ГЛАВА ВОСЬМАЯ,

в которой говорят о предательстве

— Франтите, Витольд Львович, — усмехнулся Аристов вместо приветствия. — Обзавелись тросточкой. Вам бы еще тоненькие усики, панателу и снять этот отвратительный мундир. Зачем пожаловали? Теперь вы меня отвезете в полицмейстерство или сразу в каталажку?

— Что вы, Павел Мстиславович, я приехал поговорить.

— Если поговорить… — Дворянин задумался буквально на мгновение, при этом взгляд его не стал менее озорным.

Мих первый раз встречал такого аристократа. Обычно высокородные — важные, ведут себя степенно, размеренно, будто своим существованием каждому оказывают благодетельствование. Аристов был очень не похож на них. С виду не сказать чтобы молод, на глаз он разменял шестой десяток. Хотя, если начнешь рассматривать, — ни седой волосиночки у него. Грива рыжая, огненная, словно объята пламенем. Но душой дворянин вроде молодого человека. А это, как считал Мих, гораздо важнее. Даже Меркулов вел себя сдержаннее, а Павел Мстиславович будто не чувствовал годов за спиной. Орчуку даже в чем-то стало завидно.

— Ну заходите, раз так, — кивнул Аристов, хотя они и так стояли на пороге. Лишь после этих слов слуга закрыл за пришедшими дверь.

Особняк «огненного господина», как называли Павла Мстиславовича в народе, был не менее внушительным, нежели у великого князя. Большие залы здесь уступали место анфиладе сменявших друг друга многочисленных комнат; по углам — удобные добротные бержеры, а не вычурные резные кресла, на которые и посмотреть у его высочества было страшно, не то что сесть; вместо свечных люстр — множество широких подвесных чаш из меди (как догадался Мих, с маслом), навроде церковных лампад, от которых и было основное освещение.

Они прошли через три комнаты и коридор, пока не оказались в кабинете Павла Мстиславовича. У Миха сразу глаза разбежались: вдоль стен, от дверей до самого окна, стояли стеллажи, забитые книгами. И было видно, редко ими пользуются — многие покрыты пылью.

Орчук даже подумал про хозяина недоброе: не любил Мих, когда к книгам относились поверхностно. Неважно к каким: легкомысленному роману с вымышленными приключениями, воспоминаниям чиновника, словарю или кодексу. Книга — она и есть книга. Сколько положено трудов, чтобы написать любую? Поэтому ею пыль собирать, какой бы ни была, негоже.

— Зря вы, Витольд Львович, везде таскаете этого орчука. — Аристов заметил недовольный взгляд Миха, который можно было принять за злобный.

— А вы зря так о Михайле. Он хоть и оркской крови, но смирный, нашей, православной веры.

— Был у меня один такой знакомый полицмейстер в Сундыре. Городишко не бог весть какой, небольшой, следом за Ижнегодью.

— Знаю, у южно-восточных рубежей, — кивнул Меркулов.

— Именно, почти у границы. Так рассказывал, как в ближней деревне у них сеча произошла между гусарами и кочевничьими татниками. Последние давно тревожили наших крестьян. Придут из степей, разграбят — и обратно, в Орду. Уж и ругались с ханами, и посол наш в Ойн-иду ездил, а те одно твердят: поймаете орков в Славии — делайте что хотите. Так его величество и отправил на границу эскадрон гусар из знаменитого Малославийского полка. Лучших из лучших. И повезло, в первой же заварушке посекли орков — тех вышло разбойничать не больше двух десятков. До самой Орды преследовали и поселение сожгли. Никого не оставили: женщин, стариков — всех под клинок. Дальше освободили наших пленников, среди которых были и бабы на сносях.

