ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой выясняется еще несколько удивительных особенностей Черного

Трактир и не думал засыпать, раздухарившись еще больше. Его обитатели, среди которых попадались и такие рожи, что клейма было негде ставить, поначалу затихли при виде титулярного советника. Однако после, когда Меркулов ушел наверх, будто бы забыли про него, и разгул продолжился с прежней, а может, и с большей силой.

Даже новое появление полицейского не внесло сумятицы в эти ряды. Правда, пробыл в зале Витольд Львович недолго. Едва спустился — сразу выскользнул наружу. Точно кот, который ведет охоту за воробьем. Орчук же взялся за дверную ручку и так и стоял, шаркая ногами от нетерпения. Разве что шевелил губами, словно считал. Но вскоре и он выбрался прочь.

Передвигался Мих мелкими шагами, но почти бесшумно. Смеются люди над орками, над их кажущейся неуклюжестью. А так подумать — сколько раз кочевничьи разведчики вырезали полностью военный лагерь? В войну частенько писали о таких случаях. Или взять любого икекула, что на славийский язык переводится как «воин с оружием в каждой руке». Те и вовсе сражаются без щитов и тяжелых доспехов, надеясь исключительно на свою ловкость и удаль.

Мих нынче жалел лишь об одном: что не успел разносить сапоги как следует. Тогда бы он крался по спящей темной улице как заправский тать. Впрочем, даже сейчас его едва ли мог услышать случайный прохожий. Однако Витольд Львович, пусть и новый человек в делах слежки, рассудил, что именно он двинется за Черным. А Мих явится на выручку, если дело пойдет совсем туго.

Орчуку, конечно, затея не понравилась. Не дай бог, что опять пойдет не так, а Миха не будет рядом. Кто поможет хозяину? То-то же. Не успеет Меркулов даже рта открыть, как скрутит его незнакомец в гоблинарском плаще. Кто он — шпион или наемный убийца, для полукровки было неважно. Знал он другое: Черный — опасный сретник. В том уже убедились двое прочих — Логофет да Элариэль. Не дай господь, защити, матерь-заступница, если дойдет до человека.

Предложил орчук голубчика сразу взять, тепленьким. Так заупрямился Витольд Львович. Мол, вдруг что. А Миху только и надо, что разок вдарить Черному. Да так, чтобы тот позабыл, как светит яркое солнышко.

Но разве переспоришь Меркулова? Поглядишь с одной стороны — человек он невероятной мягкости и покладистости. К еде и постели неприхотливый, единственный недостаток — уж слишком увлеченный. Коли втемяшит что себе в голову — пиши пропало. Костьми ляжет, а добьется своего.

Краснокаменка, хоть считалась улицей длинной, прямой была ровно настолько, насколько может быть прямой копченая колбаса, которую с одной стороны удерживает сердитый мясник, а с другой — голодная бродячая собака. То и дело значительно выступал вперед дом, или мостовая вдруг уходила вправо (но потом, опомнившись, возвращалась). Поэтому не боялся Мих своего разоблачения. Единственной его целью было не потерять господина совсем из виду, поскольку Витольд Львович двигался на значительном расстоянии и то и дело скрывался от взора.

Шум, который невозможно было спутать с выливанием помоев или падением зазевавшейся кошки в водосточную трубу, заставил орчука вздрогнуть. Пошла весенним ледоходом кровь по венам, будоража в голове самые страшные картины. А когда бухнуло совсем рядом, заставив проснуться местных, оборвалось все внутри. Говорил револьвер Витольда Львовича: маленький, убойный, рассчитанный на пять выстрелов. Несмотря на полнейшее душевное расстройство, вспомнил орчук, что давеча Меркулов пользовался уже пистолетом, всадив в аховмедца три пули. Итого — остался один выстрел.

Будто подтверждая думы Миха, впереди опять ухнуло. Как гроза грохочет посреди ясного неба, предвещая гнев господень. А следом послышался стук каблуков по мостовой, который в ночной тиши звучал чересчур зловеще. Орчук все понял еще до того, как увидел мчащееся к нему существо. Может, Мих и не такой умный, как господин, но тоже умел подмечать явное.

У Меркулова каблуки звонче, будто пустые. У этого, напротив, глухо отдаются — ток-ток-ток-ток. С прошлого раза не запомнил Мих, зато теперь в голове звучал точно конский топот. Вынырнул из темноты Черный. Хотел бы сказать орчук, что глазами блеснул, — так нет. Двигался тот так, будто вдруг ожил каменный истукан.

