ГЛАВА ШЕСТАЯ,

в которой Мих снимает мундир, с трудом прячется в купе и выпытывает у эльфийца сведения

Нет ничего хуже безделья, когда не знаешь, куда себя приложить и за что взяться. Слышал Мих, что подобное дворяне называют щегольским словом «сплин». Слышал и не одобрял. Хоть обзови канайского верблюда славийской коровой — не выдоишь ты с него больше молока. Как ни старайся.

Однако складывалось все так, что заразился этим самым бездельем орчук. Хорошо было в первый день: сбегал за доктором, полаялся немного с хозяйкой, доложил о внезапном недуге господина в полицмейстерство. На последнее получил от Константина Никифоровича (к самому обер-полицмейстеру не пустили) облегчительное позволение лечить титулярного советника «до полного выздоровления и не торопиться: у Витольда Львовича ныне бессрочный больничный».

Повезло все же с начальством. Его превосходительство умный, хватку не растерявший, его высокородие Константин Никифорович не выписывает кренделя, не выслуживается, и льстивости в нем нет, но вместе с тем видно: из деловых людей. Редко такое бывает. Обычно чем больше у человека (прочих, кстати, тоже касается) власти, тем он дурнее. А ежели забрался с самых низов на верхушку, то дело совсем плохо. Этого орчук повидал с лихвой.

Вот и выхаживал Мих, значит, по приказу вышестоящего своего господина. Орчук бы, конечно, поступил так и без всяких распоряжений. Не оставишь Витольда Львовича, он же как ребенок.

Только хорошо, когда знаешь, что делать. Одно время ходил орчук за чахоточным стариком, земля ему пухом, видел лихорадку, знавал и холерных. Но доктор отрезал: «Болезнь магического свойства». Даже симптомы вон имеются: у Витольда Львовича баловалась к тому времени рука — то исчезнет, то появится. А как лечат такое? Никак. Вроде как само должно пройти через время.

Ну, хоть к вечеру стало Витольду Львовичу полегче. Господин забылся тревожным сном. Изредка проснется, пить попросит, так Мих и поднесет из того большого чайника, что нашел в хозяйстве. Наутро Витольд Львович засобирался, но Мих решил твердо: никаких походов, даже слова Константина Никифоровича передал о полном выздоровлении. Господин было засопротивлялся, но тут на шум прибежала карга старая, в смысле, домоправительница. И неожиданно в ее лице Мих нашел самого преданного союзника.

Более того, пока хозяйка ругалась с титулярным советником, орчук успел сбегать в трактир и принести самой разной еды: наваристых щей, пожарских котлет, парной телятины, муксуна и даже остатки молочного поросенка (но это уже для себя). Вышло не в пример дешевле, чем в той же ресторации. Витольд Львович пощипал отовсюду совсем по чуть-чуть и снова спать лег, а Мих, удовлетворенный хоть таким скудным аппетитом, с удовольствием отобедал всем остальным.

К вечеру и вовсе случилось чудо: от сапожника прибыл посыльный с большим свертком. Вручил и был таков. Орчук осторожно развернул пакет и охнул, даже глаз повлажнел от чувств. Настоящие сапоги, чуть потертые, явно переделанные из старой кожи, намного шире обычных, но настоящие сапоги. Для него, Миха. Красота, да и только. Голенище высокое, подобное от чего только можно и нельзя защитит — и от порохового ожога, и от несильного удара, опять же, ноги всегда в сухости. Он примерил прям так, по-босому. Чуток жмут, но ничего. Бог не выдаст — свинья не съест, разносит. Теперь лишь бы Витольд Львович быстрее поправился.

Господь будто услышал невысказанную просьбу полукровки. К утру третьего дня Меркулов встал на ноги и с невероятной твердостью в голосе заявил, что полностью пришел в себя.

Мих придумал самую простую проверку, сбегав все в тот же трактир. И, глядя, как Витольд Львович с невероятным аппетитом уплетает горку горячих румяных блинов, заедая пирогом с осетриной, пододвинул тому кувшин с квасом и заключил: здоров.

