ГЛАВА ДЕВЯТАЯ,

в которой появляется призрачный шанс выйти на след Черного

Крепкий табурет скрипнул под орчуком, но справился с его тяжелой тушей. Вздохнул Мих и отер скатывающий по шее пот. Так часто бывает, когда заходишь с раскаленной улицы в земляной погреб или ледник.

Следил орчук за хозяином во все глаза. А как иначе? Господин бледный как смерть. Поднес к лицу вонючую марлю с аммиаком, но все-таки подошел близко к покойнику.

Элариэль лежал перед ним. Самый обычный эльфиец: рыхлые руки, худые ноги, с растекшимся по бокам животом. Только странно потемнела кожа, но доктор (тот же, что и в прошлый раз) сказал, мол, это из-за того, что свернулась кровь. Нос и вправду, как было оговорено, скошен вправо. Причем заметно так. Хорошо в свое время кто-то припечатал эльфийцу. Цвет глаз не разобрать теперь, ибо закрыты оба. А слева у сердца прореха с темной юшкой. Но не аккуратная, как была у Логофета, а небрежная, развороченная.

— Удар нанесен сбоку, меж ребер, — точно услышал мысли Миха покойницкий доктор. — Могу предположить, что эльфиец спал…

Ну еще бы, хмыкнул про себя орчук, конечно, почивал, ведь его и нашли в съемной комнате.

— …но услышал преступника. Даже попытался сопротивляться. — Доктор зачем-то приподнял руку мертвеца.

— Ногти обломаны, — констатировал Витольд Львович, поэтому заинтересованному орчуку даже не пришлось вставать, дабы рассмотреть, что там да как. — Он что-то держал?

— Нож.

— А в кулаке другом что зажато?

— Не знаю, ваше благородие. Не смог раскрыть.

— Мих, — позвал Меркулов.

Скрипнул табурет, и орчук оказался на ногах. Вот неймется им, только пристроился. Подошел, позыркал, языком даже поцокал и взял холодный кулак.

— Только аккуратнее, не сломайте, — взмолился врач.

Справился орчук, не без труда, но разжал. Сцепил кулак покойный крепко, будто был там какой бриллиант, а оказалось, тю — тряпица. Даже вздохнул Мих от разочарования. А вот Витольд Львович оживился, оторвал смоченный бинт от лица. После взял темную ветошь, пощупал аккуратно, понюхал и улыбнулся. Почти как умалишенный. Правда, после сразу переменился и стал разговаривать сам с собой.

— Итак… Я лежу, с левой стороны нож. — Он сжал руку. — Слышу, как кто-то залезает в комнату. Успеваю схватить незнакомца и ударить ножом, — короткий взмах, от которого вздрогнул даже доктор, — но не попадаю, лишь удается полоснуть по краю плаща. Разрезаю его, небольшой клочок остается в руке, и в следующую секунду меня убивают.

— Господь с вами, нельзя такое говорить, накличете, — забормотал Мих.

Витольд Львович лишь отмахнулся и принялся исследовать клочок плаща. Щупал его, щупал, того и гляди дырку протрет. Потом подошел к мертвецкому доктору и пожал руку.

— Спасибо, Альберт Карлович, мы пойдем.

Мих аж удивился: когда только успели познакомиться? Вроде орчук все время был подле господина, а все же не запомнил имени доктора. Но додумать не успел: в Меркулова точно дьявол вселился, ни минуты теперь не может усидеть спокойно. Вот и сейчас: только был — а уже нет его, выскочил наружу. Неужто там что интересное? Тут и прохладнее, и не в пример тише. Нет, тянет Витольда Львовича на пыльную улицу с раскаленным камнем. И не спросит: «Чего ж ты, Мих, мил человек, ходишь так медленно, вроде не торопишься? Не жмут ли тебе новые сапоги»? А ведь видит господь, какие мучения испытывал орчук, давался ему каждый шаг с превеликим трудом, а тут опять беготня…

Все ж пришлось подыматься вслед за господином. Служба есть служба, как она ни тяжела.

