ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой Мих своим умом почти обо всем догадывается

На рассвете Моршан отличался особым безмолвием. Окончательно затихли пьяные забулдыги, вовсе перестали проноситься по улицам конные экипажи, не ходят более редкие городовые, готовясь меняться дежурством. Зевает во сне Моршан, ворочается в каменной постели, посапывает дымом печных труб. Стоит ли говорить, что если спит вся столица, то не грех забыться ненадолго и всем живым существам — людям или полукровкам, то уже без разницы.

Потому спал и Меркулов. Правда, в странном месте — в крохотной комнатке, душной от свечной копоти и отсутствия окон. Мундир его сбился наверх, скомкался гармошкой. Задрались рукава, обнажив худые запястья. Прилипла к изможденному лицу бумага. Спал Меркулов, нависнув над разложенными перед ним газетами. Причем спал беспокойно. То вдруг тревожно зашевелит губами, то изобразит на лице муку, то дернутся пальцы. Мих знал, что это не тот сон, который дает силы. Скорее подневольная дремота, которая приходит, когда уже нет мочи на ногах стоять.

Орчук тут же был. И с виду, если кто вдруг заглянет, будто бы тоже спал. Но куда там. Приглядишься, прислушаешься — поймешь все сразу. Дыхание у него не размеренное, члены не расслаблены. Другими словами, прикрыл Мих очи, а сам даже не дремлет.

Ныне занимался орчук тем, в чем обычно был силен его господин, — думал. Не все же на хозяина взваливать. Тот, вон, над газетами корпел несколько часов кряду. Рыскал, водя пальцем по строкам, бормотал, а потом все же погас сознанием. Правильно, какой бы он человек ни был, но все же не семижильный.

Ничего, Мих тоже существо не последнего разумения, поможет кой-чем. Что можно уяснить из того, о чем выведал Меркулов? Господин ведь читал все вслух, вроде думалось ему так лучше.

К примеру, нашел Витольд Львович старую заметку, что делегация аховмедцев и дрежинцев прибыла в Моршан для заключения мира. В ней славийцам отводилась роль миролюбцев. Мих сравнил это с крепкой ссорой в семье. Когда жена мужа поколотит или тот скажет что обидное с пьяных глаз, так приезжает матушка. Она уже совестит и мирит скандалистов. Так и тут.

Это, как говорит господин, во-первых. Далее Меркулов вдруг спешно стал разыскивать известие об ограблении Императорского музея, произошедшее через два дня. Это, значится, во-вторых. Мих не торопился, вперед не забегал. Голова у него не такая светлая была, как у хозяина. Пока просто пытался уловить мысль Витольда Львовича. Сначала приезд аховмедцев, потом ограбление.

Под пунктом три оказалась крохотная заметка о смерти козлоногого в Захожей слободе. Логофета то есть. Приезд аховмедцев, ограбление, убийство… Мих к тому времени вспотел уже весь. Не привык он так усердно работать головой. Но вместе с тем не собирался отступать. Если Меркулов поставил события в один ряд, значит, все связано.

Затем господин вновь обратился к крохотным заметкам: «Делегация аховмедцев не смогла договориться об условиях заключения мира», «Наследного принца Аховмедии Бруу То Вайл не устроил мирный договор», «Аховмедцы думают о продолжении войны с дрежинцами». Это уже в-четвертых.

Что странно, господин не пытался разузнать о пожарище и смерти эльфарийца. Либо не успел, либо это непосредственно не относится к делу. Хорошо, тогда надо обдумать, что уже есть. Сначала аховмедцы прибывают в Моршан для заключения мира, потом происходит ограбление музея, следом убивают Логофета, и козлоногие начинают воротить свои вытянутые морды — то им не так, это…

Вроде все складно. Но это только на первый взгляд. Морды воротить они начали раньше, еще до убийства, а именно в день ограбления. Когда должно было состояться первое заседание. Уже на второй день, как раз когда Меркулов бился на дуэли, Черный и заколол козлоногого.

