ГЛАВА СЕДЬМАЯ,

в которой у Миха от всего происходящего кружится голова, а Витольд Львович проявляет себя с неожиданной стороны

— У, нечистая сила, натоптал-то, натоптал, бесстыжий, своими ножищами! — Поломойщица, старая высохшая бабка, яростно выжала тряпку и расстелила ее перед Михом. — Ноги вытирай, подлая душа!

Орчук послушался. Зря она так, ему самому было совестно. Хоть и не один он тут грязь развел — с того злосчастного пожара людей хаживало порядочно, — но Мих и правда внес свою ощутимую лепту. Потому не стал роптать или оправдываться. Больше всего он ценил тех, кто работает руками. Потому не просто вытер ноги, а после еще и поднял каждую, пока под ним мыли.

Сидел орчук в приемной самого обер-полицмейстера, аккурат напротив кабинета. Внутрь он не пошел, там людей важных набилось вдоволь. И без него нет воздуха. Тем паче от постоянного хлопания и беготни дверь неплотно затворили. Да еще и в щелочку много видно. Потому, можно сказать, орчук сидел почти что в театре. Уж на первом ряду точно.

— И что теперь, каждый раз, когда увидите красного петуха, сразу будете думать на Аристовых?

Привезенный глава дворянской семьи, как показалось Миху, возмущался весьма искренне.

— Павел Мстиславович, давайте не будем нервничать. — Голос его превосходительства звучал ровно, но вместе с тем твердо. — Поймите, надо мною сам великий князь. Вечером все газеты начнут трубить, что найденные сокровища Императорского музея сгорели при пожаре. Мы вынуждены отработать все варианты.

— Могли бы попросту спросить, а не везти меня сюда. Не думали же, что убегу? Александр Александрович, — заметив, что его шутка не произвела должного эффекта, Аристов повысил голос, — побойтесь бога, ну какой я преступник?

— Никто не говорит, что именно вы.

— Ага, но кто-то из моих.

Забавно, сейчас Мих видел лишь спину дворянина, однако понял, что тот улыбается.

— Нет, боюсь, что разочарую вас, ваше превосходительство.

— Почему же?

— Потому что мы ездили на званый ужин к Приклонским. Уж можете у последних спросить, они никогда не жаловались на память.

— Все ездили?

— Все владеющие даром. Надеюсь, мои внуки-груднички вне подозрений.

Александр Александрович досадливо крякнул. Как понял орчук, не потому, что Аристовы оказались непричастны к пожару, сколько по другой причине: обер-полицмейстер не только на виду у своих подчиненных — те будут молчать, — а вот перед самым острым на язык аристократом сел в лужу. Последний не спустит этого совершенно точно.

— Прошу прощения, Павел Мстиславович, — закончил он бесцветным голосом. — Николай Соломонович проводит вас.

Аристов встал, слегка поклонился сначала его превосходительству, потом Константину Никифоровичу, а Меркулову пожал руку. Будто бы даже по-свойски.

— Честь имею, господа. Ежели что еще полыхнет, вы знаете, где меня искать.

Он вышел в приемную, скорчил рожу оторопевшему Миху и, сопровождаемый «гусаром», направился к лестнице. Секретарь его превосходительства, молодой прыщавый юнец у стола, притворил дверь, но сделал это не очень прилежно, оставив ощутимую щель. Орчук встретился с ним взглядом, после чего служивый вдруг пошел краской, и потомок кочевников чуть не улыбнулся — так этот тоже подслушивает.

— И что же, спрашивается, там был за человек? — произнес кто-то.

— Кто угодно, — ответил обер-полицмейстер. — Я вот в цирке полгода назад видел, как один дуралей завернулся в несгораемый плащ, облил себя керосином и поджег. Потом скинул его — а на теле ни одной подпалины.

— Да и мало ли что могло померещиться старухе сослепу, — впервые подал голос господин.

— Эх, что ни день, то загвоздка. Ладно, Витольд Львович, давай теперь ты рассказывай обо всем по порядку. Что там удалось выяснить?