Аристов покрутил рыжий вихор, мрачно глядя на Миха. А после продолжил:

— Знаете ли, любят орки позабавиться с женщинами. Про других не знаю, а вот одна, когда ее везли обратно, родила аккурат в Сундыре. От насильного ребенка отказалась, да и уехала. А орчонка взял на воспитание мельник. Жалко ему стало, все-таки живое существо. Принял его как сына родного, окрестил. Да сколько кочевника ни корми, он все в степь смотрит. Мирно жили пятнадцать лет, а на шестнадцатый этот орчук возьми да вырежи в ночи все семейство мельника — и бежать в Орду. Вырезал самым обычным мясницким тесаком, мой знакомец лично свидетельствовал трупы. Такая вот история.

— И что, не поймали его?

— Сундырь верхом в дне пути от границы, а вы же знаете, как бегают орки. Могут день без отдыха мчать. Потом, конечно, едят за троих и долго восстанавливают силы. Этому удалось сбежать — и все, пропал. А уж с Орды выдачи нет.

— Навели вы страху, Павел Мстиславович. Михайло уж сколько лет тут живет, отец у него — человек, воспитал лучшим образом.

— Волка не сделаешь овцой. Хотя, Витольд Львович, дело ваше. Но перед началом разговора я бы попросил выйти вашего Михайло.

— Мне от него скрывать нечего.

— А мне есть чего, — коротко ответил Аристов, и орчук почувствовал, что впервые за все время в его глазах нет намека на шутливость.

— Михайло, — обернулся Меркулов, но Мих уже и сам все понял.

Орчук тихонько вышел из кабинета в комнату, напоминающую гостиную. И заметил, что он тут не один. Давешний слуга молчаливо стоял с канделябром, освещая свое и без того неприятное лицо. Мих хотел было сесть, но потом подумал: вдруг кресло его не выдержит да развалится? Нет уж, лучше отстоять положенное время на своих двоих.

На Аристова потомок кочевников не обижался. Чай, не парубок, кровь в нем давно не кипела от таких слов. Ну, судит аристократ по одному орчуку обо всех, подобное Мих часто видел. Ему и чужие грехи приписывали, и частенько бранью поливали, порой обидеть даже хотели. Однако хотеть и смочь — две большие разницы. А слова — пожухлая листва, иной скажет, а ветер унесет.

Говорили господа долго, Мих даже затомился. Слуга знай себе стоит, не шелохнется, будто статуя. А орчуку на одном месте быть подолгу сложно. Пройтись бы хоть немного, да нельзя. Не улица, чтобы шастать туда-сюда.

Стал Мих от нетерпения и избытка внутренних сил перекатываться с пятки на носок. Но тоже недолго: вскоре заскрипел под ним пол. Слава господу, к тому времени вышел уже Витольд Львович.

Аристов показался следом, совсем непохожий на себя: хмурый, молчаливый, да еще покусывал нижнюю губу, точно нервничал. Проводил их до самого выхода лично. Затем крепко пожал руку господину и даже заглянул пристально в глаза.

— Благодарю вас, Витольд Львович, за сведения. Буду вам должен.

— Ну что вы, Павел Мстиславович, я сообщил это не из-за личной корысти. Вы уберегли меня на приеме у великого князя, и я лишь постарался отплатить вам той же монетой.

Прежний Аристов, который еще недавно рассказывал про орчука-убийцу, съязвил бы или просто отпустил какую шутку. Нынешний лишь поклонился. На том и распрощались.

Только закрылась за ними дверь, как Мих кинулся с расспросами к Витольду Львовичу.

— Господин, что вы ему такого сказали? На нем же лица не было.

Меркулов обернулся, посмотрел на окна особняка Аристовых и ответил:

— Пролетку поймай, расскажу по пути.

Как назло, не останавливался ни один экипаж. Время было уже позднее, смеркалось. И здоровенный орчук, одетый как попало, не внушал особенной доверительности. Через четверть часа, когда совсем стемнело, велел Меркулов Миху отойти поближе к домам, чтобы не сверкать на мостовой голыми пятками, и стал ловить ваньку сам.

Не прошло и двух минут, как они уже ехали по еле освещенным улицам Моршана, начинавшим жить по своим законам.