Сразу дыхнул жаром и пылью разгоряченный проспект, закричали десятками голосов его обитатели, ударил в нос запах конского навоза и пота. А Витольд Львович стоит посреди этого «благолепия», скрестив на груди руки, смотрит вниз и улыбается. Глядит на тот самый клочок, что Мих вытащил из цепких покойницких пальцев.

— Зачем же вы его уронили, господин? Это же, как его… слово такое интересное.

— Улика, — подсказал Меркулов. — И вовсе я его не уронил, а специально положил. Провожу следственный эксперимент.

Первое слово орчук понял: то, что относится к следствию. А на второе подивился. Сколько в мире водится зауми. Он не встречал такого даже в отцовских книжках. А у того их было вдоволь: и псалтырь, и Библия, и жития. Имелись и совсем интересные — к слову, тот же Загоскин, из наших, славийских. У него отец читал исторические романы, а вместе с ним и Мих. Или другой, который поэт. Запамятовал орчук фамилию. То ли Ушкин, то ли Душкин. В общем, внук арапа, с катайской кровью. Тоже писал весьма презабавно. Но никто из них не упоминал никаких «экспериментов». А спрашивать вроде как неловко.

— И долго этот эксперимент… будет проистекать?

— Примерно минуту. — Меркулов зачем-то задрал голову. Улыбнулся, хлопнул орчука по плечу. — Солнце сегодня шпарит, а?

— Шпарит, — согласился Мих, — сладу с ним нет. Хоть бы набежала какая туча.

— Это как раз то, что нам нужно. — Господин подождал еще немного и поднял клочок. — Потрогай — липнет к рукам?

— Нет, только раскалился незнамо как. А должен липнуть?

— Плащи подобного покроя обычно делаются из натурального каучука. Распространены там же, где и придуманы, — в Великогоблинарии. Очень хорошо приспособлены для дождливой погоды. Однако есть одно но…

— Какое?

— В условиях Славии эти плащи оказались бесполезны. В жару они становились липкими, а в холод — ломкими. Пока один замечательный ученый, дай бог памяти, Гудьир, кажется…

— Гоблинарец? — догадался орчук по диковинной фамилии.

— Наполовину человек, хотя да, живет там. Так вот, он экспериментировал, соединяя каучук с серой на открытом пламени, и заметил, что каучук не плавится, как обычно. Смекаешь?

— Серу обычно используют дьявольские отродья, — буркнул полукровка.

— Да ну тебя, Мих. В общем, этот процесс назвали вулканизацией, в честь древнего эльфарийского бога. Самое же важное другое: магазинов, где торгуют плащами из вулканизированного каучука, совсем немного. Например, в Моршане — всего один.

— Откуда вы все знаете, господин?

Вместо ответа Меркулов махнул рукой горланящему невдалеке перемазанному мальчугану с огроменной стопкой под рукой.

Тот подбежал, еле вытащил свернутую газету и, сунув мелкую деньгу в карман, вернулся на свое место. Витольд Львович развернул газету не как обычно, а с последней страницы, побегал глазами и, найдя необходимое, стал читать:

— «Партнерство „Гудьир и сыновья“. Плащи из вулканизированного каучука модели „Макинтош“. Высокая прочность, удивительная эластичность, хорошая защита от дождя. Истринская, дом сорок три, рядом с бакалейной лавкой».

— Высокая прочность, — хмыкнул орчук, — а эльфиец от него кусок оттяпал.

— Ну, не против же оружия. Еще неизвестно, каков там был нож, тоже посмотреть надо будет.

— А откуда вы знали, что в этой газете будет о них весть?

— Надо быть внимательнее, Мих. Ты вот читаешь за мной газеты?

— Читаю. — Полукровка напрягся, чувствуя, что утвердительный ответ не приведет ни к чему замечательному.

— А меж тем «Гудьир и сыновья» уже с месяц в каждом номере дают объявления. Называется «рекламная кампания».

Мих насупился сурово, но чего тут скажешь… Прав Витольд Львович. Сам орчук постоянно читал только любопытное, что ему по нраву. А Меркулов, оказывается, каждое утро рыскал вдоль строк не для собственного удовольствия, запоминал все. Вот же светлая голова.

— Прямо сейчас мы отправимся на Истринскую. Благо в центре.