Меркулов рассказал все в считаные минуты. Орчук слушал, восхищался слогом господина, но мысли были все о другом. Из головы не выходила та вещица, которую Витольд Львович поднял. Будто появился в голове жучок, который тревожит и тревожит. Совсем никакой мочи нет.

— Ну, это какой-никакой успех, Витольд Львович. Всего и делов-то, теперь накажем филерам в Захожей арестовать этого Элариэля. Это так, чтобы не вызвать подозрений, — объяснил он Меркулову. — Думаю, за этим эльфийцем порядочно водится грешков. Какие, говоришь, у него особые приметы?

— Нос свернут и глаз правый приоткрыт наполовину.

— Не иголка в стоге сена, сыщем, Витольд Львович, будь покоен. Ты давай бери своего Михайлу — и в путь. Чудной у тебя орк. Эх, нам бы таких с десяток. Определил бы их помощниками городовых высшего разряда — за неделю навел бы порядок во всех питейных. Потом народ и сам бы баловать перестал, когда понимал, что такая громила за ними… Эх, ладно. Нигде не возьмешь столько полукровок, да и там, — он показал пальцем наверх, — по голове не погладят. Так, Константин Никифорович, давай трех филеров, выписывай на них бумаги, и пусть дуют на пересечение Толмачевского и Никольского. Увидят этого эльфийца — за шкирку и сюда.

— Будет выполнено, ваше превосходительство.

— Ну ладно, — обер-полицмейстер тяжело поднялся и подошел к окну, — теперь идите, я немножко передохну — и к великому князю.

Когда Витольд Львович вышел, Мих вскочил и заглянул ему призывно в глаза. Но господин прошел мимо. Даже головы не поднял. Так они и вышли из полицмейстерства, направились в сторону дома по мостовой. Но, опять же, безмолвно.

— Господин…

— Позже, Михайло, — не слишком ласково оборвал его Витольд Львович.

А сам зашел степенно за угол и побежал, потянув орчука за собой. Мих удивился, но послушно зашлепал босыми ногами по камням. Они завернули снова, и теперь Меркулов прижал его к стене. Да так крепко, что орчук невольно удивился невиданной силе. Откуда что берется?

Витольд Львович прижал палец к губам, а после растаял в воздухе. Потомок кочевников чертыхнулся, но стал ожидать. И заодно осматриваться. А что ему оставалось?

Мимо катила телега, запряженная неухоженной кобылой, бок которой сильно покусали оводы. Шли с фабрики несчастные приписные крестьяне с чахоточными иссушенными телами, почти не поднимая ног и шаркая по мостовой худенькой обувкой. Ругалась зычным голосом непонятно на кого и неведомо за что баба в одном из домов. Суть конфликта Мих не разобрал даже со своим острым слухом: окна ведь закрыты.

Обычная моршанская жизнь. Тут даже потише, все-таки центр, да и полицмейстерство под боком. Разве что на той улице, с которой они свернули, послышались звуки крепкой ссоры. Не ругань бабская или хмельная драка, а истинное злодейство. Это Мих понял сразу — по редкому стуку и скрипу кожи.

Орчук хоть и обещал, но не выдержал, выглянул. И тут же обомлел. Потому что увидел противников. Те походили на сцепившихся бойцовских псов. Одним из них оказался Витольд Львович в съехавшем набок мундире, а вторым — тот самый инкогнито. Плащ у него был распахнут, под ним оказалась такая же, как и плащ, черная одежда. А лицо… словно застыло в страшной гримасе. Будто и не человек.

Миху понадобилось несколько ударов сердца, чтобы понять, что это и не лицо никакое. А всего лишь маска. И только он собрался еще раз инкогнито разглядеть, как все понеслось с невероятной скоростью.

Рванул Черный титулярного советника на себя. Резко, сильно. Да еще тут же развернулся, подножку подставил и бросил, как мешок с мукой. Но и Витольд Львович оказался не лыком шит. Даром что худой и нескладный, но все ж сыграла свою роль дворянская магия. Хоть и пролетел несколько шагов, но в конце перекувырнулся и вскочил на ноги.