Шумели многоголосием питейные и таверны; нередко слышались звуки крепкой драки и свист городовых; скрипели, запираясь, замки ворот, из-за которых недовольно зыркали дворники. На Беловецкой встретил Мих и вовсе странную парочку: дородная баба, не менее шести пудов весу, тащила на себе пьяненького хлипкого мужичонку. Проспится тот завтра, посмотрит на лицо, разукрашенное женой, да пойдет в тяжелом похмелье дальше тянуть лямку.

Разошелся, раздухарился, раззадорился Моршан. Дышал на путников хмельным угаром, ворчал и переругивался, раскрыв окна ночлежных домов, стенал о новом, еще не наступившем дне и страдал. В диковинку все было Миху. Слышал он об этом районе нелестное, но никогда бы не подумал, что все так плохо. Даже на родной Никольской тебя могут ограбить. Но не по пьяной лавочке, а исключительно по делу. Потому что нечего шастать по ночам, тем паче хмельным.

Тут же видно, что терзаются люди от такой жизни. И от своих мучений стараются причинить боль другим.

Лишь когда проехали Покровку, все вокруг преобразилось. К примеру, освещение стало не в пример лучше, прекратились крики и брань, да и вдоль дороги ходит совсем другое общество. Даже ваньки тут не торопятся быстрее проскользнуть, едут чинно, благообразно. Только теперь Витольд Львович, молчавший и думавший все это время, встрепенулся. Будто пробудился внезапно от дремы.

— Показал я ему оплавленное перо. И сказал, где нашел. Затем поделился своими мыслями по поводу температуры, при которой бриллианты превращаются в графит.

— А он что? — подался вперед Мих.

— Заинтересовался, — не сразу ответил Меркулов, тщательно подобрав нужное слово. — Он не дурак, сам понимает, что к чему.

— Нехорошо получилось. Вроде как сначала надо было доложиться о пере его превосходительству.

— Так или иначе, но Александр Александрович завтра узнает о нем. А я выясню, через кого Павел Мстиславович вхож в полицмейстерство.

— Как это, господин?

— Завтра увидишь. Интересно другое: как теперь будет вести себя Аристов. Алиби у него железное, а вместе с тем главная улика указывает на них. Под ними, естественно, я подразумеваю все семейство.

— Голова у меня пухнет, господин, от этих вывертов.

— То ли еще будет, Мих. Чувствую, все тут очень запутанно. Ну да ладно, нам бы скорее Элариэля найти да поговорить как следует.

И замолчал. Орчук пытался пару раз продолжить разговор. Ведь что может быть лучше, чем покумекать дорогой о том о сем? Тем более с умным человеком. Но не тут-то было: Меркулов опять ушел в себя.

Мих уже даже начал привыкать к раздумьям господина. У того выходило все смерть как интересно. Сидит, думает, думает, думает — и раз, нащупывает нужную мысль. У орчука получалось наоборот. Чем больше он размышлял на один и тот же предмет, тем сильнее болела голова. И вместе с тем не получалось никакого положительного результата.

Так добрались и до дома. Мих сначала сбегал в трактир, что находился подальше. Слышал он, будто еда там вкуснее, хоть и немного дороже. И принес на ужин блюдо с презабавным названием — беф-аля-строганов. Называлось красиво, а на деле оказалось все это заветренными кусками говядины в странном соусе вроде сметаны. Если бы не судак орли-соат и запеченый глухарь, было бы совсем грустно.

Отужинали: Мих — с аппетитом, титулярный советник — скорее рассеянно. После орчук сбегал за водой для умывания. Легли. Тесновато, но ничего — крыша над головой есть, уже ладно. Лег Мих, а сам прислушивается, как там кряхтит господин. Спрашивал, чего болит, тот отнекивается. Может, конечно, повредил ребра после того удара, так ведь не сознается. Еще и положил рядом револьвер новехонький. Неужто опасался чего?

