одобрительно загудели, прямо как мальчишки. Да и Николай Соломонович свободнее выдохнул, когда Черный отправился в недалекое путешествие на пол. Только тут и произошло самое странное.

Кулачная наука никогда не была для Миха трудной. Замысловатостей в ней никаких нет: либо бей, либо будешь бит. Коли уж хлестнули тебе хорошенько по физиономии, то упади, будь добр. Ежели втемяшили несильно, то голову отряхни, обойди округу мутным взором, а уж потом поднимайся. Чтобы получить добавки. По крайней мере, всегда было так.

Однако у Черного имелись свои порядки, неправильные. Влекомый ударом, он оттолкнулся руками, затем перекувыркнулся и выдал такое сальто-мортале, что приземлился аккурат за полицмейстером. Никто и ахнуть не успел, только Меркулов дернулся на пару шагов. Но Черный упреждающе развернул в его сторону Николая Соломоновича, будто тряпичную куклу. Одной рукой обхватил шею его высокородия, а другой прижал к ней невесть откуда взявшийся кинжал.

— Револьверы опустить.

Никогда прежде не слышал Мих подобного голоса. Негромкий, бесцветный, как вода. Хотя нет, вода живая, а этот словно сниклый. И вместе с тем ясно стало, что Черный нездешний. Одним словом, совсем чужой.

— Опустите, или полицмейстер умрет.

Неохотно послушались филеры, а вместе с ними Витольд Львович. Было видно по Меркулову, что хочет он броситься на обидчика, но не решается. Понял это и Черный.

— Даже не пытайтесь, титулярный советник. Я успею зарезать полицмейстера прежде. Отойдите от окна.

Орчук стоял подле самой двери, потому заметил, как озлобилось лицо Меркулова. Никогда он не видел господина таким. Желваками играет и чуть ли не скрежещет зубами. Однако все же медленно, полубоком двинулся в сторону филеров. Те и вовсе сейчас походили на растерянных овец, которые наткнулись на волка.

Черный же, напротив, перемещался к окну. Хотя не видно было его глаз за маской, но чувствовалось, что он не сводит взгляда с господина. Остальных он будто и не замечал вовсе.

Так и шли полушагами: степенно, осторожно ступая на половицы. Будто в зеркало смотрелись, в отражении повторяя движения друг друга.

Понятно, Черному идти было затруднительно: перед собой он вел его высокородие. Да еще и несподручно: Николай Соломонович значительно превосходил злодея в росте. Так бы и танцевали дальше, да только полицмейстер, словно споткнувшись, полетел на Меркулова, и тут же раздался звон стекла. Мих не сразу, но сообразил, что Черный его высокорокодие оттолкнул, а сам сиганул в окно.

Снаружи почти одновременно заговорили револьверы, а орчук в который раз восхитился предусмотрительностью господина. Ведь сам полицмейстер, которому сейчас помогал подняться с пола Витольд Львович, хотел оставить всего двоих человек.

Воцарившаяся следом тишина оглушила, ударила по ушам, будто разродившаяся ядром пушка. Потому голос Меркулова, который уже оказался подле развороченной рамы, прозвучал пугающе:

— Не стрелять!

И был таков. То бишь как стоял, так и выпрыгнул наружу.

Несколько самых бойких филеров бросились к лестнице, чтобы перехватить Черного. Мих, напротив, протиснулся внутрь, оттеснив раскрасневшегося от гнева полицмейстера. А затем примерился к проему.

Тесновато, конечно, но нет пути короче. Люди в засаде перезаряжали револьверы, потому понял Мих: сейчас самое время. Высунулся наполовину из окна, потом перебросил одну ногу, другую, да и спрыгнул. Филеры сначала вздрогнули, но, поняв, что это за дура приземлилась, поспешили дальше заняться пистолетами. Спрашивается зачем? Даже Витольда Львовича почти не видно — тот несется впереди серым пятном, — а Черного уж и подавно.

Да только поднаторел в беге и Мих. Вот и теперь шаг, второй, третий — и уже летит подобно локомотиву. Единственно, что не дышит паром, да нет под ним рельсов. Но лучше не становиться на пути орчука.