А Черный не стал ждать. Рванул трость на себя, и в его руке оказался клинок. Такой тонкий, что казалось, будто одна полоса играет на солнце. Мих лишь по серебряной рукояти в виде льва и черной палке в руке понял, откуда взялась эта шпага. А тот уже махал: влево, вправо, снизу вверх. И, что не понравилось орчуку, свою низкорослость компенсировал Черный необычайной проворностью.

Все, что оставалось Витольду Львовичу, — уворачиваться. Мих же стоял ни жив ни мертв. Ему все казалось: вот-вот проткнет Черный господина.

И тогда понял орчук, что не стоит ему дожидаться плачевного исхода. Рядом стояла рассохшаяся бочка. Может, для нужды или так, без дела, — он не стал разбираться.

Ее-то Мих и схватил, а после бросил в спину опасного незнакомца. И вовремя: тот изловчился и пнул господина в живот. Мало того что задрал ногу высоко, так и получилось сильно. Витольд Львович отлетел и приложился головой о мостовую. Того и гляди, сейчас подскочит злыдень да вопьется шпагой в господина. Вот тут и долетела миховская бочка. Приземлилась ладно, да еще разлетелась с громким треском на щепы.

Удивительной мощи был орчук. Не зря его давеча хвалил обер-полицмейстер. Черный от удара растерял и клинок, что звякнул о мостовую, и остаток полой трости. А сам кубарем отправился путешествовать. Мих же бросился сразу к Меркулову.

— Вставайте, господин, вставайте!

— Не дай ему уйти, — схватившись за голову, выдавил из себя титулярный советник.

Поднял Мих взгляд — а уже и нет никого. Только стал собираться разный люд. Смотрят, шушукаются, кто-то заговорил о городовом.

— Ушел этот Черный.

— Черт! — в сердцах выругался Меркулов.

С большим усилием он поднялся, подошел сначала к шпаге-трости, потом к «ножнам» и сунул клинок внутрь, после чего раздался щелчок.

— Вот этим, Михайло, он и убил Логофета. Пойдем, пойдем, народ-то, смотри, собрался.

Они не без труда протиснулись через толпу. Кто-то из особо ретивых, а может, попросту нетрезвых попытался остановить их. Но увидел мундир Витольда Львовича и отступил.

Позади, издалека, не иначе как из самого Столешникова переулка, раздался звук свистка: вот сейчас и городовой подоспеет. Мих думал, что лучше уж дождаться и все объяснить, но неведомая сила гнала Меркулова вперед. Орчуку же приходилось шагать по пятам за господином.

Уже отойдя порядочно и еще несколько попетляв по улицам, титулярный советник остановился в малолюдном проулке и согнулся, схватившись за грудь.

— Дайте я посмотрю, господин, — сказал орчук не требующим возражения тоном. Внезапно позабылись все недомолвки и обиды на Витольда Львовича.

Расстегнул Мих мундир и обомлел. Чуть ниже груди виднелся багрово-красный отпечаток ноги, будто прошелся Черный по Меркулову всей тяжестью своего веса.

— К врачу надобно, господин, — нахмурился орчук.

— Успеется, просто сильный ушиб. — Витольд Львович высвободился из крепких рук Миха и принялся застегиваться.

— Как же он вас так?

— У него на ногах какое-то приспособление. Я слышал странный звук, когда он двигался, будто под большим давлением выходит пар.

— Да не про то я. Как же он вас так? Я про дуэль не запамятовал. А тут вы точно спящий были.

— Магия… — только и сказал Меркулов. — Я сначала стал невидимым, чтобы подобраться к нему. Заметил случайно, что он идет за нами. Это и отняло много сил. Потом, когда стали драться, сам понял, что двигаюсь медленно. Да уже поздно. Может, это временно, пока я полностью не овладею способностью Дашковых. А может, и всегда так будет. Посмотрим. Меня интересует другое.

— Что?