После завтрака, который Меркулов назвал «плотным», Витольд Львович взялся за газету. Это было самое странное, но неукоснительное правило господина: даже в период его слабосилия требовалось покупать «Моршанские ведомости».

— Мальчишка сказал, только напечатали.

— Вижу. — Меркулов пробежал глазами по первым строчкам, и по губам его заскользила мимолетная улыбка.

— О чем интересном прочитали, господин? — спросил Мих.

— Вот ведь, двух дней не прошло, а Александр Александрович уже исполнил все. Слушай… «Все ценности были обнаружены на складах, принадлежащих некоему фабриканту Н. Последний объявлен в розыск. В ближайшее время похищенное будет перемещено в главное хранилище при Моршанском полицмейстерстве и потом уже возвращено в Первый императорский музей».

— Его превосходительство — большого ума человек, — согласился Мих. — И его высокородие Константин Никифорович.

— А мне, признаться, полицмейстер не нравится. Настораживает он меня.

— Чем же, господин?

— Не могу объяснить, вроде предчувствия.

— Надумываете, Витольд Львович. Я с ним общался мало-мальски, а в людях Михайло Бурдюков разбирается.

Меркулов неуверенно пожал плечами, но было видно, что он остался при своем мнении.

— Ты вот что, Михайло, сбегай к старьевщику, возьми себе одежды самой плохенькой.

— Это еще зачем, господин? Хороший мундир.

— Вот именно, что мундир. Сбегай, говорю. Хорошо, возьми обычную одежду, не слишком плохую, но и не дорогую.

— Так у старьевщиков разве есть дорогая? — нахмурился Мих. Но исполнил приказание.

Через четверть часа он стоял перед Витольдом Львовичем в портках и залатанной льняной рубахе, с тоской глядя на сапоги — для них он даже заготовил портянки.

— Замечательно, я бы сказал, изумительно. Эх, жалко, клыков у тебя нет, ну ладно.

— Вы хоть скажите, чего делать?

— Дорогой объясню. Теперь вот что: давай в трактир, возьми водку какую-нибудь.

— Какую, господин?

— Я не разбираюсь, да и какая разница.

— Не скажите, их видов вона сколько. Есть ангеликовая, анисовая, бадьяновая, вересовая, зорьная, карлуковая, что особенной чистоты, кориандровая, лимонная, померанцевая…

— Да понял-понял, возьми любую, что покрепче и подешевле.

— Значит, хинную, — кивнул Мих. — Дале что?

— Жди меня на улице у трактира.

Сказано — сделано. Сходил орчук туда же, где давеча брал для господина завтрак, взял бутылку хинной — даже передернулся, представив запах. А после вышел наружу.

Ждал он недолго. Вскоре подкатил закрытый экипаж купейного типа.

— Михайло, давай внутрь.

Орчук открыл дверцу и оторопел. Он мог поклясться, что слышал голос господина, однако внутри никого не было. Посмотрел Мих на кучера, но тот ответил не менее недоуменным взглядом, не понимая, чего на него пялится полукровка.

— Извини. — Витольд Львович обнаружился сидящим внутри. На его лице сияла редкая для вечно озабоченного титулярного советника улыбка. — Не смог удержаться. Я вот практикую новую способность.

— Это замечательно, — хмуро ответил Мих, влезая внутрь и с трудом закрывая за собой дверцу. Вышло в купе тесновато. — И давно вы это… полностью исчезать стали?

— Да только что. Шел мимо стеклянной витрины и подумал: почему бы нет?

Витольд Львович качнулся от резкого толчка, и экипаж сорвался с места.

— А зачем взяли купе? Бричка дешевле.

— Во-первых, никто не должен видеть, что ты въезжаешь в Захожую слободу. По моей легенде, ты вообще не ездишь в колясках и каретах. А если пойдешь пешком, не ровен час нарвешься на полнокровных орков. Я слышал, они не очень жалуют православных орчуков. Во-вторых, чтобы не видели меня. Это тоже немаловажно. В-третьих…

— Что за легенда-то?