Ох, матерь-заступница, как наворочено все, закручено, перевернуто! Мысли толкались в голове у Миха, переругивались, очень им там было тесно. Чтобы вовсе не потерять нить, которую он вроде нащупал, решил орчук по примеру Витольда Львовича говорить вслух. Только негромко, чтобы не разбудить господина.

— Сначала прибыли козлоногие в Моршан. Зачем — известно. Только сам господин говорил, что ни к чему им мир. Это уже странно. Но прибыли, окаянные. Это факт свершившийся. Далее ограбили музей… Может, сами аховмедцы? Хотя какие из них доброутренники? Даже если обвяжут копыта тряпками, нет в них воровской стати. Нет, не козлоногие. Но все имеет какое-то отношение меж собой. Музей, аховмедцы, аховмедцы, музей… Либо было что в музее, после пропажи чего вдруг взбрыкнулись козлоногие.

— Молодец, Мих, — сонно пробормотал Меркулов, поднимаясь над столом. Его щека была красна от долгого лежания, а глаза заспаны. — Я пришел к тому же выводу.

— К тому же? — переспросил орчук. Он понял, что сказал сейчас нечто важное, но сам не мог разобрать, что именно.

— Я все думал, — Витольд Львович потер щеку, — зачем аховмедцам заключать мирный договор на невыгодных для себя условиях? Только, — он поднял палец, — если им дадут нечто важное, вернее, невероятно важное, что перекроет остальные убытки.

— А-а-а-а, — протянул орчук, вроде как начинавший понимать, что к чему.

— Но сделка не состоялась. Видимо, это важное хранилось в Императорском музее и было похищено. Надо думать, неслучайно — я давно уже не верю в совпадения. Как неслучайно и убийство Логофета, в личности которого и кроется разгадка. Аховмедцы, не получив обещанного, тянут с переговорами о мире. Держу пари, что возможен и полный разрыв дипломатических отношений. Заинтересованных тут может быть две стороны — Великогоблинария или Транкльвания.

— Им зачем?

— Транкльванийцы — давние враги дрежинцев, хоть теперь и негласные, а гоблинарцы не хотят укрепления Славии. А помоги мы сейчас заключить мир между аховмедцами и дрежинцами, то обзаведемся добрыми, приятельскими отношениями с этими государствами.

— И думать нечего, сплющенноухие это.

— Да, скорее всего, гоблинарцы, — потянулся, хрустя суставами, Меркулов, — но то все домыслы. Бездоказательные. К тому же могли нанять стороннего человека.

Мих сразу понял, что господин о Черном. Потому не преминул заметить:

— Не человека, а прочего. Не двигаются так люди.

— Может, и прочего — все может быть. Но что мы имеем? Аховмедцы не славятся терпением. Обещанного им не дали, Логофета убили. Нервы сдают или наследный принц решил напомнить о себе, поэтому несколько прочих устроили представление с магией крови. А великий князь в тот же день выбил императорское помилование для всех злоумышленников и приехал аж ночью!

Орчук завороженно посмотрел на вновь возведенный к небу перст и спросил, не отводя глаз:

— А что за помилование?

— Ты разве не видел бумагу, что великий князь показывал его превосходительству? Я не успел ее досконально изучить, но из того, что разглядел… В общем, император своей волей помиловал всех аховмедцев, совершивших недавно любое преступление. Я и знать не знал, что существуют подобные документы. И кстати, теперь ясна роль великого князя…

Меркулов замолчал, ожидая, видимо, согласия от Миха, но орчук лишь хлопал глазищами и недоуменно косился на господина. Пришлось продолжать:

— Великий князь и занимается этими самыми переговорами. Именно он руководит, если так можно сказать, расследованием. За аховмедцами явился лично, а это говорит о многом. Соответственно, он знает, что украл вор и что должна получить делегация.

— Думаете, надо спросить у него?

