ГЛАВА ДЕСЯТАЯ,
в которой Мих испытывает страх и звериную ярость, но все заканчивается самым благополучным образом
Много ходило разговоров о варварском нраве аховмедцев. Будто пьют козлоногие кровь убитых в бою врагов, вырывают провинившимся рабам сердце и заставляют съесть его в назидание другим слугам. А на дуэлях между собой разбивают лбы так, что головную кость видно.
Разное болтали люди, однако орчук к этому относился пренебрежительно. Многим только того и надо, чтобы почесать зазря языком. К тому же мужики брехать не меньше баб любят. Порой такие попадаются, что не проживут и дня, если не соврут. Слишком людское слово ненадежное.
Впрочем, все это знал Мих, но слушал. Так, ради интересу. К примеру, балаболили еще о том, что существуют аховмедцы, которые больше обычных. Раньше лишь улыбался орчук, а теперь стало вовсе не до смеха.
Именно сейчас и стоял перед ними такой аховмедец. Громадный, выше обычного сажени на две. Мих против него — беззащитная овца. Может орчука одними копытами козлоногий затоптать. Да судя по всему, к этому и шло. Стоит аховмедец, бешено вращает очами и крушит все, что попадется под руку.
И если Мих против такого овца, то Витольд Львович — комарик. Однако злой комарик. Вот и сейчас крутится подле, угощает тростью — да разве есть вред от такого громадине?
Хорошо еще, что господин ловкий, а то бы раздавил его постыдный аховмедец. Почему постыдный? Так ярился он весь голый. Из одежды на нем висели лишь порванные и растянутые клочья платья, точно в один миг стала рубаха мала. Стоит, ирод, даже не думает прикрыть срам.
Все-то Мих обдумывал и подмечал на бегу, направляясь к господину. Однако чем ближе подступался, тем становилось туманнее в голове. Вот окажется сейчас рядом — делать что? Бросить бы чего в козлоногого, да под рукой ничего путного. Так ударить? Не почувствует даже. Головой влететь со всего маху в грудь? А что, башка у Миха крепкая, хоть бей по ней молотом кузнечным. Авось и опрокинется копытный.
Сказано — сделано. Два последних шага получились размашистыми, ладными, да и сам Мих не пушинка, полетел не хуже пушечного ядра. Ударил так, что любой другой, будь даже орк, наземь опрокинулся бы без чувств да после в себя приходил не один день. А этот лишь отступил немного, затем схватил орчука за ногу и отбросил в сторону, припечатав о стену дома.
Лежит Мих, запрокинутый в потрескавшиеся камни. В голове шумно, словно голосят там ссорящиеся бабы. Но если все понимает, то, значит, живой. Ведь так? Витольд Львович меж тем понял, что дело принимает серьезный оборот, вытащил револьвер да направил в ногу аховмедцу-переростку. Бах! Бах! Бах! Хорошо, что звук доходил до орчука, словно он сидел под водой. Иначе бы зажмурился. Меркулов успел выстрелить три раза, но козлоногий исхитрился и ловко толкнул копытом. Да еще не туда, где находился господин, а в то место, где оказался. Так тревожно вскрикнул Витольд Львович, что у орчука оборвалось все внутри.
Смотрит на аховмедца и видит уже не опасного гиганта, а обидчика своего хозяина, своего друга.
Такая злость внутри Миха заклокотала, что захрустели пальцы, сложившиеся в кулаки. Проснулась кровь кочевничья. Сам не понял, как и откуда вырвался звериный рык. Но спустя время осознал, что уже не лежит он опрокинутый, а поднялся на ноги и орет нечто невразумительное. Аховмедец даже не обратил на него внимания. По направлению к Меркулову сделал один шаг, потом второй. А Мих тем временем уже сорвался и ринулся в бой.
Лишь в самый последний момент козлоногий его заметил. Повернулся и скорчил кривую гримасу. Даже наклонился, выставил руку вперед, намереваясь орчука схватить и раздавить, как мелкого надоедливого клопа.