Накрутил себя орчук, настращал всякими мнимыми опасностями, аж сон прошел. Так и провел всю ночь, вздрагивая от каждого шороха. Или только задремлет, как пойдет у него дурной сон. В нем Черный был невиданного роста, все ходил по городу да заглядывал в окна. И чудилось Миху, что если с ним встретиться взглядом, тот протянет руку и заберет с собой.

Вот снаружи звякнуло, вот надвинулась тень от окна. Вздрогнул орчук, вскрикнул негромко и проснулся. В доме тихо, только кто-то торопливо по улице ходит, а так ничего. Его благородие спит. Разбросал свои худые руки, а лицо, которое никогда не обладало полнокровием, теперь совсем бледно. Эх, кормить его надо, да как следует, и нагрузить физической активностью. Только подступиться хитро, а не в лоб. Ну ничего, хоть умен Витольд Львович, а пронырливости в нем чуть да маленько, не то что у Миха.

Лег орчук на другой бок, а сна нет. Так и ворочался до самого утра, точнее, почти до самого.

На рассвете, когда даже рабочие только наполовину глаза открывают, послышался шум шагов, а позже и стук в дверь. Поднялся орчук и пошел открывать. Мысли у него были невеселые: по хорошим поводам не будят с утра. Не ошибся. Гонец оказался из их ведомства, совсем молодой, еще безусый.

— Добрый день, их благородие дома?! — рявкнул он.

— Дома, дома. Ты чего, балда, голосишь? Спит его благородие.

— Не сплю, Мих, — послышался голос позади. Не иначе как встал Витольд Львович.

— Ваше благородие! — вытянувшись и обращаясь через плечо орчука, пока тот медленно поворачивался, крикнул посыльный. — Вас его превосходительство, то бишь не так, простите… Его благородию, исполняющему обязанности пристава следственных дел по особым поручениям сыскного управления при Моршанском обер-полицмейстерстве, приказано явиться к его превосходительству…

— Понял, понял, — махнул рукой Меркулов, позволяя посыльному перевести дух. — Как скоро?

— Немедленно, ваше благородие, — несколько смущенно ответил тот.

— Одевайся, Мих. А ты, как тебя?..

— Еремей.

— Беги наружу, поймай пока пролетку.

Миха обуревали странные ощущения. С одной стороны, хорошего мало: вызывал их его превосходительство ни свет ни заря явно не ради душевного разговора, с другой — наконец орчук смог показать себя в полной красе. Мундир сидел на нем как влитой, на ремне начищена бляха, новехонькие сапоги сверкают (хоть и жмут безбожно). Мало кто теперь позволит себе грубо окликнуть орчука. Похож был Мих на служащего четырнадцатого чина! Захотелось даже нарочно на Никольскую вернуться да показать себя: мол, глядите, кем стал, выбился-таки в люди!

Но не было на то времени. Оделись, даже не поели, а ведь дурной знак — начинать работу на пустой живот. Да делать нечего. Выбрались они из дома, высунулась вслед старушка-хозяйка, однако не сказала ничего.

Еремей уже сидел впереди пролетки рядом с извозчиком. Мол, поеду с вами. Мих пожал плечами: ему не жалко. Витольду Львовичу вот совсем без разницы. Господин сел, да все в руках отобранную трость вертит, значит, копается в мыслях своих.

Орчук про себя даже будто кивнул. Хорошо, что господин взял безделицу. Какая-никакая, а шпага. Да и притаился в кобуре револьвер, ждет своего времени. Не дай бог, чтобы пришлось воспользоваться, но так правильно, лучше порой загодя подумать о безопасности. Мих, он хоть и сильный, крепкий, но не успеет ничего сделать против ружья какого или пистоля.

Домчали быстро. Моршан, еще спящий, представлял собой интересное зрелище: пустые улицы, молчаливые дома, даже дышать, что ли, стало легче. Не видал орчук раньше такой столицы. Оно и понятно, куда ему шастать ночью или с первой зорькой? Слышал он, что некоторые студиозы водят барышень свободного нраву (это которых отпускают гулять без компаньонок) встречать рассвет на Соколиную гору. Но знал орчук, чем заканчиваются эти прогулки. Мужская природа — она нехитрая и жаждет определенных потребностей. А для этого и не таким соловьем запоешь.