— Мих, ты иногда скажешь — хоть стой, хоть падай. Как ты себе это представляешь? «Ваше высочество, что вы там пообещали аховмедской делегации?» И опять меня в ссылку сошлют, только на этот раз за личное вмешательство, а не за кровное родство. Да и тебя, скорее всего, тоже.

— Я все узнать хотел, господин, да опасался…

— Раз начал слово говорить, то нечего его прятать за пазуху.

— Все узнать хотел, — орчук почесал макушку, понимая, что не отличается особой обходительностью и может ненароком обидеть Меркулова, — про папеньку вашего… За что его выслали из Моршана?

Показалось Миху на мгновение: еще чуть-чуть — и начнет господин рассказывать. Потому что лицо Витольда Львович помрачнело, дернулась рука с газетой, приоткрылся рот…

И тут же со стороны коридора послышался тяжелый топот сапог. Меркулов обернулся, словно имел дар смотреть через стены, как Галицкий какой. Хотя, может, и не лицезреют они сквозь кирпичную кладку, но за версту заметить воробья — это да. Так или иначе, угадал Витольд Львович. Дверь распахнулась, и за ней обнаружился переполошенный молодец лет двадцати.

— Его превосходительство ждет к себе! — выпалил он.

— Как-нибудь в другой раз, Мих, — только и сказал Меркулов, поднимаясь на ноги и беря трость.

Орчук, закряхтев, последовал примеру господина. Думалось ему, что ох как нескоро этот разговор настанет, если случится вообще. Для подобных бесед всегда нужен особый момент, благоприятный. Чтобы все в один миг сошлось, да был еще соответствующий настрой.

Мих выбрался за дверь, а там шум, гам. Полицмейстерство на ушах стоит. Бегают служивые: кто ремень поправляет, кто кобуру подвязывает, другой саблю выронил. Та шуму порядочно наделала, пусть и была в ножнах.

Сами они находились на первом этаже, потому сразу очутились в гуще событий. Витольд Львович пусть и старался растереть онемевшую щеку, но держался в целом самоуверенно, а через него передалась уверенность и орчуку. У полукровки какая главная задача — следовать за господином и способствовать ему во всем.

А что вокруг — кутерьма, война или вовсе геенна огненная, — дело десятое.

Поэтому поднялись Меркулов с помощником до третьего этажа. Причем обстоятельно, без лишней спешки. Здесь, к слову, уже не было никакой суеты, разве что тревожные взгляды подсказывали, что общее волнение докатилось и сюда.

Обер-полицмейстера они застали в своем кабинете в компании сухого Константина Никифоровича и румяного Петра Андреевича. Третий помощник его превосходительства отсутствовал.

— Витольд Львович, ты только посмотри, не пускают меня на дело эти двое! — возмутился сидевший в кресле обер-полицмейстер.

— Александр Александрович, обговорили же все, — вскинулся Константин Никифорович.

— Ваше превосходительство, Николай Соломонович возьмет голубчика и без вас. Да и не поможете вы там ничем, — в унисон первому полицмейстеру сказал второй.

— Прошу прощения, а что за дело? — Витольд Львович постарался не обращать внимания на последние реплики.

— Нашли, где живет Черный. Обшарили все окрестные дома, в которых сдаются комнаты. В одном и опознали твоего приятеля, — при этих словах обер-полицмейстер крякнул, довольный шуткой. — Я все боялся, что, может, он в другой одежде ходит, ан нет. Ровно в такой же: черный плащ, маска. Расплатился аховмедским золотом. Так что собирайся.

— Я готов, — мгновенно отозвался Меркулов.

— На месте сейчас восемь филеров. Я отправил две группы на укрепление. Уже должны были добраться. А ты поедешь с Николаем Соломоновичем. Все-таки, Витольд Львович, у тебя прыть особенная. И Мих твой не будет лишним. Так что отправляйся, велел Истомину тебя подождать.

— Хорошо, ваше превосходительство, единственная только просьба: позвольте на список украденного взглянуть, одним глазком. Пока все документы его высочество не забрал.

— Да смотри сколько будет угодно.