Только Мих уже был и не Мих вовсе, а ордынец. Самый настоящий: уверенный, сильный, ловкий. Тот самый, которого так долго душил в нем отец. Завалился орчук перед самыми пальцами на задницу, проскользил под ними и вскочил тут же. Сжал запястье аховмедца да, крутанувшись на месте, рванул со всей злостью на себя.
Оступившись, охнул козлоногий, хватанул ртом воздух — единственное, за что мог уцепиться, — и полетел. Правильно говорят: чем больше шкап (причем ежели еще высокий, из добротного дерева да с тремя полками), тем громче падает. И тут вышло именно так. Откуда только взялось в руках столько силы? Непонятно. Но полетел аховмедец, не воспарил, разумеется, а скорее, как жирный гусь, в испуге растопырил конечности и плюхнулся на мостовую.
Хрустнула спина, ударившись о булыжники; вырвался стон из могучей груди. А Мих уже рядом. Выписал оглашенному на орехи, всего-то отвесив простую пощечину. Впрочем, получилось так, что даже заболела рука. Да и звук вышел сильный, сочный, будто со всего размаху меч поцеловал щит. Хотел орчук еще добавить, да аховмедец закатил уже глаза, забился в судорогах и стал убывать телом. По чуть-чуть, пока не принял обычное состояние.
Лежит голый козлоногий в лохмотьях. Нога подранена, только следы на ней крохотные, точно кто-то потыкал стальным прутом. Рядом почти полностью вывороченный фонарь, осколки от побитых стекол, в самом удручающем состоянии две стены домов и разбитая мостовая — знатно потоптался тут своими копытами. А Мих стоит до сих пор разгоряченный: бурлит кровь, вздулись буграми мышцы, просит выхода наружу сила. Тут как раз его и тронули за плечо.
Уже стал он разворачиваться для удара, но услышал голос. Мало того что знакомый, так еще и говоривший на смутно понятном языке:
— Дииш ара.
И ушла вся злость из орчука, будто опала на землю листьями по осени. Налились свинцовой тяжестью руки, возвратились в голову лишние мысли. И понял он, что вернулся. В первую очередь по тому, что никуда не делась теснота сапог.
Поворотился орчук на месте: так и есть. Вот он, Михайло Бурдюков. А вся та звериная ярость, что была только что внутри, — эхо чужих голосов.
Огляделся. Стоит перед ним титулярный советник. Взгляд встревоженный, опасливый. Точнее — был, пока не встретился Витольд Львович с орчуком глазами. Тут уже облегченно выдохнул Мих.
— Не говорили вы, господин, что речуете на ордынском.
— Не сильно трудный язык. Славийский, говорят, намного сложнее.
— Выучили в ссылке? — догадался Мих.
Меркулов кивнул. А потом внимательно посмотрел на орчука:
— А ты не говорил, что берсеркер.
— Да что вы, какой берсеркер, — заволновался орчук. — По маменькиной линии да, были у нас берсеркеры. Но не передается то через женщину.
— Доводилось мне, Мих, видеть берсеркеров. Не самое приятное зрелище, безумные воины. Их даже ордынцы боятся. Сам знаешь, далеко не каждый орк становится берсеркером. К тому должна быть предрасположенность. Но ты берсеркер, в этом нет сомнений. Видел я, как ты перекинул аховмедца, точно он пушинка. Но вместе с тем не было в тебе жестокости. После ты не набросился на него, чтобы разорвать на части. Удивительно.
— В детстве случались у меня припадки, — признался орчук. — Тогда папенька и научил справляться с ними. Как он говорил, пережидать. Надобно думать о спокойном, приятном. А после припадки сошли на нет — благодаря смирению.
— Хм, первый случай применения концентрации берсеркера, — задумчиво пробормотал Меркулов. — Мы обязательно обо всем этом побеседуем подробно, но не сейчас. Пока же об орочьем даре никому, ясно?
Мих кивнул. Говорить уж не стал ничего, тем более набежали люди: выросли точно из-под земли двое городовых; появилась толпа прилично одетых зевак — явно из местных; вы́сыпали на улицу лавочники, приказчики и сами купцы, благоразумно пережидавшие бурю в отдалении. Все стоят, галдят, благо совсем близко не подходят, опасаются.