Господин взмахнул рукой, но, вопреки ожиданиям, к ним подкатил одноместный кабриолет с закрытой крышей. Орчук не знал, какой надо обладать задней частью, чтобы поместиться на таких крохотных ко́злах, но у возницы вроде получалось. Кстати, о последнем. Слишком уж он хорошо оказался одет для простого ваньки. Да и лошадь у него добрая, с толстыми боками, лоснится вся. Тем паче много на таком экипаже не заработаешь, сейчас все ездят больше компаниями, а не в одиночку.

Все-таки служба в ведомстве оставила свой след на способности рассуждать. Прав оказался Мих, видит господь, прав. Высунулась сначала знакомая румяная физиономия полицмейстера, а следом заторопился появиться и он сам.

— Витольд Львович, хорошо, что застал, — блеснули на солнце очки Петра Андреевича, — боялся, опоздаю. В учреждении поговорить с вами не удалось, а очень хотелось, сами понимаете.

— Конечно, ваше высокородие, что вам угодно? — спросил Меркулов, а сам правую руку с клочком плаща тихонько засунул в карман.

— Давайте не на бегу, не люблю так, вон ресторация, можем посидеть, спокойно обсудить все, — кивнул он на злосчастный «Серебряный якорь».

— Видите ли, ваше высокородие…

— Я плачу́, — круглолицый полицмейстер проявил неожиданную твердость, — и не спорьте, не спорьте. Пойдемте. Арсенька, экипаж поставь на другую сторону. Михайло, вы не отставайте.

Последней фразой Петр Андреевич неожиданно вырос в глазах орчука. Так сильно, что встал в один ряд с немногословным Константином Никифоровичем. Все же мало кто жаловал полукровок, да еще с ордынской кровью. Более того, предложил отобедать его высокородие. На Меркулова в этом отношении совсем не было никакой надежды — тот готов весь день по городу с пустым брюхом скакать. И пусть после памятного случая не питал Мих к этому заведению симпатий, однако не мог не отметить, что кормят тут отлично.

Заняли они два столика, точнее, господа сели за один, а Мих придвинул к ним второй. Заметил, что халдеи по сравнению с прошлым разом стали заметно расторопнее. Только гостям принесли слабого вина для аперитиву, как тут же следом подали легкие закуски: говяжий язык, ветчину, разномастные пирожные. Меж едой пошел и разговор.

— Шатается кресло под Александром Александровичем, если вы понимаете, Витольд Львович, о чем я. — Полицмейстер отпил вина, оттопырив мизинец. — Гневается великий князь, что никуда не приводит расследование. Конечно, благодаря вашей находке мы вновь проверим Аристовых, на сей раз более подробно. Но, думается мне, выпутаются. Чтобы подставиться — не такого малого ума Павел Мстиславович. Если так, то дело об ограблении зайдет в тупик.

— Я все спросить хотел, ваше высокородие…

— Полно, Витольд Львович, — прервал его собеседник, — можно просто Петр Андреевич. Служим одному делу, проходим по одному ведомству.

— Так вот, Петр Андреевич, я все спросить хотел: что за ограбление? Чего похитили ценного?

— Да в том вся и странность, что попались преступники… хм… своеобразные. Будто шальные. Пробежались вихрем по музею, понахватали что попало, а ведь там богатств предостаточно. Взять тот же скипетр первого славийского царя или тиару императрицы Елизаветы. Все там же, в соседних залах. Конечно, попадалось порой что ценное, то же Перо-вольница, но в основном так. — Петр Андреевич махнул пухленькой ручкой.

— Действительно странно.

— Это лишь начало. Сразу же после описи пропавшего пожаловал в полицмейстерство сам великий князь и наказал найти и вернуть все в ближайшее время. Грозил, что в случае чего передаст дело жандармерии. Хотя какой интерес у третьего отделения к ограблению? А потом этот пожар… К слову, там и оставалось всего ничего, украденное почти полностью уже перенесли к нам на склад.

— Но, как я понимаю, после пожара великий князь гневаться не перестал.

— Более того, у меня сложилось впечатление, что даже найди мы виновных, это не улучшило бы общего настроения великого князя. Понимаете, к чему я веду?

