– Де Лакур! – выкрикнул он в сотый раз. – Вы что, не знаете, кто я такой? А там, внутри, моя бабушка! Мне надо немедленно поговорить с целителем!

Обычно Люсьен умалчивал о своей фамилии. Ему было противно видеть, как люди сразу менялись по отношению к нему, как только узнавали, к какому древнему роду он принадлежит. Как перед ним сразу прогибался обслуживающий персонал, как заискивающе смотрели на него женщины, покрывшись румянцем, и как каждый ломился к нему в друзья. Но фамилия де Лакур открывала двери настежь и была лучшим шансом, какой был у Люсьена, чтобы спасти бабушку. Он знал протокол, знал, что происходит с людьми, у которых нет шанса на исцеление… Люсьен этого не допустит!

После того как Дайширо Немеа показал ему снимки, он сразу ринулся к больнице Бухты. Его фамилия помогла ему быстро получить информацию, что действительно поступила старая женщина с зильфуровыми венами. Его фамилия позволила ему бросить на бабушку последний взгляд – через стеклянную дверь и в присутствии Наэля, брата Зоры. Только последнюю дверь к бабушке фамилия до сих пор не открыла, и Люсьен стоял в коридоре перед солярием и умолял дежурного санитара, а трое здоровяков-охранников глядели на него исподлобья. Он был близок к тому, чтобы наброситься на них и посмотреть, сможет ли он победить их на кулаках.

– Если я сейчас же не поговорю с целителем, то позабочусь о том, чтобы вы потеряли работу, – грозил он. Ему было плевать, что он вел себя как сволочь. Он должен был прорваться к бабушке, пока еще не поздно.

– Я уже передал вашу просьбу дежурной целительнице, – заверил санитар.

Чувства Люсьена были так обострены, что он слышал лихорадочное биение своего сердца, бормотание за закрытыми стеклянными дверьми и писк приборов в окружающих палатах. Ему надо было сосредоточиться. Но мысли путались.

– Вот и она, – сказал санитар.

Дверь лифта раскрылась, и вышла женщина в белом халате, в сопровождении родителей Люсьена. Люсьен бесчисленное число раз пытался до них дозвониться, но так и не смог. И теперь испытал огромное облегчение.

Однако при первых же словах его матери облегчение обернулось разочарованием.

– Что это на тебя нашло? – прошипела Амалия.

Ругон де Лакур и целительница без слов прошли мимо него и скрылись по ту сторону стеклянной двери.

– Погоди! – крикнул Люсьен, но мать удержала его.

– Отец все уладит. А тебе надо успокоиться. – Она положила обе руки ему на локти и посмотрела на него настойчивым взглядом. Она блестяще умела владеть собой. Была такой благоразумной.

– Да ты в своем уме? Понимаешь, что они убьют бабушку, если мы сейчас же ничего не предпримем? – прохрипел Люсьен. Кажется, он сорвал голос.

– Успокойся, – сказала мать. – Что о тебе подумает персонал?

– Что подумает… – Люсьен помотал головой. – Это все, что тебя волнует? Чтобы не было разговоров. Никто не должен узнать, что мать Ругона де Лакура больна зильфуровыми венами. Ох, это такой конфуз! Скандал! – Последние слова он почти выкрикнул – и злорадствовал, заметив, как у матери от гнева раздулись ноздри.

– Твой отец обо всем позаботится. А вот крики ни к чему не приведут, – шипела она.

Люсьена тошнило от ее добропорядочности, но она была права. Оставалось только ждать.

Ждать и верить, что его отец добьется желаемого, как он это делал всегда. Это, пожалуй, был единственно позитивный момент во всем этом чертовом бардаке. Чего отец Люсьена хотел, того он всегда добивался. Следующие минуты потекли, растягиваясь в вечность, пока в голове у Люсьена вспыхивали одни и те же вопросы: что понадобилось его бабушке в квартале клана Скарабеев? Кто вызвал к ней охранников? Какое отношение ко всему этому имеет Наэль?

Когда стеклянные двери наконец открылись, отец нейтральным тоном оповестил:

– Все улажено.

Люсьен метнулся в палату, куда они увезли бабушку.

Просторная светлая комната, где цветов было больше, чем в цветочном магазине.

На кровати в центре палаты лежала бабушка, сложив руки на груди, закрыв глаза, и она была… она была… Нет!

Люсьен понял еще до того, как прикоснулся к ней. Потому что не слышал сердцебиения. Не чувствовал дыхания. Это была уже не жизнь. Лишь пустота.