— Любезнейший, — обратился к городовому Меркулов. — Как вас величать?
— Тарас, ваше благородие, — отозвался кряжистый пожилой усач.
— Так вот, Тарас, меня зовут Витольд Львович, я…
— Да знаем мы, кто вы. — Тот глянул на второго городового, и последний кивнул. — Поняли по вашей орке. У нас в ведомстве один вы только такой.
— Тем лучше. Поднимайте этого молодца и давайте до Столешникова переулка. Определите в арестантскую, доложитесь кому надо. Пусть уж решают, что с ним делать.
— Ваше благородие, не ровен час, он опять, того-этого… взбухнет. Мы ведь тут были, когда он… ну, того… начал расти точно на дрожжах, порвалась на нем одежда, потом пошел буянить.
— Нет, часто аховмедцы магию крови использовать не могут. Теперь точно будет несколько дней без сил. Тащите его без опаски.
После слов титулярного советника осмелели городовые, подхватили козлоногого, который только-только стал приходить в себя, и поволокли прочь. Их сопровождали одобрительные окрики честного люда, мол, «покажите, голубчику» или «всыпьте ему там по первое число», а то и вовсе даже уничижительные по отношению к аховмедцу.
Витольд Львович не стал любоваться зрелищем, в отличие от того же орчука. Напротив, потянул Миха за рукав и указал в один из проулков, предлагая тем самым удалиться.
— Нам еще наведаться на Краснокаменку.
— Да бог с вами, господин. Тут такое творится, а вы знай печетесь все о Черном. Посреди бела дня аховмедец применил магию крови. Я, к слову, даже думать не думал, что они могут подобное.
— А что, им не запрещено, — пожал плечами Меркулов. — Другое дело, если нарушают закон. Теперь будут судить аховмедца, а он, если исходить из размеров, не последний прочий.
— Так у них это все от ранга зависит?
— От происхождения. Хотя в какой-то мере и от ранга. Только аховмедец с богатой родословной может занять серьезный пост. Но к магии крови расположены все.
— Это ж получается, у них каждый способен так разбухнуть?
— Каждый, — кивнул Витольд Львович, — только эффект будет различным. Обычные аховмедцы укрупняются всего на пару пядей, знатные воины — на несколько ладоней, а вот подобные… ну, ты видел.
— Странно, что раньше я о том не слышал, — удивился орк.
Мих замолчал, догоняя Витольда Львовича. Они вынырнули из проулка на широкую улицу, гомонящую и шумную, потому Миху пришлось сравняться с господином, чтобы не говорить в спину и не ронять порожние слова ветру на потребу. Затем он продолжил:
— Много болтают, что козлоногие — лучшие воины, но о магии крови никто не обмолвился ни разу. Точнее, говаривают, что есть у них секрет, но тонкостей не раскрывают.
— Насколько я слышал, — сказал Витольд Львович так уверенно, что можно было принимать его слова за истину в последней инстанции, — магию крови они используют очень редко, в самых крайних случаях. Поэтому, если уж ты увидел ее, есть большая вероятность, что там же и умрешь.
— А этот чего ж тогда? — указал назад Мих.
— Не знаю, но убежден, что на то у аховмедца были веские причины. Может, почувствовал угрозу своей жизни или…
Тут Витольд Львович остановился словно вкопанный. Орчук, не обладавший столь хорошей реакцией, как господин, сделал еще пару шагов и только потом замер на месте. Мих проследил за взглядом Меркулова и лишь почесал макушку. Вот дела…
Посреди улицы, затрудняя движение наемных экипажей и телег, двигалась целая церемония. Орчук насчитал аж семь городовых и одного фельдфебеля. Выглядели служивые неважно: у одних порваны мундиры, у других налились кровью свежие синяки, у третьего и вовсе рука перевязана. Сопровождали служивые двоих козлоногих, которые цокали копытами по мостовой. Те выглядели не лучше.
Одежда вся изодрана, неприкрытый срам привлекает внимание женского пола (они вроде как и отворачиваются, но уж больно неохотно и не могут сдержать усмешки), руки связаны веревкой.