В думах подъехали они к Столешникову переулку. Еремей даже выскочил вперед и открыл дверь, прыткий какой. А внутри уже затерялся. Оно и понятно, кому охота большая идти к обер-полицмейстеру в столь ранний час?

Наверху, еще даже не в кабинете, почувствовал Мих, как тревожно вокруг: сидело в приемной несколько полицейских чинов с землистыми невыспавшимися лицами, готовых к любой прихоти начальника. Чуть ли не вполз под стол прыщавый секретарь, да не доносилось ни звука из-за отворенной двери, хотя там, судя по всему, немало было народу.

Меркулов пошел вперед, а орчук заглянул лишь. Так и есть: обер-полицмейстер и все три полицмейстера. Хотел схорониться, тут отсидеться, но его превосходительство рявкнул грозно:

— И Миха своего заводи!

От такого окрика дрогнули у орчука колени, однако делать нечего, зашел, коли уж не зовут даже, а требуют. Витольд Львович встал перед ним, полубоком к Миху. Садиться господин не торопился, хотя имелось место. И как-то сразу потускнел лицом, сжал губы в нитку, но взора не отвел.

— Почему, я тебя спрашиваю, мне сообщают, что на тебя напали?! Не от тебя самого узнаю́, а от чужих людей?

— Виноват, ваше превосходительство. Растерялся. Да и приложили меня сильно, поехал отлеживаться.

Обер-полицмейстер недовольно поглядел на Витольда Львовича, но смягчился.

— Ну, я смотрю, живой, руки-ноги целы, — сказал он все еще сердито, но с меньшим нажимом. — Извини за резкость. Еще не ложились, со вчерашнего вечера на ногах. Ищем этого… Хм, ты вообще работать можешь?

— Да, ваше превосходительство.

— Ну и славно. А у нас тут такая штуковина… В общем, если в двух словах: отправил давеча Петр Андреевич, — обер-полицмейстер кивнул на румяного подчиненного в очках, — своего человека к владельцу складов на Гончарной, и вот что выяснилось. Арендовал их господин странного вида. Лица его владелец не видал, а из примечательного… весь завернут в черное, и в руках у него черная трость.

— Вот эта. — Меркулов продемонстрировал его превосходительству трофей и тут же объяснился: — Досталась нам после вчерашней драки.

— Дьявол! — выругался обер-полицмейстер и ударил кулаком по столу. Было видно, что взбешен он не на шутку. — Ушел этот мерзавец?

— Да, к сожалению.

Его превосходительству потребовалось время, чтобы успокоиться. Полицмейстеры, и прежде не отличавшиеся особенной разговорчивостью, ныне и вовсе затаились, перестав дышать. Константин Никифорович подобрался, доблестный «гусар» — Николай Соломонович — по-детски вжал голову в плечи, а Петр Андреевич, до этого почти лежавший в кресле, сел прямо. И когда с лица сошла краснота, ноздри прекратили гневно раздуваться, а в глазах перестали сверкать молнии, его превосходительство продолжил:

— Дело принимает совсем дурной оборот. Мало того что этот человек замешан сразу в двух делах, одно из которых громкое, так еще совершил нападение на пристава следственных дел, моего служащего!

— Нельзя знать наверняка, человек ли это, — заметил Витольд Львович. К слову, голос его звучал так же спокойно, как и ранее. — Лица его никто не видел, рук тоже. Роста он меньше обычного.

— Ну, вряд ли он аховмедец, — усмехнулся обер-полицмейстер.

— Конечно, непохож, — согласился титулярный советник, — а это здесь при чем?

— Так с владельцем складов, тем, который незнакомца описал, расплатился он золотыми аховмедскими монетами. Потому и вопросов никаких не было. Золото обладает силой затыкать любопытные рты.