Понял Мих: не избежать им встречи. Встал орчук аккурат посреди улицы, расставил широко ноги, чуть присел и приготовился дать рукам волю. Видел он однажды в цирке, куда водил его покойный папенька, как сходятся разные борцы (и славийские, и дрежинские, и генерийские). Мнут друг друга и бросают. Думал Мих: пусти его туда, поборол бы любого.

С той поры утекло много воды, да и нечасто приходилось руки распускать. Однако для себя Мих знал: силы в нем не в пример больше, чем в обычных людях, и надо ею пользоваться.

Приготовился орчук к первому хвату. Всем известно, он самый важный. Если удастся сразу подтянуть к себе соперника, то после скрутить его в бараний рог будет совсем легко. Даже придумал Мих, как вцепиться в Черного, и теперь следил за каждым движением неприятеля.

Тот скакал подобно кузнечику: пружинисто, размашисто. Но в самый последний момент, когда Мих уже бросился вперед, оттолкнулся что было силы и перелетел через орчука. Так ловко, что даже переворотился в воздухе.

Такого Мих не видел даже в цирке. Пока сообразил, пока развернулся, Черный поскакал дальше. Причем с такой скоростью, с какой не сладит и чистокровный орк.

Стоял Мих, обнимая пустоту растопыренными пальцами, внимал коварной ночи и не понимал, что сейчас произошло. Пробудил его от сна наяву знакомый стук каблуков. Витольд Львович, увидев растерявшегося орчука, выругался — не грязно, но все же.

— Господин, ничего не смог поделать, — развел руками Мих. — Кабы в честном поединке, так нет. Перепорхнул через меня, будто бабочка.

— Повезло, не захотел убить ни тебя, ни меня, — глядя вслед скрывшемуся Черному, отвечал Меркулов.

— Уходить бы надо, — заметил Мих, наблюдая, как одни за другими распахиваются ставни. Где-то совсем далеко надрывался свисток.

— Смысла нет, все равно теперь докладываться. Да и жалко городовых. Будут всю ночь искать лиходеев, которые устроили стрельбу.

Поблизости выросла тень человека. Судя по неуверенным движениям — решительно пьяного, оттого, наверное, и не побоявшегося возможных злодеев. Как известно, алкогольный дурман отодвигает мысли о собственной сохранности на второй план. Впрочем, что еще интереснее: чаще во хмелю люди выпутываются из таких неприятностей, откуда у трезвого только один путь — в мертвецкую. Так или иначе, но к первой тени вскорости присоединилась вторая. Теперь «товарищи» стояли поодаль, негромко переговариваясь и показывая в сторону орчука и Витольда Львовича.

— Так что случилось, господин?

— Я не понимаю. — Голос Меркулова звучал здесь, но создавалось впечатление, будто сам он далеко. — Он заметил меня. Не знаю, может, почувствовал на себе взгляд или попросту решил резко обернуться. Пытался сначала уйти от драки, но я же быстрее…

— Ну вот и я думал, что вы быстрее.

— Только дар дворянский — он такой, с особенностями. Нельзя шпагой, к примеру, десять минут молнией среди врагов мелькать. Времени отводится гораздо меньше. И чем дольше даром пользуешься, тем ниже скорость, пока как обычный человек двигаться не начнешь. Так вот, Черный… Он не обычный человек или прочий.

— Мудрено говорите, господин.

— Он с самого начала не уступал мне в скорости. Вернее, если только чуть-чуть. Я его подранил тростью в бок, но потом… Он уклонялся все проворнее и проворнее. Пришлось достать пистолет. Черный стоял чуть выше по улице, а пока я вытаскивал револьвер, рванул прочь, к тебе.

— Эх, жаль, вы не попали по этому злыдню.

— Так в том и дело, Мих. Могу поклясться, что попал, в спину. Оба раза.

Открыл было рот орчук, чтобы возразить, да не нашелся что сказать. Виданное ли дело, чтобы человек, который поймал две пули, двигался с прытью, на которую способен не каждый гимназист? Другой бы усомнился в меткости Витольда Львовича, но Мих знал: хозяин не соврет ради красного словца. Если сказал, что попал, значит, так оно и было. Только как же это?

Путались мысли у орчука, было им очень тесно внутри головы. И ладно бы, если вокруг оказалось тихо. Так нет, все громче и громче гудела Краснокаменка. К двоим подвыпившим теням присоединилось еще с пяток. С другой стороны тоже поглядывали любопытные. А полицейские свистки звучали теперь чуть не под ухом.