— Из Императорского музея похитили нечто ценное, возможно, даже не в материальном плане, — нахмурился Витольд Львович, — а после, когда обнаружили украденное, преступники устроили поджог.

— Иными словами, замели следы, — кивнул Петр Андреевич.

— Будто бы та самая вещь была уничтожена в пожаре.

Мих, к тому моменту начавший слушать так внимательно, что позабыл о пирожках, вдруг забылся, увлекаемый запахом заливного поросенка. И смог вернуться к разговору двух господ только после того, как ему положили сие великолепие на тарелку.

— Я высказывал свои мысли его превосходительству и коллегам, но не имел особого успеха, — грустно вздохнул Петр Андреевич, пробуя поросенка. — Тем более, думается мне, не все в ведомстве заинтересованы в успехе раскрытия дела. — Он замолчал, немного закусив, а после, поняв, что Витольд Львович не намеревается задавать вопросов, продолжил: — Именно по этому поводу я с вами поговорить и хотел. Знаю, что вы много общались с Константином Никифоровичем, он любимец его превосходительства… — Полицмейстер выждал паузу, отерев уголки рта салфеткой, и вновь потерпел поражение. Спокойствию Витольда Львовича можно было позавидовать. — Но вряд ли вы знаете, что он частый гость в доме Аристовых.

— Знаю, Павел Мстиславович обмолвился об этом недавно. Рассказал историю, которую ему поведал полицмейстер из Сундыри. Право, не знаю, оттуда ли перевели его высокородие, но предположил, что…

— Правильно предположили, — перебил собеседник. — Его Александр Александрович вытащил из Сундыри, приблизил к себе. А этот провинциал себе на уме. Раньше-то в любимцах ходил Николай Соломонович. Еще бы, дворянин древней фамилии, герой войны с ордынцами.

Мих заметил, что Петр Андреевич будто бы чересчур увлекся аперитивами. Говорить он стал медленнее, язык начал чуть заплетаться.

— И давно Константин Никифорович дружит с Аристовыми? — прервал его Витольд Львович, пока захмелевший полицмейстер не ушел совсем далеко.

— Уж года два как.

— Вместе с тем Аристов не сказал ему о моем визите.

— Простите? — На круглом лбу полицмейстера появилась морщина.

— Я наведался давеча к Павлу Мстиславовичу, имел с ним интересный разговор. Сообщил о Пере.

— Зачем?

— Хотел развеять подозрения. Думал, что его превосходительство вызывает меня именно по этому поводу, ожидал неприятной беседы, но Аристов не поделился итогами нашего разговора. А это наводит на размышления…

— …что он виновен, — заключил Петр Андреевич.

Мих и без этого совсем не успевал ухватывать каждую мысль, так тут еще подали новые вкусности. К примеру, вот только-только принесли знаменитый страсбургский, или «нетленный», пирог, которой орчуку никогда прежде не доводилось пробовать. Но все же начинало складываться у него ощущение, что эти двое очень хорошо понимают друг друга. Как говорят в народе, с полуслова. Один начинает — другой подхватывает. Оно и понятно. Витольд Львович — умнейший человек, Петр Андреевич тоже не дурак, чурбаны даже по высокой протекции не выбиваются в полицмейстеры.

— Очень все странно. — Меркулов подпер щеку кулаком. — Павел Мстиславович выглядел слишком уверенным в своей правоте. А стушевался, лишь когда я о Пере ему рассказал и продемонстрировал его.

— Действительно, непонятно. — Его высокородие отложил вилку.

Миху бы тоже оторваться: господа сидят, смотрят друг на друга, точно говорят без слов, один орчук ест. Но не мог остановиться полукровка. Чувствовал, как пухнет живот, как становится тяжело под сердцем, но продолжал есть чудесный пирог.

— Прошу прощения, Петр Андреевич, нам надо ехать. — Меркулов поднялся на ноги, откланиваясь.

— Полноте, Витольд Львович, вы же почти ничего не съели.

— Пора нам, еще много чего надо успеть сегодня.

— Ну что ж, тогда не смею задерживать, — едва склонил голову Петр Андреевич. — В случае чего можете быть уверены в моей поддержке.

— Шпашибо, ваше вышокородие, — с набитым ртом проговорил Мих.