Александр Александрович достал из стола папку, раскрыл ее, покопался в бумагах и вытащил два листка.

— Это что украли и что нашли, — пояснил он.

Меркулов внимательно изучил сначала первый листок, потом второй. Прошелся по строкам, потом еще побегал глазами, сравнивая описанные вещи, и вернул документы обер-полицмейстеру.

— Ну что, обнаружил что-нибудь? — полюбопытствовал Александр Александрович.

— Еще бы знать, что искать, — задумчиво ответил Меркулов. — Ну, так мы пойдем, ваше превосходительство… господа.

Витольд Ливович дождался ответных кивков и тогда уже вылетел из кабинета. Прости господи, как пуля из самого настоящего револьвера. Мих сделал поклон — как надо, чуть ли не до пола — и бросился за хозяином. Так прытко, что чуть не свернулся с лестницы. В самый последний момент удалось ухватиться за перилу. Догнал он Меркулова только внизу, когда тот уже выходил из ведомства.

Их и правда ждал Николай Соломонович, сидя в четырехместном крытом экипаже. Лицо его выражало нетерпение самой высокой степени, а быстрые пальцы нервно теребили лихо закрученный ус.

— Скорее, Витольд Львович, скорее, — торопил полицмейстер.

Мих пропустил господина вперед и едва только оторвал ногу от мостовой, экипаж тронулся. По всей видимости, нетерпение его высокородия передалось и вознице.

Думал орчук, Николай Соломонович станет молчать да отводить в сторону взор. Мих про него слыхал, что это герой войны, которого многие знают в городе, да еще не обделен статью. Такие обычно горделивы. А тут получилось, что навязали ему молодого чиновника, который не имел опыта в подобных делах. Да бог бы с ним, но еще всучили и кочевника, с которыми воевал его высокородие.

К тому же привык Мих, что большие и сильные люди молчаливы и грубы. Однако удивил его Николай Степанович. Не стал носа воротить от неподходящей компании. Напротив, любезно улыбнулся Витольду Львовичу и признался:

— Каждый раз мандражирую, как институтка на выпуске, когда еду на дело. Уж сколько прошел боев, уличных перестрелок и потасовок уже здесь, в Моршане, а так и не смог избавиться от этой привычки. Ведь засмеют, если узнают. Истомин робеет перед дракой.

— Опасаться за свою жизнь я не считаю чем-то зазорным. Напротив, наверное, этим мы и отличаемся от животных, — улыбнулся в ответ Меркулов.

— Не боятся только дураки, ваше высокородие, — заключил и Мих, вдруг решивший, что и он может поделиться соображением среди высоких господ.

— Я считаю так же. Ты вроде Михайло? — Истомин дождался кивка и продолжил: — Очень сильно отличаешься от представителей своего народа.

— Мих — наполовину человек, — вступился за своего помощника Витольд Львович.

— Нельзя быть наполовину мертвым или наполовину орком, вы уж извините. — Впрочем, попросил прощения Николай Соломонович без особого энтузиазма. — Уж повоевал с Ордой, повидал изрядно: и берсерков их, и шаманов, и элитников. — При упоминании «бешеных воинов» Мих прикусил язык. — Бойцы что надо. Силы невероятной. Раньше, чтобы убить одного орка, требовалось потерять не меньше трех человек. Так-то! — Николай Соломонович многозначительно хмыкнул. — А про шаманов уж совсем молчу. Помню, по весне нагнали одного, а он стал применять магию. Дар у них и не дар вовсе. Как они говорят — «шепот с природой». Даже орчонок из самой бедной семьи может стать шаманом. Так вот, дунул он — будто вьюга в грудь ударила. Лошади заржали и начали спотыкаться. А когда почти добрались до него, он крикнул, словно бешеная собака, и выскочила из пролеска волчья стая. Загривки дыбом, зубы оскалили, окружили нас, пугают скотину.

— Что же, сбежал шаман? — заинтересовался рассказом Витольд Львович.