— Итак, слушай основное, Михайло.

Говорил Витольд Львович много, но строго по делу. Как обычно, выходило все у него ладно. Мих бы сроду не додумался до подобного, а Меркулов, светлая голова, — вона что, запросто. И ведь самое интересное: опыта у него в полицмейстерском деле никакого, а все же размышляет здраво, точно раскладывает все в лавке по полкам.

— Самое важное, — заметил господин, когда они вкатили уже в Захожую слободу, — не называй эльфийца эльфийцем.

— Да как же этих ушастых пройдох называть еще?

— Эльфариец. Эль-фа-ри-ец, — медленно повторил Меркулов. — И еще вот что, откупорь бутылку.

Витольд Львович чуть побрызгал горькую на рубаху, а потом протянул орчуку. Не любил Мих хинную, но пришлось сделать несколько глотков. Занюхал успевшей пропотеть рубахой и шумно выдохнул.

— А то пойдешь к эльфийцу с целой бутылкой. Лучше сразу сказать, что из полицейского ведомства. Ну, давай, я здесь встану, а ты чуть что — возвращайся.

Витольд Львович постучал, и кучер остановил экипаж. Мих тяжко выбрался, закрыл за собой дверь. Это они сюда свернули очень удачно. И не проспект вовсе, скорее закоулок, далекий от важных домов. Да и в Захожую въехали ныне с другой стороны, противоположной от орков. Витольд Львович рассудил мудро. Ничего хорошего от встречи орчука с сородичами ожидать бы не пришлось.

Мих вышел на одну из улиц — тут он плохо ориентировался, вроде Лаврушенская — и начал оглядываться. Эльфийцев, точнее, эльфарийцев здесь было в избытке, но требовалось найти подходящего. Этому Витольд Львович тоже научил. Позыркал орчук по сторонам и заметил одного, безобразно толстого, со спутанными волосами, в грязной одежде. Хоть и трезв, но, по общим признакам, — со вчерашнего дня болезнен. К нему и направился.

— Эльфариец, не знаешь, в какую сторону дом аховмедской делегации, что приехали с человечишками мир заключать?

Сам бы Мих так никогда не сказал. О людском роде орчук в жизни не отзывался пренебрежительно. Как бы плохи ни были, но ведь он сам их часть. И пусть говорят об орочьей крови, так ведь и имелась в нем бурдюковская жила. Но это бог с ним. А вот, как заметил Меркулов, сразу бы допустил промашку, назвав длинноухого эльфийцем. За что те невзлюбили это прозвище — непонятно. И теперь, только орчук обозначился нужным приветствием, длинноухий подобрал ноги и осмотрел его всего. Разве что глазами не раздел. Взглядом сразу уцепился за оттянутую рубаху, где хоронилась бутылка.

— Недалече. А зачем же тебе, добрый сын Орды, эти козлоногие?

Про себя Мих усмехнулся: эльфийцы по нраву — «и нашим и вашим за копейку спляшем», но вместе с тем уважения никакого. За глаза этот и его бы назвал зеленокожим болваном.

— Слыхал, работники им требуются моего размера. — С этими словами орчук нарочито медленно вытащил горькую, выбил пробку и сделал глоток.

Даже пожалел, что Витольд Львович не видел лица остроухого.

А лицо остроухого надо было видеть. Напоминал он купца, у которого разом решили скупить весь товар в небазарный день. Проснулась в нем жуткая жажда.

Если бы не эта ужасная особенность, то эльфарийцы стали бы первыми среди прочих. Да что там прочих, даже людей. Не было им равных в торговле и законном стяжательстве. В этом орчук сам часто убеждался. Но редко кто из длинноухих мог совладать с самой пагубной привычкой среди славийского люда. Мих слышал, что в самой Эльфарии придумали отворотные слова от зеленого зелья. Еще поговаривали, будто длинноухим вшивали нечто под кожу. Мол, после того нельзя было пить, иначе умрешь. Только помогало мало.