Случайно задел палку, на которой была натянута веревка для сушки белья, — только треск послышался. Ненароком коснулся плечом стены соседнего дома — посыпался кирпичный песок. Не бежал Мих — мчался, как отпущенная на волю лошадь. Хотя очень недоставало сейчас орчуку свободы действий. Маловато здесь пространства, нет возможности развернуться, приходится сдерживать себя.

Но кончились дворы, выскочил орчук в проулок, чуть не впечатавшись в стену, и заозирался. Справа, по всей видимости, Солоновка, но до нее еще добраться надо. Путь неблизкий, а фигур не видать. Слева же, в двух шагах, Краснокаменка. Только странно: ни Подберезкина нет у угла, ни сюда же дополнительно приставленного филера. Только… ботинок.

У Миха внутри похолодело. Он преодолел расстояние до Краснокаменки несколькими большими шагами, и тут все открылось. В стороне, раскинув ноги и зажав в руке револьвер, лежал тот самый второй, имени которого не знал орчук. А вот рядом с ним, выставив ногу в ботинке в проулок, отходил Подберезкин.

Миху приходилось видеть умирающих людей. Не вдоволь, но приходилось. Вот и теперь он все сразу понял, лишь мельком взглянув на самого талантливого филера. Рана на шее оказалась слишком обширна. Как ни старался сейчас Витольд Львович сдержать льющуюся оттуда кровь, но поделать ничего не мог.

Странная, наверное, картина. Титулярный советник, если судить по мундиру, тщетно пытался спасти нищего старика. Хорош был Подберезкин в своем деле, настоящий дока: ногти и вправду обломаны и не ухожены, кожа натерта чем-то темным, будто в гари, волосы сваляны в грязную шапку, одежда, опять же. Единственный просчет вышел с глазами. Слишком молоды они были, встревожены и жадны до жизни. Цеплялся ими Подберезкин за всякую мелочь, точно пытался привязать себя веревкой к этому миру. И с каждой секундой бегали глаза все быстрее.

— Ну, что стоишь?! — крикнул, обернувшись на орчука, Меркулов. — Беги за врачом!

— Господин… — замялся Мих.

— Беги, говорю! На Терентьевской — клиническая больница! Тащи сюда волоком доктора!

— Господин, все уже… Преставился.

Меркулов посмотрел на Подберезкина. Тот и вправду затих. Кровь еще лилась сквозь пальцы Витольда Львовича, но взор филера уставился теперь в одну точку и застыл, будто лежащий о чем-то крепко задумался. Орчук перекрестился: недолго мучился, сердечный.

Витольд Львович уселся на мостовую, вытер окровавленной ладонью лоб и устало посмотрел на Миха. Да так, что даже вздрогнул полукровка. Лицо у господина юное, благолепное: ни морщинки, ни пятнышка темного, а вот глаза будто старческие. Взгляд измученный, истерзанный, обессиленный. Точно сгорает титулярный советник изнутри. Только не подает Меркулов виду.

— Пойдем второго посмотрим, может, жив еще…

Филер, лежащий с раскинутыми ногами, оказался всего лишь в беспамятстве. Прежде чем его привели в чувство и он заговорил, горемыка испуганно похлопал глазами, переводя взгляд то на Меркулова с окровавленными руками, то на бездыханного Подберезкина с развороченной раной на шее. К тому времени подоспели и полицмейстер с остальными. Некто услужливый из филеров достал ведро воды с тряпкой, а орчук помог господину умыться — негоже пугать людей чужой кровью. Другие тоже без дела не остались. Один принес большой кусок парусины (сдавалось Миху, что подобный он видел в каком-то из дворов, пока бежал сюда); второй помчался за извозчиком, чтобы увезти тело; несколько сразу принялись разгонять набежавших зевак.

Витольд Львович вцепился во второго пострадавшего. Рядом стоял Николай Соломонович, явно не меньше заинтересованный в допросе, но не вмешивался.

— Постарайся ничего не упустить. Как было?

— Я в проулке был, шагах в пяти отсюда, вон там, — указал филер, тут же почему-то потрогав голову. — Заслышали мы сначала, как бьется стекло, потом раздались выстрелы. Ну и стало сразу понятно, что к чему. Достали револьверы, только ничего не успели сделать. Выскочил этот… этот… в плаще, меня кулаком треснул, и все… Потом уже вас увидел.