— Покамест это ни о чем не говорит. Аховмедские монеты могли использоваться нарочно, чтобы мы связали ограбление с убийством Логофета.

— Слишком уж закрученно получается, ну да ладно. Может, ты что в Черном заметил — шрам какой или иную особенность?

— Ничего, — развел руками Меркулов. — Вместо лица черная маска, даже рассмотреть не смог, темная одежда, плащ, трость… Вот. — Он продемонстрировал новое оружие, которое свободно вышло из ножен.

— Матерь божья, так вот как он загубил этого несчастного аховмедца.

— Именно, — согласился Витольд Львович.

— И как нам теперь сыскать этого злыдня? Конечно, по всем участкам и даже околоткам разослали приметы, да только что там интересного? Останавливать теперь каждого, кто рыскает в черном плаще?

— Можно попробовать через Элариэля разузнать что занятное, — предложил Меркулов. — Или не сыскали его еще?

— Да нашли, — скривился Александр Александрович, а первый полицмейстер аж вздрогнул при этих словах. — Люди Константина Никифоровича обнаружили. Да только вряд ли чего расскажет теперь эльфиец. Этот Элариэль в морге лежит, заколотый.

Орчук заметил, как Витольд Львович сжал кулаки так, что они аж побледнели. Мих и сам понимал: дело теперь дрянь. Сели они — все они — в большущую грязную лужу. А как выбираться из нее, непонятно.

— В морге, говорите, ваше превосходительство…

— А где ж ему еще быть? Истинно там.

— Если вы не против, я бы хотел взглянуть на тело.

— Да сколько угодно, Витольд Львович. Я уже потерял всякую надежду. Чувствую, отбываю в должности последние дни. Делай что хочешь, от меня тебе карт-бланш.

— Еще кое-что, ваше превосходительство. — Меркулов почти дошел уже до двери, но вернулся. — Я тут нашел кое-что на пепелище, да в суете запамятовал показать, так и езжу второй день. Вот. — Он достал оплавленное золотое перо и отдал обер-полицмейстеру.

— А вот это интересно, позвольте. — Петр Андреевич встрепенулся так, что чуть не обронил очки. — Перо-вольница.

— Ну что нам с того? — пожал плечами Александр Александрович. — Жалко, другого слова не скажу, потеряна вещица.

— Ваше превосходительство, посмотрите, — толстенький полицмейстер указал на черные каменья, — ведь ранее это были бриллианты, а теперь графит. Это может значить только одно… Витольд Львович, вы можете ехать, мы теперь разберемся сами.

Меркулов кивнул и вышел прочь, а орчук, даже не разгибаясь в челобитье, попятился за ним. Чувствовал Мих, что день будет суетный. Самое же мерзкое, что опять начался с беготни — и поесть не успели толком.

Несколькими часами ранее

Ночная мгла окутала пристройку у дальнего выхода из полицмейстерства, как отчаянье окутывает потомственного дворянина, получающего менее двухсот рублей жалованья в месяц и пытающегося одновременно с этим покупать новое платье и посещать приличные собрания. Главное учреждение, занимающееся именно тем, чтобы в темное время суток обитателям Моршана жилось в высшей степени покойно, затихло и само. Редко где скрипнет половица или застучат по лестницам сбитые каблуки фельдфебеля, но двое, пришедшие сюда в этот поздний, а скорее даже ранний час, все равно замолкали, прислушиваясь к постороннему шуму.

— Что ж ты, раззява, попался на глаза? Сказано тебе было: следить, не вызывая подозрений, — качнулась тень повыше.

— Магия, — только и ответил низкий собеседник.

— «Магия», — передразнил его первый. — И трость дурацкую отобрал у тебя.

— Могу вернуть, — предложил низкий. — Меркулов силен днем, но когда-то даже ему нужно спать.

— Ага, не ровен час, еще наткнешься на его сторожевого орка, чурбан ты эдакий!