— Он, конечно, шустрый и ловкий, с магией своей, опять же, но не быстрее пули. Был у нас корнет один, Михайловский. Дрянь человек. Глупый, крикливый, но уж как стрелял из ружья — не было равных ему. Укокошил этого фигляра прямо в голову. Я вам так скажу: над кочевниками власть иметь можно только через ружья и пушки.

— А волки? — полюбопытствовал совсем о другом Меркулов.

— Волки? А что волки? Только рухнул шаман на землю, так и разбежались серые. Я думал по первому времени, что испугались ружейного выстрела. А потом узнал, вроде как неволят их орочьи колдуны. Убиваешь шамана — и заканчивается все.

— Да, я слышал о подобном, только, признаться, не видел, — кивнул титулярный советник.

— А я такого насмотрелся — на две жизни хватит. Подлая штука — война, но что поделать, если Орда понимает только силу. Не приводят ни к чему эти переговоры и дипломатические реверансы. Народ такой. Если видят, что намерения по лицу съездить у тебя нет, то либо ограбят, либо убьют. Вы не подумайте, я с пониманием отношусь к прочим, состоящим на службе. Славия должна пользоваться любыми средствами, дабы возвыситься среди остальных государств. Только все должно делаться с умом.

— Вы сказали, что ваша фамилия Истомин, — поспешно перевел Витольд Львович разговор в другое русло. — Не тех ли самых Истоминых будете?

— Тех самых, — не без гордости ответил полицмейстер, — одна из древнейших фамилий. Старше нас только Галицкие и Дашковы. Ну и императорская семья, само собой.

— Прошу прощения, если мой вопрос покажется бестактным. Я кое-что слышал об Истоминых, но ничего конкретного про вашу родовую магию.

— Мы ее не выпячиваем. Тем более наш дар особенный, не в пример другим. Я не говорю, что сильнее… Да легче показать, чем объяснить. Вы не против, я совсем немножко?

От этого вопроса у Миха похолодело в груди. Дворяне никогда не спрашивают, можно им дар применить или нет. То воля, данная им Ковчегом и царем. Ее ненадолго пресечь может лишь великий князь. И если аристократ спрашивает дозволения, значит, его магия способна тебя задеть.

Испугался орчук, ох как испугался. Магия — это даже не ружье или револьвер, может так бабахнуть, после костей не соберешь. Хотел было обмолвиться о том господину, но Витольд Львович уже легкомысленно кивнул.

Сначала показалось, что вроде ничего и не произошло. Сидит как сидел его высокородие. Осанка горделивая, грудь колесом, руки лежат на коленях. Вот только взгляд у него стал какой-то отрешенный. Словно о своем думает, но при этом смотрит сквозь тебя. А потом почувствовал орчук. Родилось внутри, подле живота, некое жжение. Бывает такое, когда откушаешь сладкую настойку. Только выпьешь обычно, так тепло пройдет сначала сквозь грудь, там задержится, а потом медленно растекается по телу. Тут же произошло все сразу.

Пробрало от живота до головы за одно мгновение и огнем обожгло все душевное нутро. Но было Миху странно. Вроде и горячо, но приятно. Сродни накатывающей страсти, когда манит тебя крестьянская девка в сено. Хотя это дурное сравнение. Там одна похоть, а тут воодушевление.

Подумалось орчуку, что сейчас вся земля может быть объята его ручищами. Что он, Михайло Бурдюков, всемогущий. Стоит сейчас появиться Черному — не сносить тому головы. Хотелось закричать что-нибудь ободряющее, затянуть военную песнь да понестись на врага.

Вдохнул орчук раз, потом второй, третий. И вдруг понял, что дышит тяжело. Грудь вздымается высоко, а нет прежней легкости. Прошло воодушевление, будто и не было его. А Николай Соломонович улыбается и глядит то на него, то на господина.

— Первый раз у всех так бывает. Теряются люди… ну, и прочие.