Говорили также, что до того, как эльфийцам проклятущие люди открыли брагу и водку, они были и внешне другими. Вроде как рослые, стройные да жили по сотне и больше лет. Конечно, может, и сказки, но Мих одобрял подобные истории. Сам не понаслышке знал, что много бед происходит от попоек.

Были, конечно, и те, кто вовсе не употреблял дьявольского зелья. Такие становились первыми купцами что в своем государстве, что в других. Только подобных эльфийцев было ох как мало, даже в Славии их коробейники выпить любили. И в православные праздники, и в шаманские, и в свои. В общем, не пропускали ни одного знатного повода. А бывали и такие, что горазды налакаться и без всякой причины. Как этот вот.

— Так скажешь, куда идти к аховмедцам? Или, может, молвишь что о них самих?

— Отчего не сказать хорошему орчуку. Мы, эльфарийцы, прочих не обманываем. Только бы промочить горло.

Бутылка оказалась в цепких руках эльфийца, и тот неторопливыми глотками стал пить хинную. Будто в бутылке находилась не самая дешевая водка, а сладкая настойка на бруснике. Миха аж пробрало.

— Хороша. — Длинноухий на четверть пригубил принесенное угощение. — Аховмедцы, говоришь? Не ходил бы ты туда, сегодня хотя бы.

— Отчего ж?

— Хмельных не любят больно. Поколотят палками или угостят кнутом.

— Да? Вот не знал, — удивленно почесал затылок Мих.

Врал орчук сейчас спокойно. Только полный дурак не слышал, что козлоногие не переносят резких запахов. Разве что жалуют горячее сладкое вино, да только где его найдешь в Славии? В другой раз, перед иным прочим, может, и засовестился б Мих так врать, но перед ним был эльфиец, к тому же самого дрянного пошиба.

— Смотрю, ты ничего, зря наговаривают на эльфарийцев, — вновь подал бутылку Мих.

Длинноухому только того и надо было. Схватил и тут же снова приложился. Уже не такими большими глотками, да и выпил меньше.

— Почему же хороший эльфариец хорошему орку помочь не может? Тем более если это не стоит ничего. — Язык у длинноухого начал заплетаться, а глаза заблестели.

— Да я вот все думал, идти, не идти, слышал, тут недавно зарезали одного из них.

— Было дело, — кивнул эльфиец, наблюдая, как Мих сделал глоток горькой (пить орчуку вовсе не хотелось, но Меркулов наказал не выдавать себя), — вечером шпагой проткнули.

— С чего решил, что шпагой-то?

— Так Элариэль видел убивца. — Длинноухий получил бутылку и снова приклеился к ней. — Говорит, шел козлоногий — и тут к нему метнулся этот в черном.

— В черном?

— Ага. Весь завернут, хотя погода видал какая? Ростом вроде из наших, только двигается очень уж странно. Вот, значит… — эльфиец удрученно посмотрел на остатки хинной на донышке, — и глядит Элариэль, на груди козлоногого что-то блеснуло. Потом уже понял: наружу вышел кончик шпаги. Ну и все… Завалился аховмедец, захрипел, а этот, в черном который, юрк — и нету его уже.

— А походка у него не такая, будто подпрыгивает при каждом шаге?

— Я почем знаю? — Эльфиец пожал плечами. Будь он чуть потрезвее, подивился б, откуда орчук может знать, как убийца ходит, а теперь лишь отмахнулся. — Я ж не видел. Думается, влезли эти аховмедцы куда не следует…

За те несколько минут, пока они с Михом чесали языками, длинноухий успел не только почти допить бутылку, но и довести себя до крайне непотребного состояния. Орчуку горькая была поверхностна, все же с его комплекцией упиться такой мерой тяжело, а вот эльфийцу — с лихвой. Мих понял, что совсем скоро закончится их разговор.

— А где этот Элариэль?

— Так… сидит в Толмачевском… ик, прошу прощения. У крайнего дома, что выходит на Никольский переулок.