— Большой, но неловкий, легкая цель, — как-то не слишком эмоционально ответил низкий, будто речь шла о сорте копченой колбасы. — Могу и титулярного советника сразу…

— Болван! Не дай бог что случится с Меркуловым — я тебя в порошок сотру. Нужен он нам еще — для осуществления плана.

— Моему хозяину нужно только одно: чтобы святыня была переправлена в Тарстоун. Сколько людей или прочих погибнет при этом — ему неинтересно.

— Пусть закусит удила твой хозяин да наберется терпения. После ограбления Императорского музея проверяют каждый корабль или дилижанс из Славии, а уж в столицу Великогоблинарии — тем более. Ждать надо, а пока святыня побудет у меня, ничего с ней не сделается. Будет дополнительная гарантия моей сохранности, ведь я так и не увидел всей суммы.

— Полностью всю сумму ты получишь после передачи святыни, — голосом заводного болванчика, точно этот разговор ходил по кругу не первый раз, ответил низкий.

Высокий хотел возразить, но на всякий случай замолчал, когда по улице проехал экипаж. Не хотел, чтобы даже посторонний прохожий услышал бубнеж, хотя издали было трудно разобрать хоть слово. А продолжил, лишь когда стихло все вокруг.

— Что по Витольду, этому выскочке, делать, я тебе скажу позже. Он у меня еще хлебнет сполна. Но должно прийти нужное время. Чтобы о нем все составили мнение сами, без подсказок. А уж я зароню зерно сомнения.

— Хорошо. Будут еще приказы?

— Будут. Есть эльфариец, Элариэль, нос свернут у него на правый бок и глаз правый прикрыт наполовину. Сидит обычно на углу Толмачевского и Никольского переулков, значится, и обитает рядом. Видел он, как ты убил козлоногого. Понимаешь, к чему я?

— Понимаю, нужно устранить.

— В самое ближайшее время. Прямо сейчас туда езжай, к утру чтобы в морге лежал. Как ты его найдешь, кого расспросишь и все остальное — меня не интересует.

— Ясно, — коротко ответил низкий.

— Последнее… — Высокий замялся, точно размышляя, спрашивать или нет. Но все же сказал: — Я до конца только одного не понимаю. Допустим, влезть в Императорский музей — это одно, но как ты обнести его смог? Там же вещей было вдоволь. Сам вытащил или помог кто?

— Это не относится к делу. Мой хозяин наказал исполнять все твои распоряжения, а как — уже неважно.

— Ну-ну, — хмыкнул собеседник. — Вот потому вас, гоблинарцев, и не любят. Никогда не выражаетесь ясно, все себе на уме.

— Я не говорил, что гоблинарец, — возразил низкий. — Мне уже пора идти, скоро начнет светать. Или хотите сказать что-то еще?

— Иди уже, каверзник.

Странной, чуть подпрыгивающей походкой невысокий выскочил во внутренний двор. Ночь моршанская хоть и выдалась звездной, и луна тоже подсвечивала серебристым боком, а все же постарайся кто, все равно бы ничего не разглядел. Сам непонятный, человек или прочий, завернут в черное, только начнешь пристальнее присматриваться, а он уже добрался до угла. И юрк туда, словно и не было его.

Если б подслушал кто чужой, затаившийся шпик или сам господь бог, то ожидал бы после, чтобы вышел высокий. Ан нет. Заглянешь в пристройку — там пусто уже, только дверь оказалась затворена неплотно. Что оно значит? Что если и был кто здесь, то ушел через полицмейстерство. Может, и вовсе не покинул его, а до сих пор там ходит.

Только Моршан к тому равнодушен. Столица Славии спит беспробудным сном. И все равно ей, о чем толкуют заговорщики и что появился в полицмейстерстве человек с дурной совестью, что вскорости в Захожей слободе умрет не самый честный эльфариец. Безразличен ко всему Моршан, не верит чужим слезам и горестям, впрочем, как и всегда.