— Он меня не убил. Было предостаточно возможностей, да и резвости у него с избытком. Однако… Сдается мне, не в первый раз он следит за нами. А вот напасть не решался.

— Ну так и вы не вошь подзаборная, как-никак, пристав.

— Брось, Мих. — Орчук заметил, господин назвал его так, по-простому, первый раз. — Он зарезал Логофета как свинью, что ему какой-то пристав? Нет, тут нечто другое.

— Что же?

— Еще не знаю, но выясню, будь уверен. А пока…

Продолжать он не стал, лишь уверенно направился к оружейному магазину напротив. Зашел внутрь, и орчук последовал за ним. Лавка оказалась небольшого размера, да еще и темная, точно только и делали тут, что замышляли всевозможные революции и заговоры.

— Орка с вами, вашблагородие? — неласково встретил их бородатый хозяин.

— Со мной.

— Скажите этому… чтобы оружие не трогал. У меня на их брата рука нервная.

Витольд Львович, нисколько не смутившись, повернулся к орчуку и, едва заметно улыбнувшись, проговорил:

— Михайло, хозяин этого замечательного заведения с некоторым предубеждением относится к оркскому народу, поэтому постарайся лишний раз не тревожить его.

— Хорошо, господин, — кивнул Мих.

Оружейник даже рот раскрыл от такого разыгранного представления, но Витольд Львович быстро вернул его в нужное русло:

— Надобен револьвер…

Торговец кивнул Меркулову как старому знакомому и выставил перед собой руку: мол, можете не продолжать, уважаемый господин, я все понял. Когда на прилавок были выложены четыре револьвера разного размера и калибра, Меркулов добавил:

— …недорогой.

Оружейник поморщился, но совсем неприметно, одним лишь уголком рта. А затем убрал два пистолета, после чего указал ладонями на товар.

— …славийский, — закончил Витольд Львович.

На прилавке остался лишь один огнестрел, самый невыразительный из квартета.

Меркулов взял его в руку, вытянул ее, прицелился, покачал, а торговец принялся нахваливать свой товар:

— Очень добротный револьвер. Вы же знаете, наши с западными не сравнятся, — начал он, но, наткнувшись на холодный взгляд титулярного советника, да еще поняв по мундиру, из какого гость ведомства, поправился: — Раньше не равнялись, пока не появился вот этот. Не револьвер, сказка. Двадцать второй калибр, пятизарядный, ударно-спусковой механизм самовзводный, по последней технике. Несколько отличий у него: например, ствол револьвера изготавливается отдельно от рамки, ввинчивается в нее с натягом, а потом гранится.

— Голтяковский, что ли? — продолжал рассматривать пистолет Витольд Львович.

— Именно, — обрадовался хозяин, словно встретил старого друга, с которым можно хоть поговорить по душам, — великий мастер по части оружия. Слыхали о нем?

— Как не слыхать. И сколько же стоит сие великолепие?

— Вообще, девятнадцать рублей прошу, но вам уступлю за шестнадцать. Кобура к нему, опять же: натуральная кожа, новая. Все включу в цену.

Меркулов кивнул. Достал потрепанное портмоне, на которое даже Миху смотреть было стыдно, и зашуршал бумажками. Деньги у титулярного советника еще оставались. Однако орчук, даже не заглядывая в кошель, понял, что дело их труба. Сам Мих отложенные деньги спрятал в потайной карман, пришитый на исподнем, — самое надежное от воров место. А заботы Витольда Львовича давно уже стал орчуковскими, потому Мих и относился к подобным внезапным расходам так ревностно.

— У меня к нему заготовлено с десяток патронов, я так отдам. — Хозяин высыпал содержимое на прилавок. — Если понадобятся пороховница или капсюли, приходите. Отдам по своей цене.

Мих не стал говорить, что с такими «своими» и «чужих» не надо. Однако ему слова не давали. И так оружейник потеплел к господину, на том и остановимся. Витольд Львович кивнул, сказал, что непременно зайдет, как только что понадобится, и они вышли прочь.

— Михайло, чего голову задрал?