Мих оставил совсем уже осоловелого эльфийца и двинулся в нужном направлении.

Захожая слобода жила своей размеренной жизнью. Ее обитатели, заезжие прочие, большей частью двинулись в город: на заработок, решать деловые вопросы или попросту, как некоторые эльфийцы, чиграшить. Хотя те называли это не иначе как «заниматься карманной выгрузкой лишнего добра». Орчук опасался, что и Элариэль окажется не столь ленив, возьмет да и отправится заниматься мелким воровством.

Но повезло: аккурат на углу Толмачевского и Никольского переулков, облокотившись плечом о стену, стоял эльфиец с самым вороватым видом, какой можно было придумать. Других представителей ушлого народа не было, потому Мих направился прямиком к нему.

— Элариэль, старый хрыч, еле нашел тебя!

— Может, для вас, орков, мы все на одно лицо, — презрительно ответствовал тот, — но другие народы все же нас различают. Да как меня можно перепутать с Элариэлем? У него нос свернут — от вашего брата, кстати, — и глаз правый наполовину всегда прикрыт.

— Да, обознался. — Мих понял, что перед ним явно не свидетель преступления. — А Элариэль куда запропастился?

— В город ушел. Вечером будет или к ночи ближе.

Орчук удрученно покивал головой и, не прощаясь, поплелся обратно. Добрался до стоящего в отдалении купе, покрутил головой — никто ли за ним не наблюдает, — открыл дверь и забрался внутрь.

Витольд Львович терпеливо отодвинулся, хотя занимал не так много места, и Мих уселся. Сразу и без обиняков принялся рассказывать все, что удалось выведать.

Само собой, орчук не обладал даром повествования, каким славился господин. Постоянно сбивался, запинался, подыскивал нужное слово. Даже вспотел с ног до головы, пока все выкладывал. А после уже добавил, как он сам столкнулся с замотанным в черное человеком подле полицмейстерства.

— Интересно… — тихо принялся рассуждать Витольд Львович. — Стало быть, одно из двух: либо этот инкогнито следил за нами до самого казенного учреждения, либо прибыл туда по своему делу. Тут тоже много странностей.

— Каких?

— Если он шпионил, а такое возможно, вынюхивал, как идет расследование, то зачем путался под ногами?

— Наушничал или стащить чего хотел.

— Не отвергаю эту версию, но мне она кажется уж слишком надуманной.

— Так почто ему наведываться в полицмейстерство?

— А вот это очень хороший вопрос. Помнишь, что сказал великий князь?

— Он много чего говорил, — уклонился Мих.

— Его высочество обмолвился, что Александр Александрович немолод уже, и всякая гниль могла прорасти в ведомстве. И это он явно не выдумал.

— Думаете, убивец наведался к сообщнику, а тот из…

— Пока подозреваемому, а не сообщнику, — поправил его Витольд Львович. — Гоблинарцы создали особый закон, по которому если вина человека или прочего существа не доказана, то он считается невиновным. У нас взяли этот закон на вооружение.

— Скажут — хоть стой, хоть падай. У нас в Славии тогда половину этих аспидников не посадишь в колодки.

— Ладно, оставим пока эту тему. Теперь к личности инкогнито. Что ты можешь сказать о нем?

— Ну такой, — орчук показал на себе, — может, чуть выше эльфийца. Походка у него странная, будто скачет как козел. Ну и, как говорилось, весь обернут в черное. О, еще тросточка у него была, такая худенькая, точно игрушечная.

— Трость? — заинтересовался Меркулов. — А шпажные ножны?

— Нет. Того не было.

— Забавно… — Титулярный советник затеребил подбородок.

Орчук давно заметил за господином эту любопытную привычку. Чуть тот задумается, так сразу дает пальцам волю. А они, забавники, бегать начинают или перебирать что попадется под руку.

— Мне интересно только, в чем заключается его особенность? Почему он так быстро исчезает и появляется? Магия?

— Не дай бог, господин. Вот уж чего не хватало.