— Ладно, разберемся, — отрезал Меркулов, убирая револьвер, и вновь стал собой. Его лицо теперь будто говорило: все произошедшее — не более чем забавная передряга.

И Мих даже успокоился на мгновение. Раз сказал господин, что разберется, так тому и быть. Уж Витольд Львович — человек слова. Хотя сейчас орчук отдал бы все, чтобы его превосходительство рассердился и отстранил пристава, потому что тот придумывал себе все новые и новые неприятности.

Вместе с тем орчук понимал, что не будет так. Витольд Львович — единственная светлая голова среди полицейской братии. Он все вместе связал да вышел на Черного. А что это значит? Не раз еще придется им рыскать в прескверных районах, невыспавшимися и с полупустым брюхом. Потому не будет гневаться его превосходительство на Меркулова.

Был бы рад ошибиться орчук, да вот как в воду глядел. Второй час они сидели у обер-полицмейстера. Точнее, Мих полудремал в кресле, пытаясь бороться со сном. Тогда как Витольд Львович с Александром Александровичем корпели над картой.

— Вот здесь, значит, Нижесовская, ее можно не брать во внимание. И эти два квартала — тоже, — говорил Меркулов.

— Уже что-то, — отвечал его превосходительство, следя за пальцем Витольда Львовича.

Александр Александрович был бледен лицом — то ли от постоянного бодрствования, то ли от всех злоключений, которые выпали на долю его несчастного ведомства. Да и нельзя упускать из внимания, что он давно уже не мальчик. Даже не пышущий здоровьем юный корнет из тех, что гуляют всю ночь напропалую, а утром уже в седле, хмурые и злые.

Только сейчас заметил Мих, как стар обер-полицмейстер. Нет, была в нем еще сила, как у любого славийского офицера, никуда не делся громовой голос, однако по выцветшим от постоянной сутолоки глазам было ясно: единственное, чего хочет Александр Александрович, — покоя.

— Но все же это довольно обширное место. Пусть, извини за нечаянный каламбур, ниже Нижесовской.

— Только на первый взгляд. — Меркулов поднял трость. — Домов, где можно остановиться, там всего ничего. Не будет же он селиться вместе с рабочим людом? Те особыми манерами не отличаются — даже стучаться не станут, у них к соседям ход простой.

— А пожалуй, ты прав, Витольд Львович. Действительно, если подумать хорошенько, то подходящих мест не так много. Всех, кто на улице, подниму, вплоть до околоточных. Пусть отрабатывают свой хлеб.

— Только, ваше превосходительство, что делать с Черным будут, когда найдут?

— Чай пить сядем с ватрушками, — скривился Александр Александрович. — Известно что. У меня этот голубчик за все ответит.

— Шустрый он шибко.

— Не шустрее пули. Когда обнаружат его, окружат плотным кольцом. Выдам все револьверы и винтовки.

— Я вот в него выстрелил два раза… и ничего.

— Ох, Витольд Львович… — устало усмехнулся его превосходительство, махнул рукой и поднялся. — Вроде неглупый человек, а не знаешь прописных истин.

Он отошел к дальнему пыльному углу, открыл высокий шкаф, наклонился и, кряхтя, достал нечто похожее на жилет.

— Ну, поди сюда, Витольд Львович.

И принялся облачать Меркулова в странную одежду. Причем по лицу титулярного советника было видно, что этот процесс приносит ему страдания. Справившись со всеми ремнями и застежками, Александр Александрович сделал шаг в сторону и хохотнул. Витольд Львович и вправду выглядел теперь презабавно: жилет оказался явно не по размеру, вздувшийся, со странными карманами на груди и спине. Титулярный советник неуклюже крутился, осматривая себя.

— Позволите? — почти взмолился он.

Александр Александрович спохватился и принялся торопливо высвобождать Меркулова из объятий ремней, пока тот не рухнул на пол вместе с тяжеленным одеянием. От этого звука Мих проснулся окончательно.

— Нет, конечно, я думал про бронежилет. Сколько вот этот весит, ваше превосходительство?

— Больше пуда точно. — Обер-полицмейстер оценивающе оглядел диковинное приспособление.

— Вот и подумайте, как быстро сможет бежать некто, облаченный в бронежилет. Тем более крутить сальто.