— Лавку запоминаю, раз у нас теперь уступка здесь.

— И что? Далеко же от нас.

— Эх, господин, не понимаете вы ничегошеньки. За хорошей ценой можно пешим пройти половину Моршана. Тем паче этот магазинщик от службы всего в двух шагах. Ваше благородие, вы не говорили, что охочи до оружия.

— Да куда там, — усмехнулся Витольд Львович, пристегивая кобуру к поясу. — Отец по отрочеству учил стрелять несколько раз. Имею общее представление, а так… — Он неопределенно махнул рукой.

— Ну как же, сами сказали, револьвер голтяковский.

— Так на рукояти выгравировано «Николай Голтяковский, Суула», смотри, — продемонстрировал он Миху. — Я слышал только, что в Сууле оружейный завод открывали.

— Эк вы ловко, — изумился Мих, считавший в делах наживы хозяина давно потерянным. — Ловко отыграли три рубля у этого скопидомца.

— Да разве дело в деньгах? — сразу разочаровал орчука титулярный советник. — Тут другое. Оружейник увидел во мне заинтересованного в своем деле человека. Отсюда и патроны выделил, и кобуру подарил. Сдается мне, за это мы бы выплатили отдельную цену. Да и не был я уверен, так, сказал наобум… Кстати, я запрошу бумагу у его превосходительства, чтобы можно было и тебе носить револьвер. Купим побольше, под руку, генерийский или тризновский. Гоблинарские уж больно мелковаты и до́роги.

— Да бог с вами, господин, какой мне револьвер, — смутился Мих.

В отношении к огнестрельному оружию орчук полностью оправдывал свое происхождение. К пороху и взрывам испытывал Мих животный страх, перемешанный с отвращением. Крепкие луки, которые у кочевников в почете, куда привычнее. Пусть и называют многие их подлым оружием. А если взять в руку топор или кривой секач, что разрубает от плеча до бедра…

Конечно, в военном искусстве орчук был не чета своим сородичам по матери. Папенька не любил насилие и всячески отваживал от этого Миха. Но пока жили в Орде, еще мальчишкой приходилось ему вместе со всеми тренироваться. Ведь как у орков: научился ходить, оторвался от мамкиной титьки — значит, уже может держать махонькое копье. Подрастет побольше — можно носить тонкий затупленный меч. А позднее, когда пройдет орчонок «черную ночь» и получит дозволение называться мужчиной, тогда разрешается взять в руки и секач.

Мих-то сам дошел только до детского меча, когда уехали. Почитай, сколько уже годов прожил среди людей в Империи, а все равно сторонился прогресса. И с большим предубеждением относился ко всему новому. Не ровен час, еще убьешь сам себя.

— Теперича куда, господин?

— Вообще, надо навестить Павла Мстиславовича. Не удалось мне поговорить с ним в полицмейстерстве.

— Эй, извозчик, извозчик! — Мих поднял мощную руку. Движение его было настолько уверенным и спокойным, что проезжавший мимо ванька не смог противиться орчуковской воле. — Прошу вас, господин, садитесь, — пропустил он Витольда Львовича вперед, к пролетке.

— Любезнейший, — обратился Меркулов к добротно одетому мужичку с окладистой бородой, — отвези нас к особняку Аристовых. — Титулярный советник не сделал паузу для ответа, а спросил с некоторым нажимом: — Или ты не знаешь, где это?

— Как не знать, ваше благородие! — возмутился ванька. — Домчу в лучшем виде, даже моргнуть не успеете.

— Вот этого не надо. — Меркулов наблюдал, как орчук влезает в пролетку. — Мы не торопимся.

— Ловко, — вполголоса молвил Мих, как только они покатили вперед.

— Могло и не сработать, — пожал плечами Витольд Львович.

Мих хотел еще что сказать, но тут Меркулов вытащил тот предмет, который поднял на пожаре. Теперь удалось разглядеть его получше. Это была блестящая палочка, неровная, оплавленная, состоявшая будто из одних застывших капель. Цвета грязно-желтого, с прилипшими кусками то ли грязи, то ли угля. Не понимал Мих, что могло привлечь внимание Витольда Львовича в этой безделице?