Тем не менее он пересек палату в три больших шага и схватил ее руки. Руки, которые всегда его обнимали. Они хотя и не были холодными, но и теплыми тоже не будут никогда. Ее кожа как резиновая, как будто Люсьен прикоснулся к восковой фигуре. Как это было возможно… так быстро, так…

– Бабушка, открой глаза, пожалуйста, – молил он. Всхлипнув, приложил ладонь к ее щеке и прижался лбом к ее лбу. – Пожалуйста, прошу тебя…

Однако она не двигалась. Без дыхания. Без биения сердца. Без жизни. Без света. Не было… ничего. Совсем ничего.

Люсьен взвился.

– Ты же сказал, что обо всем позаботишься?! – крикнул он отцу, который стоял в дверном проеме, скрестив руки.

– Я и позаботился.

– Тогда что это здесь?! Она же… она…

Он не мог выговорить слова, потому что они сделали бы ситуацию еще необратимее. Она была мертва. Его бабушка была… она… она была…

– Целители уже ничего не могли для нее сделать. Уменьшить ее страдания до того, как боль стала бы нестерпимой, было единственно гуманным решением.

Люсьен задрожал всем телом.

– Она была здесь одна! Слышишь, ты, одна!

Он должен был остаться при ней. Держать ее руку и говорить, что любит. Его бабушка никогда – нет, никогда – не допустила бы, чтобы Люсьен умирал один, даже тогда, когда зильфуровые вены уже свели бы его с ума.

По его недосмотру она умирала одна, пока он бездействовал, стоя по другую сторону проклятой стеклянной стены, богатый внучок. Он мог бы помешать произволу. Даже обязан был сделать что угодно! Дон Немеа дал ему достаточно времени, чтобы он успел спасти жизнь бабушки, и как он распорядился этим временем? Никак, абсолютно никак!

– Ты знал? – спросил его отец. – Ты знал о ее болезни?

Горький смех вырвался из горла Люсьена. Ужас и вина смешались в жгучую ярость.

– Ты даже не попытался спасти ее, разве не так? – вскрикнул он. – Может, даже рад был скорее покончить с этим, пока никто не узнал о ее болезни. Ведь об этом ты беспокоился больше всего? Чтобы информация не просочилась в чертовы новости?

Отсутствие ответа только подтвердило предположение Люсьена.

– Я понимаю, что вся эта ситуация тяжела для тебя, – уговаривала его мать. – Ты растерян и травмирован. Но ты должен взять себя в руки. Целители сделали единственно правильное – забрали ее.

– Единственно правильное для вас, – прорычал Люсьен.

– Для всех нас, – поправил отец. – Оградить семью – это высший приоритет.

Семью? Скорее, семейный бизнес. Люсьен горько рассмеялся.

– У меня больше нет семьи, – сказал он, на что его мать закатила глаза:

– Не выставляй себя на посмешище.

Какой смысл обсуждать ее кончину с ними? Они услышат лишь то, что хотят слышать, так было всегда. И Люсьен помчался наружу мимо родителей. Мать крикнула ему вдогонку:

– Погоди!

Никто его не удержал, когда он хлопнул дверью солярия. Оставить бабушку одну в палате – предательство. Как будто он второй раз бросил ее в беде. Он не мог оставаться дольше в комнате, где, казалось, было так мирно и спокойно и где всего несколько минут назад была убита его бабушка. Терпеть присутствие родителей невыносимо. А самое худшее – оставаться у тела. Чувствовать пустоту там, где когда-то были любовь, смех и его духовная опора.

Он выбежал из больницы и бросился вдоль по улице. Поначалу он сам не знал, куда идет, но потом заметил, что ноги сами несут его в сторону города Крепостная Стена. Все правильно, как раз туда он и хотел, как раз там и должен был находиться.

Брат Зоры Наэль отдал приказ убить бабушку – или, по крайней мере, стал безмолвным свидетелем ее убийства, и за это он должен был ответить.

Над головой Люсьена в ночном небе замелькали первые звездчатые магнолии. Он достал из кармана и свой цветок. Еще несколько часов тому назад это был сухой комок лепестков, однако магия этой особенной ночи пробудила его к жизни. Цветок стал светло-голубым и нежным и мягким на ощупь.

Люсьен шепнул в его лепестки свое самое заветное желание – то, чего он хотел больше всего на свете и что собирался запустить сегодня в небо. Он крепко сжал пальцы с цветком в кулак. А когда разжал, на ладони лежали смятые лепестки и сухие останки. Но какая теперь разница?

Ведь у Люсьена давно было заготовлено желание, пару недель назад он шепнул звездчатой магнолии:

– Пусть моя бабушка выздоровеет.