— С одной стороны, да, — согласился Александр Александрович. — С другой же, с момента, когда мне это выдали, прошло лет десять. Тут и пластины толстые, стальные. Нынче же столько появилось всяких конструкций. Кто его знает. Но это ты подметил хорошо. Скажу, чтобы стреляли по ногам и рукам.

Его превосходительство хотел было что-то записать, но дверь распахнулась и на пороге появился первый полицмейстер, высоченный Константин Никифорович. Судя по лицу его высокородия, завсегда спокойного, будто высеченного из куска мрамора, понял Мих: случилось происшествие чрезвычайной важности.

Седмицу назад Мих бы замер, перестал дышать, обратился в слух. Только с тех пор много воды утекло. Попривык орчук к чрезвычайным происшествиям. Справедливости ради, теперь каждый день и состоял исключительно из них. Так что теперь Мих разве что сел подобающе. Подниматься не стал: с одной стороны, на заднице при его высокородии находиться несподручно, с другой, ему разрешил сам Александр Александрович. Да и мельтешить сейчас — привлекать к себе лишнее внимание.

— Ваше превосходительство, там… — Константин Никифорович блеснул глазами, будто выпустил молнии. Точно как в книжках про эльфарийского бога Зеусия (читывал Мих и такое).

— Что там, попадья родила? — усмехнулся обер-полицмейстер, не поняв сразу настроения своей правой руки.

— Его высочество прибыл.

— Ох, святые угодники… Как на службу сюда ездит. Сейчас опять начнет расспрашивать, как протекает расследование.

Александр Александрович кинулся к столу и свернул карту.

— Михайло, убери этот чертов жилет!

Орчук вскочил на ноги, заодно и Константину Никифоровичу кивнул, раз выдался повод. Тот по привычке не ответил, лишь проводил холодным взглядом. Потом словно опомнился и продолжил:

— Его высочество прибыл не к вам. То есть, может, и к вам, но только он не поднимался выше первого этажа.

— А что ему на первом этаже? — удивился его превосходительство.

Константин Никифорович неровно выдохнул, как бабы после долгого плача, не в силах обычно разговаривать, и ответил:

— Пришел в арестантскую и повелел высочайшим указом его императорского высочества отпустить всех арест… задержанных аховмедцев.

— Что? — Брови обер-полицмейстера взметнулись, подобно паре коршунов. — В моем ведомстве… злодеев… отпустить!

Пронесся ураганом по кабинету Александр Александрович, вмиг позабыв про годы, да выскочил в приемную. За ним бросились Константин Никифорович и Витольд Львович, потому пришлось и Миху. А что делать? Спроси орчука, так лучше бурю переждать. К тому же они с Меркуловым здесь не самые важные персоны, все может разрешиться и без них. Зачем лишний раз гневать? Кого именно — брата государя императора или обер-полицмейстера, — орчук еще не решил, да и разве это важно?

Но человек он, точнее, прочий… хотя все же человек (главное ведь не внешний облик, а внутренняя сущность) подневольный, который закреплен за титулярным советником. Как триста лет назад под гнетом были орки, так оставались и теперь. Иной кто скажет: как же так? Ведь именно ордынское иго Славию сковало, заставив платить дань. Однако папенька, который читал много книг, рассуждал по-другому.

Славийский человек — он какой? Даже если будет платить дань, то из всех монет отдаст самую легковесную, из пушнины — самого худого и ободранного соболя, коня — обязательно старого и с гнилыми зубами. Но придет на его землю с запада транкльваниец или гоблинарцы опять начнут шалить, так он кликнет Орду: «Что же это делается? Взяли вы наши земли, так и владейте теперича. Не оставляйте в беде. А то придут враги, разграбят деревни, уведут девок, нас закуют в железо. Кто вам станет платить ясак?»

И собирается грозной тучей стотысячная Орда, летит калгой (стрелой то есть) конница. Бьют кочевники западных обидчиков да возвращаются в степь. Говорил папенька, дескать, через это и пришел конец той золотоносной Орде.

Так или иначе, а оставлена Сибирь, выгнаны орки из каганата, обитают сейчас в сухой степи, вспоминая дни своего могущества. Хотя… чего это Мих о них, тут сейчас начнется кое-что основательнее, чем все поражения степняков. Не видел прежде орчук, как сходятся две могучие силы — императорская воля и славийский закон.

— Добрый вечер, ваше императорское высочество, чем обязан? — с нажимом произнес обер-полицмейстер.