— С другой стороны, слышал я, что у тех же гоблинарцев есть особый вид войск, вроде наших филеров. Только там асы из асов. Могут не есть по несколько дней, появляться и исчезать в любое время, убивать одним движением.

— Неужто из них? — больше удивился, чем испугался орчук.

Не то чтобы Мих боялся тонких и маленьких гоблинарцев. Скажем, имел определенные опасения. Давно прошли времена, когда можно было любого одолеть одной силой. В Орде или Аховмедии, может, и осталось все по старым порядкам, однако туда не любили соваться зеленые коротышки. А в тех местах, которые гоблинарцы любили, они многое были способны извернуть в свою сторону без всякой силы или магии. Против такого ворога иной раз и не знаешь, что делать.

— Нам придется как минимум встретиться с этим инкогнито, чтобы выяснить. Любезнейший, в Столешников переулок, к полицмейстерству! — Витольд Львович отодвинул шторку на раскрытом окне и высунулся наружу.

Купе ловко покатило по мостовой, проехало Захожую слободу и выбралось на набережную. Уже тут Мих почувствовал странный прогорклый запах, но виду не подал, мало ли чем может вонять от воды.

Но чем дальше они ехали, тем горелый дух становился сильнее, пока наконец Меркулов, не обладавший восхитительным орочьим обонянием, не подтвердил догадку потомка кочевников:

— Пожар!

С этими словами Витольд Львович высунулся из окошка и стал наблюдать. Орчуку, которому тоже было страсть как интересно, пришлось довольствоваться лишь затылком господина. Впрочем, недолго.

— Любезнейший, останови! — послышался голос титулярного советника, явно обращенный к извозчику.

Экипаж вздрогнул и встал. Витольд Львович выбрался наружу, а следом вывалился и Мих. Огляделся. Они оказались на Гончарной — в местечке хоть и не дрянном, но маложивописном. С одной стороны, тут рукой подать до кремля, с другой — рядом сплошь худые строения, большей частью кособокие склады. На иной плюнешь — развалится. Конечно, и сюда дотянулась рука генерал-губернатора. Те убожества, что ближе к центру города, уже снесли, расчистили площадку и вроде бы собирались возводить добротные дома по последней моде.

Но вот остальные постройки, которые раскинулись без всякой последовательности и ума, продолжали угнетать взор благородной публики. Хотя последней здесь было не так уж и много. Немудрено, что тут полыхнул пожар. Много ли надо сухой доске? Хватит и непотушенной папиросы или опрокинутой керосинки.

Мих не понял, что же именно произошло. Ясно только, нечто нехорошее. Наверняка даже какая-то злодейская умышленность. Иначе разве собралось бы здесь столько служивых из их ведомства? Немногочисленных зевак уже отодвинули в сторону, хотя красного петуха уняли довольно быстро. Орчук даже разглядел среди пожарных знакомого дворянина, которого видел на обеде у великого князя, — Телепнев, кажется.

Однако недолгое пламя оставило немалые разрушения. Оно будто родилось в центре деревянных построений, проворно съело несколько зданий и, насытившись, успокоилось. Конечно, не без водной магии, по всей видимости.

Посреди этого безобразия стояли знакомые фигуры: его превосходительство и сразу все три высокородия. Мих знал лишь первого полицмейстера, уважаемого Константина Никифоровича; второго, того румяного в очках, видел всего раз, когда они ездили к князю. А вот третьего, дюжего молодчика с пышными усами, широкой грудью и красивым мужественным лицом, видел впервые. Ну гусар, чисто гусар. Под натиском такого не устоит ни одна женщина. Хотя форма у всех одинаковая, полицмейстеры и есть, ближайшие помощники его превосходительства.

— Витольд Львович, ты как тут?! — увидев вначале орчука, а потом уже подчиненного, крикнул обер-полицмейстер.

Господин не стал надрывно кричать в ответ. Он подошел по черной от гари земле и ответил, только оказавшись достаточно близко:

— Проезжали, из Захожей.