— Этот ж какая сила должна быть, чтобы отбросить ударом на пять шагов? — нахмурился полицмейстер. Было заметно, что он крайне раздосадован сорвавшейся операцией, если не сказать больше, но пытается бодриться. — Да тут и больше пяти.

— По моему опыту, Черный способен и не на такое, — ответил Меркулов и вновь обратился к пострадавшему: — Как вы себя чувствуете? Голова кружится? Тошнит?

— Да, и кружится, и тошнит, — подтвердил филер.

— Ему надо к врачу, — повернулся к полицмейстеру титулярный советник, — по всей видимости, головотрясение.

— Ребехин, Куйко, — негромко позвал Николай Соломонович.

Подчиненные выросли перед ним будто из-под земли. Его высокородие отдал приказы относительно пришибленного, а Витольд Львович тем временем выпрямился и потер темя. Понял Мих, что размышляет сейчас господин.

— Он вас знал, — сказал Меркулов Николаю Соломоновичу.

— Кто?

— Черный. Он сказал: «Отпустите, или полицмейстер умрет».

— Да меня много кто в городе знает, все-таки Истомин — не последний человек. Или вы меня в чем подозреваете?

— Теперь — нет, — честно признался Меркулов. — Раньше — да. Черный действительно мог серьезно вас поранить, вон, даже след остался. — Он указал на свежий порез на шее полицмейстера, еще подернутый сукровицей. — Тем более если бы вы и вправду были замешаны, то не стали бы рисковать жизнями своих людей. Не выставили бы подчиненных под окнами. Одним словом, дали бы Черному спокойно уйти. Нет, не сообщали вы ему ничего.

— А кто-то сообщал?

— Конечно. Вы видели, чем он занимался, когда мы ворвались?

— Сжигал бумаги, — только теперь вспомнил Николай Соломонович.

— Кто-то ему доложил, что мы вскорости прибудем. Кто-то, кто знал об этом. Но Черный не успел уничтожить все свидетельства. Вы оставили людей на квартире?

— Обижаете, Витольд Львович. Конечно, оставил.

— Тогда стоит взглянуть на найденное. Может, обнаружим что интересное… Мих, пойдем.

А орчук и без того уже был подле хозяина. Чуть ли не вперед убежал. Полицмейстер раздал последние указания и последовал с ними. Казалось Миху, бежал он всего ничего, но пешим ходом и не в горячке боя выяснилось, что нужный дом находится далеко.

У самого подъезда дежурил человек в форме, а рядом деловито сновали остальные из их ведомства. Знал орчук: это особая группа, которая до определенного момента сидела далеко в засаде.

Миха и Меркулова пропустили, не сказав ни слова. Лишь один из филеров, что толкались тут же, подошел к Витольду Львовичу и вручил ему трость, оставленную на хранение. Отдал торопливо, опасливо глядя на рукоять, точно она жгла ему пальцы. Не иначе как вытаскивал шпагу.

Меркулов поднялся на второй этаж, остановился у выломанной двери, оглядел все и повернулся к орчуку.

— Мих, пока не заходи. Ненароком затопчешь что.

Полукровка насупился. Ему тоже хотелось увидеть, что там да как. А со стороны площадки не рассмотришь в мельчайших деталях. Поглядел он на свои ноги — да, огромны. Но разве он без разумения? Не стал бы топтаться.

Полицмейстер вместе с Витольдом Львовичем подошли к печке, в которой теперь тлели угли, и, подняв с пола разбросанные листы, принялись их изучать.

— Чертеж какой-то. Непонятный. И заметки к нему на гоблинарском. — Полицмейстер склонил голову набок, пытаясь разобрать находку.

— Позвольте, — присоединился к нему Витольд Львович. — И вправду, чертеж некоего аппарата. Только непонятно, куда его можно применить. А вот эти записи, по всей видимости, — меры длины.

— А у вас что?

— У меня намного интереснее. Насколько я понимаю, это план помещения. Чтобы мы не гадали, тут даже обозначено сверху.

— «Первый Императорский музей, галерея драгоценностей № 2», — побагровел полицмейстер.

— И написано, как вы видите, на славийском. Есть еще общий план.

— Откуда же он взял все это?

— Не догадываетесь, Николай Соломонович?