— Как ты думаешь, Михайло, что это такое?

— Не знаю, господин. Финтифлюшка какая-то.

— Вот тебе и финтифлюшка. Это, Михайло, между прочим, Перо-вольница. Именно им его величество Константин Александрович подписал резолюцию об отмене холопства. Воды, конечно, с тех пор утекло немало, почти полторы сотни лет прошло.

— Вот так так… — только и раззявил в удивлении свой огромный рот Мих.

— Именно. Перо из чистого золота, инкрустированное бриллиантами. Видишь? — Меркулов показал на черные крохи.

— Какие же это бриллианты, угли обычные.

— Не вполне. Это графит, — поправил его Витольд Львович. — Его часто называют черным или серебристым свинцом, порой карбидным железом. Это больше от невежества. Но все пустое, важно не это. Совсем недавно эти частички графита были бриллиантами.

— Быть того не может. Вы уж, господин, не взыщите, но не бывает так, чтобы превращались драгоценные каменья в уголь.

— В графит, — поправил Витольд Львович. — У бриллиантов есть такое свойство. Под воздействием высоких температур они меняют свою структуру… Хм, забыл, как это точно называется, читал в одном гоблинарском исследовании. Если очень упрощенно, то нагрей хорошенько бриллиант — получишь графит.

— Брехня, — все равно не поверил Мих. — Это что же, теперь бриллианты и на солнце нельзя выставлять?

— Нет, ты не понял. Ни одного пожара не хватит, чтобы до такой степени нагреть бриллиант.

— Что же тогда, магия? Прав был его превосходительство — приложили Аристовы руку?

— Либо магия, либо нечто неподвластное моему разумению. Наука не стоит на месте, Михайло. В любом случае я хочу поговорить с Павлом Мстиславовичем. Не так глуп он, чтобы, прикрывшись Приклонскими, при всех полицмейстерах, да еще его превосходительстве, запираться. Это ведь и проверить легко, да и, руку даю на отсечение, так и сделает Александр Александрович.

— Странно тогда. Огнем владеют ведь только Аристовы. Но ежели не они, кто тогда?

Меркулов лишь пожал плечами.

— Господин, у меня вопрос есть.

— Говори.

— Нам же вроде не наказывали заниматься этим пожаром. Глядите, как я понимаю, это же не шальное баловство, а все растет из того ограбления. А дело громкое.

— Молодец, Михайло, работает голова, — похвалил Витольд Львович, и орчук зарделся как маков цвет. — Только мы с тобой служим по полицейскому ведомству. Значит, какова наша задача?

— Какова? — переспросил Мих.

— Пресекать все преступления и лиходейства. Или искать и предавать их суду.

— Так разве я против что говорю, господин? Истинно так. Только не наша же забота, этим делом занимается сам обер-полицмейстер с господами.

— Есть у меня определенные подозрения. Но не хочу делиться ими раньше времени.

И замолчал. Мих и так подступался, и эдак, а Витольд Львович отмалчивался или разговор переводил в другое русло. «Смотри, Михайло, какой чудной дом, как сильно флигель выступает» или «О, мужики ссорятся, как бы до драки не дошло».

А орчуку и дела нет до диковинной архитектуры или свалки рабочих тюхов. Они, допустим, каждый вечер расквашивают друг другу носы, а следом напиваются вместе в трактире. Бывает, влезешь в такую драку, так отметелят тебя с двух сторон. Хотя с Михом, конечно, едва ли сдюжат, но чем черт не шутит, пока бог спит. А всем известно, что господь стороной обходит эту часть Моршана.

