Солярий во многих отношениях отличался от других отделений больницы. Тут не было ни операционных, ни медицинских шкафчиков, ни стерильных инструментов, ни больничных коек. Зато были аквариумы, в которых плавали декоративные карпы, и оранжерея. Апельсиновые деревца и азиатские лилии, ирисы-касатики, пионы и жасмин, орхидеи и плюмерии, целое море ярких цветов, источающих по-весеннему свежий, сладкий аромат. Постельное белье было там не белым, а с цветным узором, и уютные подушки горками громоздились на мягких матрацах. Кто хотел, мог слушать музыку, а также в распоряжении пациентов был ароматизатор, придающий комнате по желанию пациента аромат морского воздуха, хвойного леса или городской улицы. Все, чтобы подарить ему последние мгновения блаженства.

По мнению Наэля, все это было лишь фарсом, чтобы завуалировать то, что здесь, собственно, происходило. Солярий не был даже хосписом. Хоть туда попадали те, у кого больше не было надежды на исцеление. Пациентам не оказывали ни медицинской помощи, ни поддержки. Единственное, что делали целители, – канализировали жизненную энергию.

Наэлю пришлось опять заменять номер 39, как же он это ненавидел. Лучше бы его десять раз направили в комнату исполнения приговора в тюрьме, там, по крайней мере, осужденные сами ставили душу на кон. А здесь? Старые, больные и немощные люди, которые никому не сделали ничего плохого. У большинства, к счастью, отнимали лишь жизненную энергию, однако в последние несколько недель «Горящая лилия» распорядилась проверять каждого человека из солярного списка на наличие родственников. У кого их не было, тому предлагали игру. Поэтому Наэль был здесь – даже если каждая его жилка бунтовала.

Ночь Звездного праздника была превосходной возможностью собрать побольше энергии, так ему объяснил номер 13. Потому что в ночь исполнения желаний люди легче прельщались надеждой, которой не было. Ничего не стоило убедить обреченных на смерть попытать счастья ужасным вторым шансом. И это только усугубляло дело.

Наэль заставлял себя вспоминать о драконах и кровавом дожде, орошающем песок, когда они падали с неба. О своей матери и друзьях, лишившихся жизни. О Кох-Малее. Твердил как мантру, что когда-нибудь заставит «лилий» сгореть в аду. Когда это случится, он оглянется на такие дни, как сегодня, и будет знать, что его усилия окупились сторицей.

Наэль шел в солярий вслед за целителем. Старушка, которую только что уложили на больничную кровать на колесиках, внимательно разглядывала вошедших.

– Она только что поступила, – объяснил целитель. – Зильфуровые вены в предпоследней стадии. Ей повезло, что мы ее подобрали. – Он бросил на Наэля взгляд, полный значения. Было известно, какую боль вызывали зильфуровые вены в последней стадии, однако Наэль не мог думать ни о чем, кроме Люсьена. Что сказала бы Зора, если бы узнала, что кто-нибудь решил так спасти Люсьена, хотя болезнь еще не лишила его рассудка?

Он так глубоко задумался о Люсьене, что ему даже почудился его голос. И вдруг понял, что ему не почудилось.

– Меня зовут Люсьен де Лакур, и я хочу немедленно поговорить с моей бабушкой! – кричал парень и вслед за голосом появился в коридоре перед солярием. Лишь тонкая стеклянная дверь отделяла его от Наэля и от старой женщины, которая… приходилась ему бабушкой? Наэль переводил взгляд с Люсьена на его бабушку и обратно. Некоторое сходство действительно просматривалось. У нее были такие же синие глаза, как у него, такой же внимательный взгляд.

Глаза Люсьена расширились, когда он увидел Наэля.

– Наэль? – воскликнул он.

Должно быть, Зора выдала ему имя брата. Проклятье. Его коллеги и целитель не должны были знать, как его зовут. Для них он был лишь номером 87. В следующий момент Наэль готов был сам себя отхлестать по щекам. На смертном одре лежала бабушка Люсьена, а он пекся о каком-то сохранении тайны.

– Что он здесь делает? – крикнул Люсьен. Он тряс запертую стеклянную дверь, которую не смог бы открыть, даже если бы бил изо всех сил. За это отвечали магические запоры. Люсьен их заметил, он грубо выругался и потребовал: – Мне необходимо немедленно поговорить с моей бабушкой! Впустите меня в отделение!