— Про сообщника я понял давно. Меня смущают разговоры о наушничестве. О самой операции знали всего несколько человек, мои филеры да группа помощи не в счет. Им сообщили в самый последний момент, и все были на виду.

— Думаю, тут задействованы чины повлиятельнее. Возможно, вашего ранга.

— Я даже знаю кто, — глаза полицмейстера налились злобой.

— Не поделитесь? — полюбопытствовал Витольд Львович.

— Хитрый лис Никифорыч. Появился тут — не прошло и месяца, как его превосходительство каждое слово мерзавца стал воспринимать как истинно верное. Все думают, провинциал, человек, поднявшийся с низших чинов до самого полицмейстера, а я вижу его подлую душонку насквозь.

Николай Соломонович задохнулся от гнева. А Мих вспомнил слова Петра Андреевича о былом фаворе бравого «гусара», которого тот вмиг лишился после появления в Моршане Константина Никифоровича. Были у Истомина причины не любить вновь прибывшего. Тут все так просто, что догадался даже орчук. Кто ближе всех к Александру Александровичу, тот и станет в ведомстве первым человек после отставки старика. А его превосходительство давно уже не мальчик.

— Прошу прощения за свою несдержанность, — пришел в себя полицмейстер. — Я не имел права так говорить о моем… коллеге. Скажите лучше, — постарался перевести он разговор в другое русло, — у вас есть какие-нибудь мысли, как найти этого Черного?

— Пока никаких, — признался Меркулов. — Нужно хорошенько подумать и изучить найденное, прежде чем предпринимать дальнейшие действия. Этот Черный оказался очень уж ловким человеком, прямо неуловимым.

— Так, да не так, — покачал головой полицмейстер. — Не человек он, да и не прочий.

— Что вы хотите сказать?

— Есть у Истоминых, помимо дара внушать отвагу, и оборотная сторона. Через нее мой плененный дед в одиночку сбежал из самого Майдара и добрался до Мглина.

— Ваше высокородие, не тяните.

— Постараюсь вкратце. Я говорил вам, что на существ, людей или прочих моя магия действует воодушевляюще. Главное условие — чтобы они были настроены дружественно. Потому что с врагами все происходит ровно наоборот.

— Вы их подавляете? — спросил Меркулов.

— Это можно сравнить с апатией. Только все очень сложно. Количество существ, на которых воздействует каждый из Истоминых положительным или отрицательным образом, не может превышать определенного значения.

— И каково же ваше число?

— Девятнадцать. А вот теперь подумайте. В штурмовой группе было семь филеров, плюс вы и орчук. Всего получается девять. Те, что под окнами, не в счет. Магия распространяется лишь на тех, кого я вижу. Получается, я мог еще десятерых держать.

— Понимаю. — Меркулов забарабанил пальцами по рукояти трости. — Магия должна была подействовать на Черного негативным образом.

— Но не подействовала, — чуть ли не шепотом подтвердил Николай Соломонович.

— Тогда действительно странно. — Витольд Львович впервые выглядел беспомощно. — Кто же тогда Черный?

— А что тут понимать? Черный — не человек и не прочий… Он — нечто.

Черный плащ с шуршанием коснулся стены. Увидел бы кто со стороны — рассмеялся: вот учудил блаженный! Полез за чужим добром в полицмейстерство. Таких преглупых воров даже среди транкльванийцев нет, а уж последние точно не хвастаются умом. То, что это тать, сразу ясно. Кто еще пытается влезть через окно?

Только никто не рассмеялся, не удивился и не закричал. Незнакомец выждал удачный момент, когда в Столешниковом переулке не осталось ни души, и бросился карабкаться по водосточной трубе, как заправский циркач. Правда, было видно, что сил у него немного, чуть не сорвался несколько раз.

Уже наверху он не без труда влез в распахнутое окно и тут же задернул его плотной шторой.

Хорошо, что мимо никто не проходил, иначе бы непременно услышал сердитый голос владельца кабинета.

— Ты какого черта здесь?! — Правда, человек тут же добавил тише, боясь: — Чего здесь делаешь?

Черный поправил штору, чтобы внутрь теперь не проникал ни один, даже малейший, лучик солнца, и сел как был, прямо на пол, почему-то ощупав себя.

— Мне некуда идти. Они сейчас у меня.

— Я же предупреждал тебя!