— А, ты все с аховмедцем…

Александр Александрович голосом выразил всю небрежность, какую только мог. По всей видимости, смерть козлоногого действительно представляла не такой большой интерес для его превосходительства, как нынешняя беда. Мих заключил по обеспокоенному виду обер-полицмейстера, что случилось нечто весьма неприятное. То бишь пожар — он сам по себе несет мало хорошего, но здесь было нечто большее.

— Ваше превосходительство, — подскочил тут городовой старшего оклада, выглядевший не молодо и не особо внушительно, ростом даже ниже румяного полицмейстера в очках, но на груди серебряная медаль «За усердную службу». Подобная награда стоит многого. — Старушка одна, что живет в хибаре неподалеку, говорит, что видела человека, который уходил отсюда.

— Понятно, что человека. Или ты думаешь, я поверить должен, что только обнаружили все похищенное, а оно случайно возьми да вспыхни? Ты главное скажи: человек горел или нет?

— Вот это неясно. Старая она, зрением слабая. По ее словам, все вокруг было в огне.

— Толку нам от подобного свидетеля. Николай Соломонович, — обратился его превосходительство к бравому полицмейстеру, которого про себя орчук все же стал называть «гусаром», — езжай до Павла Мстиславовича, вежливо, но настойчиво пригласи в Столешников переулок. Нет, лучше сопроводи. Скажи, к Александру Александровичу для срочного разговора.

— Ваше превосходительство, у нас нет никаких доказательств против Аристовых, — вступился Константин Никифорович. — Подумайте, каким скандалом дело обернуться может.

— Ой, да куда уж больше! У меня за спиной его императорское высочество стоит и после каждого шага велит отчитываться. Езжай, Николай Соломонович, езжай за Аристовым, а уже потом придумаем что-нибудь… Петр Андреевич, — это он уже «румяному», — оставайся здесь, может, что найти получится или еще отыщешь свидетелей.

Пока он это все говорил, заметил Мих одну странную штуку, которую выкинул Витольд Львович. Вот господин вроде стоял-стоял, а потом быстро, как не всякий человек может, наклонился и поднял что-то с земли. Точнее, оторвал — запекшееся, почти вросшее в сгоревший остов. Что именно — орчук разглядеть не успел, одна сажа. Только понял, что вещица совсем малозначительная по размерам, не более пяди. Но вот что Мих увидел после, его потрясло сильнее.

Витольд Львович сунул вещицу в карман. Совсем как заправский тать. Словно только тем и занимался всю жизнь. У орчука даже глаза на лоб полезли. Витольд Львович увидел это, но тут же прижал палец ко рту. Мол, помалкивай. Что тут оставалось?

Давеча, еще когда ходил в трактир, думал Мих, что прикипел к господину. Тот без него, как несмышленый человек из деревни, который впервые оказался в городе. Еще размышлял орчук о том, сможет ли преступить закон за Витольда Львовича.

Славийский закон — он что дышло: куда повернул — туда и вышло. Не всегда водился со справедливостью, порой даже наоборот. Главное — закон божий, чтобы жить по совести.

Но теперь смешался орчук. Прямо сейчас он видел, что господин совершает непотребное. Против совести и разума. Но промолчал. И пропал.

Понял Мих, что кончился как честный человек, которого воспитывал отец. Не было его более. Конечно, оставалось время воспротивиться, открыть рот. Однако теперь заговорил его превосходительство.

— Поедешь со мной, Витольд Львович, до полицмейстерства. Сейчас разберусь со всей этой кутерьмой, а потом вернемся к нашим баранам. А так с нами посидишь, человек ты неглупый, может, даже подскажешь что. Сейчас привезет Аристова Николай Соломонович, такой начнется кордебалет…

Взял Александр Александрович Меркулова под руку, как доброго приятеля, и повел прочь. После Константин Никифорович пошел, а уже совсем позади Мих. Причем орчук плелся с самым угрюмым выражением лица и твердым решением в ближайшее же время крепко поговорить с Витольдом Львовичем и объясниться.