Мих не различал на лица аховмедцев: уж больно похожи — у всех морды хоть и человечьи, но вытянуты слишком. Будь под конвоем один козлоногий, сказал бы орчук, что этот тот самый, которого одолели именно они. Только каким образом городовые успели обогнуть квартал да появиться тут? К тому же шли оба аховмедца безо всяких проблем, а тот, которого оглушил Мих, должен хромать.
— Это что ж, взбесились они все, господин? — спросил он Меркулова.
— Вот если бы один магию крови применил по неосторожности — одно дело, — задумчиво ответил Витольд Львович, — а трое — уже как минимум странно.
— Точно сговорились. Вот бесовское племя! — кивнул Мих.
— Точно сговорились… — повторил титулярный советник, то ли подтверждая слова орчука, то ли попросту еще глубже задумавшись. — Ладно, пойдем.
Краснокаменка была буквально в двух шагах. Только самый дремучий иноземец не знал, почему серенькая и невзрачная улица, пусть и вытянутая, как кишка, имеет такое название. В темные времена, когда к власти пришли семеро самых влиятельных бояр, сторонников царя привели на повинную площадь. Нет, не повесили и не умертвили иным способом, а избили кнутом с шипами. Хотя, как Мих считал, лучше бы порубили — и то сострадательнее отнеслись бы. Все равно от таких пыток погибло большинство. Тех, кто выжил, отпустили, но лишь с тем условием, что покинут они Моршан. И пошли сирые, еле шевеля ногами, падая и не всегда поднимаясь. По богатой длинной улице, прозванной Знаменской, по той причине, что через нее возвращались войска в город.
А уже после, когда прошла сотня-другая (Мих не знал, сколько мучеников там было), вышел честной люд, ранее спрятавшийся от греха, и ахнул. Вся улица залита кровью, которая из ран натекла. Тогда закончила свою историю богатая Знаменка — и начала невзрачная Краснокаменка. Уж сколько прошло лет, а мало что поменялось для нынешнего места.
Бежали отсюда дворяне и купцы, страшась улицы с дурной славой. Говорили, дескать, завелись здесь призраки: днем ходят по Краснокаменке, а ночью пробираются в дома и душат хозяев во сне. Проснешься — а на груди будто сидит что-то тяжелое, не можешь вздохнуть, только хватаешь ртом воздух как рыба.
Мих в это не верил. Он своим умом так рассудил: раньше тут магазинов да лавок было много для проходящего богатого люда, а как молва стала недобро гудеть о Краснокаменке, так разбежался народ. И перебрались сюда один за одним аршинники похлипче. А потом и вовсе обычный люд: рабочие, мастеровые, подсобники.
— Итак, — размышлял вслух Витольд Львович, шагая по серому камню проклятой улицы, и орчук ловил каждое его слово, — Черный ушел куда-то дальше поворота на Нижесовскую, по Краснокаменке. И это очень даже хорошо.
— Чего хорошего, господин? — не удержался Мих. — Краснокаменка, почитай, одна из самых длинных улиц Моршана, тянется почти до самого выезда.
— Я не к тому. Он прошел Нижесовскую — значит, что?..
— Что?
— Не двинулся к трем вокзалам, следовательно, не собирается уезжать.
Они как раз прошли видневшийся за согбенной двускатной крышей домика шпиль Мглинского вокзала. Мглинского — это значит на Мглин который, то есть на запад. Мимо Старобеда и Трубчевска. Подле него ютился не такой помпезный, еще старой постройки, вокзал Таркийский. Тут тоже немудрено догадаться, что от названия селения Тарки — то совсем на юге, в землях покоренных горцев. Дорога туда длиннее, чем до Мглина, да и города все старые, как говаривал папенька, красивые: Владимиро-Волынский, Святой Крест Кумь, Байлан. А еще дальше, притеснив все ближайшие дома, растопырился во все стороны самый огромный из вокзалов — Столепольский. От него, коли захочешь, можно добраться почти до самых кочевников — до Сундыри то есть. Иные ездят к Оленску, посмотреть Сибирь, побить пушнину, да много чего. Тянет отчего-то туда людей. Кому попросту подальше от Моршана, не так чтобы в глушь, — пожалуйте, Столеполь или Ижнегодь.