Санитар, стоявший рядом с Люсьеном по другую сторону стекла, бросил внутрь вопросительный взгляд. Но заведующий отделением отрицательно помотал головой. Немедленно по ту сторону стекла появились трое охранников и схватили Люсьена.

Тот взревел:

– Бабушка! Нет! Уроды! Это ошибка! Моей бабушке здесь не место!

– Впустите его! – твердо сказал Наэль.

– У него нет права на вход, – ответил целитель. И чуть тише добавил: – Указание сверху.

Итак, кто-то сверху хотел видеть бабушку Люсьена мертвой? Больница? «Горящая лилия»? Почему?

– Он де Лакур, – сказал Наэль, с нажимом глядя на целителя. – А выше этого семейства по статусу нет уже никого. Надо подождать, когда все прояснится.

– Все уже предельно ясно, – возразил целитель. – И она не твоя клиентка.

Клиентка – как Наэль ненавидел это слово.

Санитары покатили старушку в палату, а Люсьен тем временем бушевал по другую сторону стеклянной стены.

– Пожалуйста, – шепнула старушка, глядя с мольбой на Наэля.

– Твои клиенты ждут, – напомнил заведующий и встал между ним и кроватью. Сообщение было недвусмысленно ясным. То, что здесь происходит, тебя не касается, ты лишь мелкая сошка, продавец.

Наэль, тяжело дыша, обогнул целителя и направился с санитарами в палату, заставленную цветами.

– Что он о себе воображает? – услышал он возмущенное бормотание целителя.

Здесь было допущено превышение полномочий, которых у Наэля действительно было не много. Однако о возможных последствиях он подумает как-нибудь потом. Бабушка Люсьена протянула к нему дрожащую руку, и он ее взял. И тотчас ощутил холодный камень, который она держала.

– Ты же брат Зоры, не так ли? Мой внук мне рассказывал о тебе. Знаю, ты не сможешь мне помочь, – прошептала она. – Этого никто не может. Но помоги Люсьену. Если не ради него, то хотя бы ради сестры.

Она посмотрела на Наэля с немой мольбой, и у него едва не разбилось сердце. Что он мог бы сделать, чтобы ее спасти? Достаточно ли будет просто потянуть время, пока Люсьен известит родителей? У де Лакуров наверняка хватит власти воспрепятствовать этому. Указание сверху. Родители Люсьена на самом верху иерархии, или Наэль что-то упускал?

– Пожалуйста, – повторила старушка.

В палату вошли и другие люди. У Наэля было немного времени. Он раскрыл ладонь и увидел зеленоватый минерал, нефрит, поверхность которого была покрыта крошечными письменами.

– Покажи камень сестре. Она поймет, что это означает. Скажи ей, что я это сделала, чтобы защитить Люсьена. – Что она имела в виду? – Спрячь его, пока никто не увидел. А теперь поспеши. Останови его. Люсьену нельзя ввязываться, это очень опасно.

Больше ей не надо было ничего говорить, Наэль и так все понял. Никто не должен был знать, что Люсьен страдает зильфуровыми венами.

У него за спиной нетерпеливо откашлялся санитар.

– Вам придется подождать. Скажи целителям. Пусть еще раз обследуют женщину и посмотрят, действительно ли она подпадает под принудительный сбор энергии, – прорычал Наэль и отвернулся. Он пригвоздил целителя взглядом, не терпящим возражений. – И это тоже указание сверху.

Если до номера 13 дойдет, что Наэль использовал имя «Горящей лилии», чтобы воспрепятствовать правомерно назначенному сбору энергии, у него будут неприятности. Но пока до этого дело не дошло, у Люсьена еще есть время назвать свою фамилию, чтобы остановить процедуру.

– Нет! Никакого обследования! – воскликнула бабушка Люсьена. Наэль ощутил ее пальцы на своем запястье. – Мне не нужно больше времени на этом свете. Тебе этого не понять, мальчик, и мой внук тоже не поймет. Но пожалуйста, я тебя умоляю, уходи, – прошептала она так тихо, что он едва расслышал. Потом она подняла взгляд. – Я готова.

Последние слова были адресованы не Наэлю, а целительнице, которая как раз подошла, держа в руках световой скипетр.