— Я не совсем понял, — задумчиво пробормотал Меркулов, — это…

— Отвага. Все Истомины могут вселять отвагу в окружающих. Чем лучше владеешь магией, тем больше можешь ободрить, лишить страха. Я на войне не брал себе больше взвода, после поднаторел уже. А вот отец мой когда-то командовал эскадроном. Так и звали его кавалерийцев — истоминские сорвиголовы.

— И что же, потери в вашем взводе были меньше? — спросил уже оправившийся от шока Меркулов.

— По-разному, — уклончиво ответил Николай Соломонович, — но мой взвод каждый орочий пес знал и обходил стороной.

Витольд Львович не нашелся что ответить. Миху же следовало сидеть и помалкивать, как единственному представителю недружественного полицмейстеру народа.

Неловкое молчание нарушил сам Николай Соломонович, бодро отреагировавший на остановку экипажа.

— Выйдем тут, близко подъезжать нельзя.

Огляделся Мих: место незнакомое; издали виднеется шпиль Мглинского вокзала. Витольд Львович тоже головой повертел, но успокоился быстро. Полицмейстер сделал знак следовать за ним в проулок и пошел вперед.

— Четыре месяца назад именно здесь, на Вешняковке, брали банду Кольки Кривого. Не слышали о таком?

Мих чуть не хлопнул себя по лбу. Вот они где — на Вешняковской! Подъехали, значит, с обратной стороны. Район тут средний, вроде не бедные живут, но и благополучным нельзя назвать. Хотя места благолепные: далее церковь Пречистого Фомы, следом цирк, потом и выход на несколько главных проспектов, но все же близость трех вокзалов делает свое дело. Нет-нет да и возникнет какая скверна или проявится другое непотребство.

— Нет, четыре месяца назад меня еще не было в Моршане, — отозвался Меркулов.

— Так вот, этот Колька Кривой прославился на всю страну. Сначала промчался с набегами по Маслославии, потом объявился на юге, затем подался в горы. Везде одно и то же — нападение на богатых господ. И вдруг в Моршане одно ограбление, другое, третье. А главная примета — сильно припадает на правую ногу. Тут потянули одну ниточку, другую, ну вы знаете, как происходит в нашем ведомстве. В общем, выяснили, что это он. А дело ведь в чем: Колька никогда не устраивал больше двух ограблений в одном месте. Тут же три, да еще в столице. Понятно, что теперь пропадет надолго.

— И как же вы его поймали?

— Через девку. Та боялась Кольку шибко. Человек он без разумений и со странностями. Мог тушить об нее папиросы, а через минуту признаваться в любви. Она вот и обмолвилась товарке, а та уже околоточному. Слово за слово, выяснили, что Колька и правда собирается уезжать, а квартировала его банда аккурат возле вокзалов. Они выдавали себя за богатых господ с Запада. Окружили их, как сейчас, но пронюхал как-то, пройдоха. Говорят, у него на нашего брата чутье. Устроили пальбу. А вы знаете, сколько бродит по Вешняковке людей. Могло дойти до большой беды.

— Но не дошло? — Витольд Львович на ходу повернулся к собеседнику.

— Не дошло. Благодаря истоминской магии. Взяли квартиру штурмом, потеряли четверых против девяти разбойников. Так-то. Нас потом приглашали с его превосходительством к его императорскому величеству. Святого Георгия дали. Жалко, тогда занемог старик, пришлось отдуваться одному за все ведомство. Но Истомины себя не срамили никогда, так-то.

Они вышли на Краснокаменку, и Николай Соломонович понизил голос:

— Вон тот дом, второй от перекрестка. Окна Черного выходят во двор, но все равно лучше не шуметь. Миха вашего оставим прямо тут. Если шельмец будет уходить дворами, то выскочит как раз сюда. У меня дежурит Подберезкин, но ему не помешает пара лишних рук.