Орчук все удивлялся: неужели и вправду здесь живет Аристов? Непохоже как-то. От кремля они отъехали уже далеко, остались позади все приличные дома и особняки. Даже жилища средних купцов, которых не повернется язык называть зажиточными. Мироедов здесь немало — это тех, кто живет наемным трудом, но сам старается не пачкать рук. Процентщиков и прочих заимодавцев тоже вдоволь, хоть прореди их головы топором. (Нашел несколько лет назад Мих обрывок толстого «Славийского вестника», где и прочитал начало презабавной истории о молодом человеке, который бабку-лихоимщицу погубил, как раз древоколом. Чем кончилось, не узнал, на то надо собирать журналы, а уж куда ему. Но, судя по названию, чем-то неладным для парубка.)

Уж думать начал орчук, не завез ли их ванька сюда с дурной мыслью. Но нет, сидит извозчик спокойно, правит лошаденкой без дрожи, не оглядывается нервно. Да и глупость это — не промышляет подобным никто давно. А обобрать сразу двоих, полицейских чинов, один из которых орчук, сподобится лишь душевнобольной.

А когда вывернули на длинную широкую улицу, то совсем успокоился Мих. Тут, видно, живут люди небедные. Непонятно, за каким лядом сюда забравшиеся, но точно зажиточные. Даже Никольская, на что улица дрянная, все же ближе к кремлю, нежели эта.

Извозчик остановил у одного из самых внушительных домов — крупного, в три этажа, с горящим светом почти во всех окнах. Это подумать только, сколько стоит подобная расточительность!..

— Приехали, ваше благородие.

— Сколько с нас?

Извозчик замялся. Было видно, что очень хочет накинуть, но колеблется.

— Ваше благородие, а вы, случаем, не тот самый Меркулов?

— Что за «тот самый»? — насторожился титулярный советник.

— Да поговаривают разное. Приехал, дескать, с самых Пустынных земель дворянин. Из древнего роду. Шпагу достает быстрее, чем его собственная тень. Пули у него заговоренные, попадает в голову человеку за двести шагов. А кроме того, — ванька взглянул мельком на Миха, — постоянно при нем орк ручной. Тот вовсе вырван из Ойн-иды в младенчестве, из ханского сарая. Будто сам Меркулов его похитил во время последней войны с ордынцами. И теперь воспитан орчук в православной вере. Силы он недюжинной: подковы гнет, поднимает лошадей и ломает шпаги руками.

— Я Меркулов, но много лишнего приписывает молва, — улыбнулся Витольд Львович. — Видишь, к примеру, Михайло явно старше меня. Как же я его воспитать мог?

— Так пусть не вы, — тут же нашелся ванька. — Сказано же, Меркулов. Может, папенька ваш.

— Вот язык без костей, — вступился орчук. — Ну, господин это, болтают об нем. Я тебе больше скажу: и половины правды в том нет. На деле… он еще опасней, владеет магией особой, что только приехал, как его сразу взяли в полицмейстерство.

— Михайло! — возмутился Витольд Львович.

Орчук пожал плечами и замолчал. Какая разница, пусть боятся. Не бывает мало страху. Раз уж они так приметны с господином стали, так пускай подумает лишний раз лиходей какой, прежде чем лезть к ним.

— Ладно, сколько с меня? — решил прекратить разговор титулярный советник.

— Да что вы, ваше благородие. Нисколько. Бабе своей расскажу, что свез ныне самого Меркулова.

По его горящим глазам было видно, что разболтает он не только бабе. Но Витольд Львович не сказал и слова. Вылез вслед за Михом из пролетки и посмотрел, как извозчик, хлестнув лошадей, покатил прочь.

— Михайло, порой такой ты разговорчивый, будто тебя за язык клещами тянут.

— А что такого, господин, пусть болтают.

— Плохо, что болтают, — покачал головой Витольд Львович. — Мы с тобой должны быть неприметны по следственному и разыскному делу. — Он окинул Миха взором, словно увидел его в первый раз, а потом добавил: — Насколько это возможно. С другой стороны…

— Что «с другой стороны»? — Орчук понял, что господин сейчас снова задумается и вовсе ничего ему не скажет.

— С другой стороны, как я понял, в Моршане забыли о причастности отца к заговору против императора.

Витольд Львович стукнул тростью о камень, точно в подтверждение своих слов, и направился к входной двери особняка Аристовых.