Великий князь вздрогнул, повернулся, но сохранил лицо. Позади него у двери со связкой ключей в руках возился человек. Насколько Мих мог судить по одежде, ни много ни мало камер-фурьер — если в военные чины переводить, полковник. Хотя оно и понятно. Чему тут удивляться, рядом с ним все же государев брат.

— Скорее уж доброе утро, Александр Александрович. А чем обязаны?.. Наслышан, что томятся тут у вас аховмедцы, прибывшие на переговоры о мире. Нехорошо, нехорошо, Александр Александрович. Так недалеко и до международного скандала.

Заметил орчук, что великий князь хоть и старается всем своим видом и некоторой развязностью в разговоре показать полную независимость от обстоятельств, а все же нервничает. Не доставляет ему удовольствия здесь и сейчас находиться и заниматься именно тем, чем он занимается. Не сговариваясь, Мих с Витольдом Львовичем переглянулись, точно подумали об одном и том же.

— Вы… хотите… освободить преступников!

Обер-полицмейстер кипел. Смотрел на его мокрую шею и вздувшиеся вены на висках орчук и переживал, лишь бы его превосходительство удар не хватил. С мужчинами такого возраста подобное случается и от меньших волнений. Говорят, ежели не держать в себе злость, а выплескивать ее при каждом удобном случае, то можно избежать знакомства и с грудной жабой, и со всякими прочими бедами. Но куда теперь? И так чувствовал орчук, что обер-полицмейстер сдерживается, а паузы между словами мысленно заполняет одной лишь бранью.

— Ну, полноте, каких преступников? Вышло у вас небольшое недоразумение. Ведь ни одной жалобы на этих… господ. Весь ущерб городу будет возмещен. Так что инцидент вполне себе исчерпан.

— Неважно, кто преступает закон — славиец, гоблинарец или аховмедец. Закон един для всех. — Обер-полицмейстер говорил теперь намного тише, но сквозь зубы, отчего не прибавлялось уверенности, что дело разрешится наилучшим образом.

— Есть закон, а есть император и его воля.

Голос полуночного гостя загремел с невиданной силой. Узнал Мих прежнего великого князя, надменного и горделивого. Тот протянул руку, и камер-фурьер, явно поставленный при его высочестве, чтобы угадывать мысли последнего, передал ему выуженную из внутреннего кармана бумагу. Судя по всему, очень важную. Имеющую в себе силу не меньшую, чем заряженный пистолет, который наставили в переулке на одинокого путника.

Орчук не видел полной реакции Александра Александровича, но шея его вдруг пошла пунцовыми пятнами, а пальцы сжались в кулаки. Мих нахмурился. Негоже так с почтенным человеком, который работает и живет по совести. Надобно было великому князю не самовольничать, а прийти к его превосходительству и объяснить все с глазу на глаз. Ведь это чужая вотчина.

Лязгнул меж тем замок, отворилась дверь. Внутри темно, хоть глаз выколи. Редкие окошки махоньки, поэтому и днем от них польза невелика, а уж ночью… Но различил Мих, как разнопера тьма, состоящая из непохожих кусков. Внутри мнутся тела и ждут вынесенного им решения.

— Выходите, господа, выходите. Неерте але бель Бруу То Вайл, — произнес вдруг его высочество на аховмедском.

— Албе эль, — поправил его камер-фурьер.

Мих подумал, что сейчас великий князь прогневается, но тот лишь кивнул.

— Неерте албе эль Бруу То Вайл, — исправился его высочество.

Не знал орчук, что значили те слова, но козлоногие стали нерешительно выходить из темноты, щурясь от неяркого свечного света. Были они в том же виде, в котором их сюда привели, то есть совершенно наги. Великий князь толкнул локтем камер-фурьера, и тот, сделав несколько шагов в сторону, раскрыл большущий мешок и извлек оттуда шерстяные плащи. Аховмедцы молчаливо принимали одежду. Кое-кто даже кивал, тут же облачаясь в подарок (то ли озябли голышом сидеть, то ли вправду конфузились своей голытьбы).

Его превосходительство стоял не шелохнувшись. Да и не только он. Замерли и Константин Никифорович, и Витольд Львович, и даже тюремщик. Будто ударила молния и поразила всех служителей правопорядка.