— Слишком мало времени, я не успел все уничтожить! Не успел собрать вещи!

— Бестолочь, я тянул время как мог, а ты… Ладно, что теперь?

— Надо залатать раны, в меня немного попали.

— Твой хозяин говорил, что тебя нельзя убить.

— Каждого можно убить, если знать как, — равнодушно ответил Черный. — Но будьте покойны, они не задели сердце. Оно слишком хорошо защищено. Однако же для полной поправки необходимо время.

— Время, время… Его как раз и нет. Меркулов идет за тобой по пятам.

— У него нет ниточек ко мне. Пусть он знает, кто убил Логофета и ограбил музей, но на этом все.

— С этого пса станется. Поторопился я с ним, не думал, что так ловок окажется.

— Дайте пару дней, я смогу пробраться к нему ночью, и…

— Черт тебя дери, как ты не поймешь: нужен он мне! С этой святыней такая началась заваруха, что теперь не получится выйти сухим из воды. Всегда должен быть под рукой козел отпущения. Подумай только: сын изменника, без году неделя в полицмейстерстве, оказывается замешан в таком громком деле. Никто и носом не поведет, тем более друзей у Меркулова почти нет.

— Аристов, — вымолвил одно слово Черный.

— Что Аристов?

— Ты его подставил. Вряд ли он питает к тебе нежные чувства.

— А что видел мальчишка? Ничего. Он сделал свое дело. Будет упрямствовать — станет только хуже. Аристов не допустит, чтобы все открылось.

— Одно но: когда Меркулова схватят, великий князь начнет допытываться у него, где на самом деле святыня. — При этих словах Черный поднес ладонь к груди, нащупывая в себе дырку.

— Это дело не одного дня. Понятно, что первое время он будет отпираться, но кто поверит? Представляешь, что газеты сделают с Витольдишкой? Такого раздуют из него Асмодея — любо-дорого посмотреть. А напоследок уже поспособствую и я. Думаю, надобно дело с Меркуловым обставлять уже на днях. Слишком далеко залез, каналья. Ну, что молчишь, дубина, думаешь, рискованно все это?

— Мне необходимо только получить святыню и переправить ее хозяину.

— Вот именно что. Тебе плевать на мое благополучие, поэтому я и не отдаю ее. Почитай, сейчас все поставил на карту: жизнь, карьеру, честное имя.

— Тебе за это платят, причем очень хорошо.

— Не твоего ума дело, как мне платят, олух. Тебе наказали способствовать — ты и помогай, а не мудрствуй. Вон до чего дошло, заявился ко мне средь бела дня!

— Мне некуда идти. Нужно укрытие, — только и сказал Черный.

— Есть одно место, но туда можно попасть только ночью. Где же тебя прикажешь прятать до тех пор?

В переулке послышался шум подъезжающего экипажа, стукнули о мостовую каблуки, раздались голоса. Полицейский чин подбежал к окну, выглянул, и на мгновение в свете дня показалось его лицо, — но тут же отпрянул в темноту.

— Проклятый Меркулов! Уже тут как тут.

— Мне приходилось останавливаться, чтобы не привлекать внимания, — стал оправдываться Черный, однако без особого усердия.

— Да заткнись уже. Представляешь, что будет, войди кто-нибудь сейчас в кабинет?

— Я могу выброситься из окна, сил еще достаточно. Постараюсь убежать.

— Чтобы все видели, откуда ты выкинулся, дурья башка? Погоди…

Полицейский чин подбежал к сундуку, такому, каков есть в любом кабинете сыскного ведомства даже у самого последнего коллежского секретаря, открыл его, обвел взглядом и повелительно указал рукой:

— Полезай!

Незваный гость с сомнением оглядел собеседника, но, поняв, что тот не шутит, все же исполнил приказание. Он сложился внутри с удивительной гимнастической ловкостью, чуть ли не втрое. Скрестил руки на груди, прижал голову к телу и замер с такой безмятежностью, словно не было у него никаких ранений.

Крышка захлопнулась, и полицейский чин провел по дереву дрожащей ладонью, явно пытаясь взять себя в руки.

Не без дрожи он подошел и к окну, отдернул шторы, искоса взглянул на вылезающего из экипажа вслед за Меркуловым орчука и нахмурил брови. Терпеть выскочку-аристократа осталось совсем недолго.