— Всего доброго, — усмехнулся полицмейстер.

Выбрался из ресторации орчук неторопливо, как инвалид, вернувшийся с войны. Болят натертые ноги, тянет к земле набитый живот, в голове полная неразбериха. Ковыляет, сам на ходу дожевывает пирог, а Витольд Львович уже поймал бричку и наказывает извозчику, куда ехать. Пришлось поспешить.

— Мих, не толкайся.

Сели — орчук в самом благодушном настроении, Меркулов, напротив, подобен грозовой туче: брови сдвинуты, губы сжаты, лоб нахмурен. И буркнул, даже вроде как неодобрительно:

— В последнее время все набиваются ко мне в друзья.

— Разве это плохо? Добрый друг лучше ста родственников.

— Если это и вправду друзья, — ответил Витольд Львович. — Пока же — все больше видимость. К примеру, тот же самый Петр Андреевич.

— Согласен, хоть человек учтивый да самых расприятных манер, но существует у меня про него опасение, — медленно сказал Мих, еле дыша от съеденного.

— Аристов свои услуги предложил, великий князь товарищество практически навязал, теперь этот Петр Андреевич… Все время мне кажется, что я маленькая муха в большой паутине. И идет игра на жизнь, а я единственный, кто не знает правил.

— А что вы, господин, про Аристова говорили, будто хотели его проверить?

— Я подозревал, что у Аристова существует определенная сила в нашем ведомстве, а он, сам того не подозревая, нечаянно проговорился о Константине Никифоровиче. Вот и сделал ход. По моему разумению, Аристов должен был рассказать все своему другу, а уже полицмейстер — поведать его превосходительству. Так бы я выяснил про связь Павла Мстиславовича и Константина Никифоровича.

— Как мудрено… Черт ногу сломит в ваших думах, — восхитился Мих, но сделал это не вполне чувствительно. Опять же, по причине забитости живота.

— Но вышло все совсем по-другому. Аристов не сказал.

— Значит, они вовсе не друзья.

— Или нужно смотреть дальше. Не сказал, потому что чувствует за собой прегрешение. Перо — доказательство вины его лично — или семьи, неважно. И оно сработало. Он испугался.

— Глупо. Вы же все равно сообщили бы его превосходительству.

— Аристов это понимал. Единственное, что он мог выиграть, — это время.

— Все равно глупо. Если идти по вашему разумению, то следует, — поднял указательный палец орчук, — как только такое произошло, сразу же рассказать своему другу в полицмейстерстве. Рука руку моет.

— Верно мыслишь, Мих. А вот тут начинаются предположения. Если мы все додумали правильно, то почему так не сделал Аристов?

— Потому что глупец.

— Павел Мстиславович кто угодно, но уж точно не глупец. Давай думать вместе. Он не говорит первому полицмейстеру, потому что, — тут Витольд Львович поднял указательный палец, — не такие уж они и хорошие товарищи, как нам заявляют. Но это версия так себе. Либо, — к указательному персту присоединился средний, — дело касается семьи. Нет, не так, дело касается Дара семьи, куда нет входа даже ближайшему другу. Ну или, — вознес Меркулов и безымянный палец, — тут имеется в виду, что произошедшее — не проступок, а серьезное преступление. Против царя, членов его семьи или Славии. Не зря же за делом пристально наблюдает великий князь.

— Эй, аккуратнее ты там, шельма, не поленья везешь! — крикнул орчук извозчику после очередного крутого поворота. — Думается мне, влипли мы, господин, по самые уши.

— Я примерно того же мнения. Но теперь ничего не попишешь, придется расхлебывать.

Остаток пути проехали молча. Витольд Львович был занят думами и встревожен разными загадками. Мих, обуреваемый всеми несчастиями своего грузного тела, начиная с натертых ног и заканчивая набитым животом, старался устроиться поудобнее. Он, хоть и понимал всю тяжесть их общего положения, в данный момент был обеспокоен более насущными проблемами.