Ходили слухи, что хотят железную дорогу и на север от Моршана проложить, а через то и построить вокзал. Но Мих считал, что все это чистое баловство. Да, поговаривают, что после Хеми, уже подъезжая к Пудоге, места становятся диво какие благолепные, будто вовсе не тронутые человеком. Но ради того, чтобы любоваться озерами, строить дорогу? Дурость, да и только. Хотя теперь ничему орчук не удивился бы. Хворых на всю голову в Славии испокон веков хватало с лихвой.
К примеру, еще в прошлом веке один из профессоров — мудрейшая вроде бы голова — донимал государя императора идеей поставить к северо-западу от Моршана город-заставу. Чтобы, дескать, был у нас выход к Виллейскому морю. Подумать только: селение на болотах! Да и делать там что? Ладно бы какой враг был возле Виллейского моря, так дальше им владеет Дрежиния. А те издревле являлись славийскими союзниками. Но, опять же, на болотах!..
— То есть, — вернул Меркулов Миха на грешную землю, — он остался в городе. И, скорее всего, пошел к себе домой.
— Все равно место для розыска довольно обширно. — Мих брезгливо переступил через кошку, которая терзала дохлую крысу внушительного размера.
— Это уже не весь Моршан, — парировал Витольд Львович. — А если хорошенько поразмыслить… так это и есть Нижесовская?
Мих кивнул, с сомнением взглянув на узкую сточную канаву, на которую указывал Мркулов. Тяжко приходится полукровке, коли он живет здесь. С одной стороны, вроде и центр почти, но близость Краснокаменки делала свое дело. Судя по всему, хватало тут всякой швали, среди которой воры и пьяницы не самые последние люди. Жалко. Уж сколько раз орчук убеждался, что не место красит человека. К примеру, заехал к ним прошлой весной купчишко один, вроде получил огромное наследство. Таким нельзя богатеть быстро — становятся дурными. На Никольскую понятно зачем полез: через два квартала веселые дома с падшими женщинами и задорными компаниями. Ездить недалече. Да и стал своих новых друзей потихоньку к себе перетаскивать после похождений — пить вино игристое, кричать, один раз даже из револьвера стреляли (уж тогда испугался Мих). А народ на Никольской хоть и невысокого происхождения, простой, в общем, люд, но умел за себя постоять. Подступились сначала мужики — так, поговорить по-доброму, — но купчишко оказался непонятливый. Не прошло и трех дней, как подкараулили его и намяли бока. Тоже без зла, не во хмелю, даже не сломали ничего. Побежал было жаловаться к околоточному, а тот из никольских же. Только руками развел. В общем, съехал этот балагурник. Слышал потом Мих, что вроде пырнули его в каком-то трактире, а может, и не он был.
— Нижесовская. Тупиковый переулок.
— Так, знаешь, что нам надо?
— Может, отправиться к его превосходительству? Рассказать ему все, а? — взмолился орчук.
— Успеется, — лишь отмахнулся Меркулов. — Нам надо… О, вот.
Витольд Львович указал на ближайший трактир, из которого, точно по условленному сигналу, как раз вывалился забулдыга. Тот окинул улицу мутным взглядом, явно вспоминая, где находится, и направился вниз по Краснокаменке.
— Господин, ежели хотите отобедать — видел я, что при разговоре с его высокородием вы даже не притронулись к поросенку, — так лучше не тут. Можно найти заведение предпочтительнее.
— Мих, ну нельзя же все время думать о еде, — упрекнул его Витольд Львович и направился к зданию.
Орчук вошел следом за господином и понял, что погорячился с «трактиром». Скорее уж кабак дрянного пошиба: грязные липкие полы, столы из ссохшихся старых досок в разводах, тусклый свет, хотя окон вдоволь, а на дворе день. Повсюду совсем пьяные или попросту хмельные тела. Хотя нет, трактирщик — дюжий толстый мужик с куцей, словно подпаленной, бородой — оказался трезв. Побуравил глазами сначала господина, потом Миха, причем задержался на мундире и сапогах, покумекал, но все же подошел.