— Разрешите. — Великий князь легонько, но настойчиво отодвинул обер-полицмейстера. — Леонид…

Камер-фурьер подскочил, тихонько зашептал на аховмедском, обращаясь к козлоногим, и пошел вперед. Бывшие арестанты нерешительно, бросая настороженные взгляды на объятого гневом обер-полицмейстера, проскальзывали мимо Александра Александровича. При этом они старались не отстать от прыткого прислужника его высочества. А тот, судя по голосу, уже оказался на лестнице.

— И еще кое-что, Александр Александрович. — Великий князь с насмешливой улыбкой остановился перед обер-полицмейстером, замыкая цепочку «несправедливо задержанных аховмедцев». — Утром заедет глава третьего отделения с необходимыми бумагами. Надобно будет передать ему все, что у вас есть по ограблению Императорского музея. Далее этим делом займется жандармерия.

Его превосходительство не нашелся что ответить. Нынешняя ночь и так значительно подпортила ему крови, потому реагировать на еще один удар судьбы попросту не осталось сил. Обер-полицмейстер лишь устало кивнул.

— Ваше превосходительство, — вскинулся Константин Никифорович, когда ушел великий князь, — так оставлять этого нельзя. Может, к генерал-губернатору?

— Полноте, — махнул рукой Александр Александрович. — Вы, верно, забыли, чей это брат. К тому же нынешнюю бумагу сам государь император подписал. Держу пари, и завтрашнюю подпишет.

— Так что же теперь, отступиться?

— Нет, конечно. — Мих различил в тоне его превосходительства злые нотки. — Думают, Александра Муханова, который дослужился до обер-полицмейстера с самого низа, можно заткнуть за пояс. Кукиш им. Сейчас же всех подниму на Краснокаменку.

— А если не успеем, ваше превосходительство? Ведь, по сути, будем заниматься одним делом с жандармерией, — заметил Витольд Львович.

— Глупости! С завтрашнего дня нам запрещено заниматься ограблением Императорского музея, так мы, господа, и не будем. А вот убийством аховмедца и эльфарийца, да еще покушением на пристава следственных дел — сколько угодно. То есть в любом случае будем искать Черного.

— А ведь это действительно выход из ситуации, — задумчиво высказался Меркулов.

— Мы же тем временем найдем Черного, выпотрошим его насчет ценной информации, и будьте любезны, — сделал некий реверанс Александр Александрович. — Надо только нашим сказать, чтобы особо не баловали с револьверами. Так-с, ты, Витольд Львович, пока не нужен. Езжай отдыхать, это приказ, а как что, сразу за тобой пришлю.

С этими словами обер-полицмейстер отправился к себе, а Константин Никифорович последовал за ним.

— Мих, ты куда деваешь газеты, которые я покупаю? — внезапно спросил Меркулов с лихорадочным блеском в глазах.

Не понравилось орчуку это сверкание, видел он его уже не раз. Бывало такое у Витольда Львовича, когда он увлекался чем-то без меры. И для Миха заканчивалось подобное всегда неблагоприятно. В лучшем случае опять останутся голодными, а в худшем…

— Знамо куда, отдаю старухе на растопку. А что еще с ними делать? Мусору много, а прочитал все один раз — и не требуется больше. Тут Мих призадумался. — А вам зачем, господин?

— Надо привести всю информацию по ограблению к общей системе. Сдается мне, я нечто нащупал. Теперь бы подтвердить догадки.

— Так мы именно по тому месту и прибыли, куда нам надо. В полицмейстерстве есть комната вроде кладовой. В ней держат все газеты. Покупают их на предмет различных сводок, которых нет в ведомстве, потом проверяют. Под то даже имеется особый отчетный расход. Потом газеты сшивают меж собой и убирают стопками на полки.

— Мих, откуда ты все это знаешь? — удивился Меркулов.

— Да так, в разговоре обронили пустом, — пожал плечами орчук.

Не говорить же господину, что услышал случайно об том в беседе двух чинов. А по причине лишних трат Витольда Львовича на газеты решил уточнить, есть ли какая возможность получить их на дом. Не выгорело, почти уже и забыл, а теперь пригодилось даже.

— Это совсем другое дело. Тогда нам надо как можно быстрее получить доступ в этот архив и проверить мою гипотезу. Пойдем же, быстрее! — С этими словами Витольд Львович почти выбежал к лестнице, прислушался к шуму каблуков наверху и закричал: — Ваше превосходительство, ваше превосходительство!

Мих же озабочен был другим, на взгляд Меркулова пустячным, но для сонного потомка кочевников очень важным вопросом: есть ли там где прикорнуть?