Истринская, как и приличествует центральным улицам, встретила их чинно: редкой, но дорогой публикой, высокими чугунными фонарями, чистыми стеклами лавок, разноцветьем вывесок и хорошо выметенной мостовой. Жить в таких местах дорого, позволить себе может не каждый. И магазинчик, даже самый крохотный, открыть стоит больших денег. А такой, как у «Гудьира и сыновей», — вовсе немыслимого состояния. Стоял он в два этажа, отдельным зданием. С огромными прозрачными витринами, отмытыми до такого состояния, что прохожим было видно собственное отражение.

Миху даже робко стало заходить туда, благо Витольд Львович не чувствовал никаких сомнений. Он расплатился с извозчиком, лишь мельком глянул на все великолепие (хотя, как думалось орчуку, сразу подметил все детали) и направился к двери.

Тренькнул колокольчик, пахну́ло прохладой, и они вошли внутрь.

— Добрый день, — приветствовал их человек в дорогом костюме-тройке.

Низенький, плотный, точно сбитый из дрожжевого теста, с лысой макушкой и короткими волосами по бокам, широким носом, щеткой усов и большими губами. Позади него виднелись еще двое подчиненных. Их не было смысла тщательно разглядывать, но самое престранное для себя Мих заметил: все люди. А уж он-то ожидал встретить гоблинарцев.

— Здравствуйте, меня зовут Витольд Львович, я исполняющий обязанности пристава следственных дел по особым поручениям сыскного управления при Моршанском обер-полицмейстерстве.

— Если вы не против… — Приветливое лицо толстяка омрачилось этой нерадостной новостью.

— Конечно. — Витольд Львович достал гербовую бумагу и отдал на минутное изучение.

— Прижницкий Карл Дмитриевич, управляющий магазина, — поклонился толстяк. — Чем обязан? Неужто кто из моих оболтусов…

— Ну что вы, что вы, — поспешил успокоить его Меркулов, — мы хотим лишь поговорить. Посмотрите, — он вытащил клочок плаща, — может, существует какой-нибудь способ опознать плащ по его остаткам?

— Позвольте. — Карл Дмитриевич протянул ручку. — Мы, конечно, не всесильны, но кое-что рассказать можно. Плащ «Макинтош», с острова, старой модели. Ему не меньше года-двух.

— Жаль, я думал, что, может, его приобрели в этом магазине и вы могли бы мне рассказать кое-что о покупателе.

— Нет, смотрите вот на эти бороздки, здесь и здесь, — он показал что-то Меркулову, — так уже не делают. Старая модель. Нашему магазину всего несколько месяцев, и производство у нас по новой технологии, сами понимаете.

— Тогда надежда только на то, что он придет чинить плащ к вам. — Витольд Львович сделался мрачнее тучи.

— Выполним все в лучшем виде, — заверил его Карл Дмитриевич. — Возьмем плащ к себе и сразу сообщим вам. А вы уж, когда забирать придет, тут как тут. Мы честные люди, ваше благородие, имперцы, за Славию.

— Что ж вы тогда работаете на гоблинарцев?

— А жить как-то надо. Мы же не против своего государства. Наоборот, снабжаем хорошим и качественным товаром соотечественников. Конечно, дворян в основном и богатых особ. Они берут нашу продукцию для охоты и прочего развлечения.

— Почему у вас тут работают люди, ни одного гоблинарца? — встрял Мих.

— Менталитет, — поднял палец вверх управляющий. — У нашего брата товар берут с большей охотой, нежели у гоблинарцев. Хотя есть у нас… — Глаза Карла Дмитриевича вдруг приобрели испуганно-удивленное выражение. Он хлопнул себя по лбу и забормотал тихо: — Да что же это я, голова дырявая. Чуть не отпустил вас, не сообщив самого важного.

Он повернулся к одному из помощников:

— Игорь, за Яриком сбегай. Пусть поднимется сию же минуту! — И тут же принялся объяснять Витольду Львовичу: — Человек исключительной полезности, — при последнем слове он смутился, но ненадолго, — почти человек.

— Почти? — изогнул бровь Витольд Львович.