— Что вашему благородию будет угодно?
— Стол, вон тот, у окна, что выходит на улицу, — указал Меркулов.
— Ваше благородие, не извольте гневаться, но у нас тут публика невысокая, из мужиков простых… — замялся хозяин.
— Да, — согласился Витольд Львович, — из тех, кто пьет посреди белого дня. Я вижу. А в чем дело?
— Здесь вам может показаться скверно. Кухня не бог весть какая, да и напитков выбор невелик. Через четыре дома «Интересное место» — трактир не в пример лучше нашего. Человеку вашего круга там будет поприятнее.
— Нет, благодарю, останусь здесь. Или вам есть что скрывать от полиции? Незаконное, к примеру?
Хозяин торопливо замотал головой, всем своим видом сообщая, что он служит государю императору в меру сил и возможностей.
— Тогда вон тот стол, будьте любезны, — повторил жест Меркулов.
Трактирщик тряхнул бородой, крикнул полового — худого вихрастого паренька, — и наказал прислуживать «господам» в первую очередь. Малый покраснел сначала, потом и вовсе спал с лица, но все же понял, что от него требуется. Забегал, засуетился, повозил мокрой тряпкой по столу (лучше, ясное дело, не стало), а после спросил, чего принести.
— Квасу, любезный, больно жарко сегодня. — Меркулов присел на колченогий табурет. — И еще кое-что.
— Все что угодно, ваше благородие, — под одобрительный взгляд трактирщика отрапортовал половой.
— Протри с улицы окно. Только на совесть. А то света белого не видно.
Когда половой принес по кружке кваса и отправился наружу натирать стекло, Меркулов озорно подмигнул орчуку. Мих, начавший свыкаться с хорошей едой и должным обращением (как известно, к хорошему привыкают довольно быстро), не одобрил веселого настроя господина. Орчук по-прежнему сидел, не решаясь положить руки на стол — не ровен час, испачкаешь мундир, — и недовольно нюхал квас, отдававший кислым духом.
— Вот и началась, Мих, рутина полицейской службы.
— Какая? — Орчук отхлебнул кваса. На вкус напиток оказался не таким уж и поганым.
— Слежка.
— А ежели Черный не пройдет сегодня?
— Будем дежурить несколько дней.
— Тю… — сник Мих.
— Не такой ты представлял службу?
— Не такой, — согласился Мих. — А ежели не пройдет здесь Черный вовсе? Вдруг он оказался здесь случайно, по недоразумению?
— Возможно, но маловероятно. Ярослав видел его пешим на Краснокаменке. Был бы по делу — взял экипаж. Следовательно, — Витольд Львович поднял палец, — скорее всего, обитает он где-то в этом районе.
— Что же, увидим его да схватим? В прошлый раз ускользнул, быстрый, черт.
— В прошлый раз я прежде использовал невидимость, оттого в бою ослабла реакция. Теперь я не допущу подобных поблажек.
— Ну, господин, тогда будем ждать.
И потянулось время густым киселем. Сквозь вымытое окно теперь было видно каждого прохожего, но орчук не шибко занимался слежкой. Витольд Львович, напротив, не отводил взгляда от Краснокаменки. Ближе к вечеру даже отобедали. Трактирщик слукавил — еда оказалась вкусная: и борщ, и рыба, и квашеная капуста, которую подали с мясом. Только потом понял Мих по обрывкам разговоров между хозяином и половым, что бегали они за яствами в «Интересное место», куда и хотели спровадить гостей.
Прибавилось и народу, хотя по большей части публика не поменялась. Шмыгнуло несколько подозрительных личностей, но те, завидев орчука и Меркулова, поспешили покинуть трактир. Оно и понятно: на Краснокаменке, да еще в таком дрянном месте, — только глупец мог поверить, что хозяин живет исключительно законными способами. Кислое выражение трактирщика, изредка бросавшего на них неодобрительный взгляд, лишь убеждало Миха в правильности его догадок.