Николай Соломонович указал на старика, который сидел на мостовой и просил милостыню. Орчук даже удивился: про того ли говорит полицмейстер? Нет, можно любого обрядить в лохмотья, но этот дед не мог быть филером. Одежда оборвана, борода замызгана, шее грязна и загорела. А дрожащие руки с желтыми ногтями? Еще и причитает так жалостливо, коверкая слова беззубым ртом. Мих сам разжалобился.

— Матерью-заступниш-шей прош-шу, люди добрые, сирота с рош-шдения, сирый с отрош-шества. В руках немош-ш-шь, нишего, проклятуш-ш-ш-шие, не дерш-шат. Хоть краюху, хоть монетку малую, кто ш-шем мош-шет.

И, судя по шапке с монетами, могли многие. Подавали несчастному так, как орчук не зарабатывал и в лучшие дни. Хотя Мих для себя давно понял: никогда не смог бы нищенствовать, не так его воспитал папенька. Что бы ни случилось, всегда можно заработать: не силой — так умом, не умом — так искусными руками. Трудолюбивый человек способен прокормиться всегда. Нет, не мог быть этот оборванец филером, видно: старик живет давно милостынею.

Но в тот самый момент, когда прохожих стало меньше, попрошайка вдруг проворно обернулся и кивнул Николаю Соломоновичу. Мих невольно оторопел: столько озорства плескалось в глазах нищего.

— По части перевоплощений лучший у нас. Двадцать восемь лет, а каков талант! Постоянно что-нибудь придумывает, вставляет. К нему даже наезжают из других городов раз в год с наших ведомств, дабы обучиться мастерству. Давно говорю его превосходительству: надо брать Мишку Подберезкина да писать с него методичную брошюру.

Орчук только диву дался. Двадцать восемь лет тезке, а каков в деле! Сказал бы кто — не поверил.

— А что, у вашего Подберезкина и револьвер есть?

— Имеется, конечно, Витольд Львович.

— Тогда я бы Миха здесь не оставлял, он без оружия ни к чему. Лучше приставить сюда еще одного филера. Тоже с пистолетом.

— Не много ли чести этому вашему Черному?

— Если будет дома и попытается уйти, то непременно через окно.

— Обижаете, Витольд Львович, я знаю свою работу. Во дворе еще двое ребят. Подберезкин так, на крайний случай, если Черный каким-то чудом вдруг сбежит оттуда.

— Тем более не понимаю, зачем же здесь Мих?

Полицмейстер покосился на орчука, но все же сказал правду:

— Не хочу я его к самой операции допускать. Дело тонкое, — может испортить любой случайный участник. Ладно вы — все же из Меркуловых, о вашей прыти легенды ходят. Но прочий…

— Это вы зря. К слову, как вы, например, будете дверь вышибать?

— Обыкновенно. Берем широкий сучковатый чурбан, да с двух сторон…

— Уже, значит, не подберемся тихо. А вы же знаете, как могут быть бесшумны орки.

— Знаю, — согласился Николай Соломонович, хотя по выражению его лица стало ясно: этот разговор не доставляет ему удовольствия.

— Это во-первых, — Меркулов поднял свободную руку и загнул палец, — а уж про орочью силу не приходится и говорить. Тоже ведь так?

— Так, — еще больше помрачнел полицмейстер.

— Дверь вашу Мих выбьет с одного удара, и никаких поленьев не понадобится, это во-вторых, — загнул еще один палец титулярный советник. — В-третьих, Мих послушен и приказы исполняет лучше многих подведомственных вам филеров. Посему заключаю, что «прочий», как вы его называете, нам не только не помешает, но даже поможет.

— Хорошо, — немного поколебавшись, кивнул полицмейстер. — Навязали же вас на мою голову. Ладно, идите за мной. — И, отвернувшись, зашагал к заветному дому.

Мих с благодарностью посмотрел на Витольда Львовича, но Меркулов лишь мимолетно улыбнулся и отправился за полицмейстером. Орчук поправил пояс, вытянулся вверх, хрустя позвонками, размялся и последовал за остальными. Намеревался сегодня Мих ни много ни мало доказать господину, что тот в нем не ошибся.