— Полукровка он, из гоблинарцев. По отцу, знамо дело. Прельстил коварный черт служанку одну, и ищи ветра в поле. Она родила, нарекла Ярославом. Потом стала прислуживать у нас с женой. Баба хорошая, хоть и глупая — какая еще согласится на ласки гоблинарца? Ну, теперь делать нечего, ребенок какой есть, а ее. Да и парень неплохой, рукастый, все умеет. Может, и вправду у них это как-то передается по крови. Взял его к себе. Чинит, латает, вот эту вот оказию, — управляющий показал на клочок плаща, — вмиг бы исправил, даже не заметит сторонний человек потом, что было порвано. Ко всему прочему, глазастый…

Послышался звук шагов, и в магазин с заднего входа вошли двое — давешний прислужник и полукровка. Редко, но видел Мих полулюдей-полугоблинарцев, и этот почти ничем от них не отличался. Уши вытянуты, но не вверх, как у эльфийцев, а вбок и более широки; нос крючком, хотя не такой длинный, как у сородичей; цвет кожи бледно-зеленый, будто хворь одолела, и пальцы морщинисты. Но в целом лицом больше на мать похож: глаза лучистые, человеческие, разве что немного испуганные.

— Ярослав, тут его благородие из обер-полицмейстерства пожаловал к нам по одному делу. Возможно, ему будет интересно послушать о том человеке, которого ты видел у Мглинского вокзала.

Полукровка глубоко вздохнул, поди уж накрутил себе всякого ужаса, пока шел сюда, но и теперь не сразу его отпустил страх. Начал, чуть запинаясь:

— А я ничего не делал. Домой просто шел. Я всегда домой хожу. В смысле, дорогой той…

— Не волнуйся, — улыбнулся Витольд Львович. — Какой дорогой?

— По Краснокаменке. Мимо Мглинского вокзала. Его с улицы видно.

— Знаю, — кивнул Меркулов.

— Ну вот, — ободрился полукровка заверением титулярного советника. — Шел домой, а впереди этот. Вот так…

— Кто?

— Человек в плаще, — вмешался управляющий.

— Не человек он вовсе, Карл Дмитриевич.

— Так, всем молчать! — Меркулов выставил перед собой руки. — Никому не перебивать, а ты рассказывай все подробно. Почему не человек?

— Сам он небольшой, с меня. Хотя для гоблинарцев рост редкий, они пониже. И походка у него презабавная, как у кузнечика.

— Будто подпрыгивает? — спросил Меркулов.

— Ага, — кивнул Ярик.

— А с чего решил, что гоблинарец?

— Так по плащу, ваше благородие. — Полукровка уже совсем перестал робеть и принялся активно жестикулировать, помогая этим своему рассказу. — Плащ у него наш. То есть не нашего магазину, а фирмы нашей, вот. Только такие уже не делают, модель устаревшая. А подобный можно было купить только в Великогоблинарии. Потому и заинтересовался.

— Хорошо, хорошо, а может, ты видел, в какой дом зашел этот субъект?

— Так никуда не зашел. Он дальше по Краснокаменке отправился, а я на Нижесовскую свернул.

— И давно было?

— Четвертый день пошел, ваше благородие.

— Спасибо, Ярослав. Ты нам очень помог. — Витольд Львович пожал десницу удивленному полукровке. — И вам, Карл Дмитриевич, спасибо.

— Можете на нас положиться, — энергично затряс протянутую руку тот. — Ежели явится этот субчик, мы сразу отправим к вам посыльного. Вы по фамилии, Витольд Львович, будете…

— Меркулов, — ответил титулярный советник, и все в магазине затихли, будто родовое имя следственного пристава обладало неведомой силой.

Мих даже спросить хотел, чего это они так удивились. Может, тоже дошли слухи об опальном дворянине? Но не успел. С улицы закричала баба — так, как могут голосить лишь простые славийские бабы. Раздался чудовищный грохот, послышался звук битого стекла. Орчук с Меркуловым лишь переглянулись и, не сговариваясь, выбежали наружу.

Уж сколько всего Мих в жизни встречал и ко всему был готов (по крайней мере, ранее ему так казалось), но увидеть такое — либо перебрать горькой, либо сойти с ума. Однако ж не врали глаза. Пока раздумывал, как поступить, Витольд Львович уже с места сорвался да помчался вперед, как только он умел, а орчуку что оставалось? Хоть и страшно, но бросать господина грех. Пришлось ринуться следом.