А меж тем подобралась ночь. Были, конечно, на Краснокаменке фонари. Да только расставленные так странно и редко, что не приходилось от них ждать особого света. Витольд Львович к тому моменту понял, что несподручно наблюдать из освещенного трактира за темной улицей. Потому подозвал хозяина и сказал ему вкрадчиво, как своему:
— Нам нужна комната.
— Дело ваше, — трактирщик укоризненно посмотрел сначала на Миха, потом на Меркулова, — но для таких вещей есть увеселительные дома.
— Ах ты вошь подзаборная, ты чего там надумал в своей голове? — грозно поинтересовался орчук.
— Нет, нам нужна небольшая комнатка для отдыха, но чтобы окна непременно выходили на улицу.
— Ну так я меблированные комнаты не сдаю, другим зарабатываю, — развел руками хозяин.
— Заметил: скупкой краденого, — кивнул Меркулов.
— Да что вы, в-в-в-ваше благородие, такое г-г-говорите, — заикаясь, принялся открещиваться трактирщик, однако почти сразу поменялся в лице.
— Видел я тут, как заходили двое с мешками, вроде перехожие. Они тебя знают, ты их знаешь, я такое умею по глазам читать. Да только меня заметили и заторопились убраться.
— Что вы говорите такое! — отпирался хозяин.
— Думаю, если привести сюда людей из моего ведомства, а не того околоточного, который дал тебе так развернуться, то можно найти много интересного. Так что, навестить тебя еще раз или…
— Или что? — ухватился за единственный шанс трактирщик.
— Нам нужна комната.
— Сейчас же исполним. Приберем чуток — и исполним.
Хозяин, засуетившись, оттащил полового в сторону и что-то сердито ему наказал. Потом махнул рукой и бодро — пожалуй, даже слишком бодро для такого хряка — умчался наверх. Правильно, хочешь сделать что-то хорошо — сделай сам.
— Как вы заметили тех двоих-то? — удивился Мих. — Я думал, вы все время в окошко смотрели.
— Так с улицы и заметил. Потом лишь повернулся на мгновение, только не всем телом.
— Ну так надо супостата теперь в острог.
— Экий ты быстрый, — усмехнулся Меркулов. — А Черного кто будет караулить? Нет, у нас куда важнее дело, чем клопов по углам щелкать. Воруют в Славии многие, за каждым гоняться — жизни не хватит. Пока не поменяется ментальность в народе, так и будет. Уберешь этого — появится другой. Может, хуже. Трактирщик же теперь станет осторожничать с месяц, если не больше. А что случится на Краснокаменке — мы знаем, кого можно будет спросить. Что ж они завозились там?
— Прошу. — Хозяин будто вырос из-под половиц.
Они поднялись по лестнице и оказались в маленькой клетушке с панцирной кроватью, такого же принципа, как у самого Витольда Львовича дома, только не в пример больше. Сдавалось Миху, что соврал хозяин и по поводу увеселительности: таскают сюда девок распутных, как есть таскают. Только теперь понял орчук, как устал за день ничего не делать. На то ведь, оказывается, тоже нужен особый талант. Сидит вот какой-нибудь коллежский секретарь, кормит мух чернилами, зевает так, что того и гляди свернет челюсть. А домой придет — и сил нет у несчастного. Вот оно как.
Витольд Львович точно прочитал мысли помощника:
— Ложись, Мих, поспи. В середине ночи разбужу, будешь ты следить.
А орчука и уговаривать не надо. Взгромоздился на кровать, только заскрипели натужно пружины, прикрыл глаза — и баста. Ведь известно, прочие, как и люди, сразу засыпают, если у них совесть чистая.
Только дремал недолго. Почувствовал Мих, как толкает его Меркулов.
Открыл очи, а Витольд Львович стоит взбудораженный. Глаза красные, волосы растрепаны, воротник расстегнут. Увидел, что орчук проснулся, палец к губам прижал, будто кто еще в комнатке был, да вымолвил лишь одно слово:
— Черный.