Утром в день Звездного праздника Кари стояла у подножия города Крепостная Стены и смотрела вверх, задрав голову, как она это часто делала в последние дни. Она считала этажи, пока ее глаза не находили сорок третий. Думать о том, как она избежала гибели, означало также понимать, сколь многое она упустила. Так много было радостей, от которых Дайширо ограждал ее жесткими прутьями клетки. Больше, чем сама Кари осознавала. Каждый новый день в городе Крепостная Стена она проживала очередной «первый раз».

Первый раз попробовать холодный чай с тапиокой, чизбургер или сладкие пончики.

Первый раз сходить за покупками – пусть и на рынок внутри Стены – и самой выбирать, какую одежду ей носить, хотя позаимствованные у Наэля футболки и худи по-прежнему оставались любимой одеждой Кари.

Первый раз самой стирать белье и учиться у Наэля готовить что-нибудь эдакое. Ну да, хотя бы варить рис.

Первый раз заботиться о ком-то, об Изуми. Первый раз завести друзей.

Все это было бы упущено безвозвратно, если бы после своего прыжка с сорок третьего этажа она действительно разбилась в лепешку об асфальт. А ведь было еще так много всего, о чем она понятия не имела. Так много ей предстояло еще пережить «впервые». Узнать мир за пределами Бухты Магнолия. Сходить в кино. Проголосовать на выборах. Побывать на концерте. Но хотя бы первый поцелуй у нее уже был. Однако теплое томление внизу живота, которое возникало в ней при одном воспоминании, давало ей понять, что бывает нечто гораздо большее, чего она еще не испытала…

Ее размышления прервал Наэль. Он шел к городу Крепостная Стена со стороны порта. Было непривычно видеть его здесь перед наступлением темноты. Глаза Кари автоматически устремились к его губам. Она могла сейчас решиться. Могла поцеловать его здесь, потом склонить его голову к плечу и шепнуть на ухо, чего еще хотела бы от него. Мужчины клана Скарабеев слишком преклонялись перед Дайширо, чтобы прикоснуться к Кари хотя бы мизинцем, но Наэлю-то бояться нечего. Интересно, в реальности его губы по ее спине, груди и бедрам скользили бы так же сладко, как в ее фантазиях?

– Привет! Все в порядке? – спросил он. – У тебя такой вид, будто ты хочешь меня загипнотизировать.

– Нет, я… – Кари отогнала от себя мысли про губы Наэля, тряхнув головой. Она отвела взгляд от его рта и посмотрела прямо ему в глаза. Светло-фиолетовые глаза.

– Ты не надел контактные линзы, – удивилась она.

– Для того, что я тебе сейчас скажу, я хотел… ну, быть предельно честным. – К лиловому цвету его радужки примешалось немного серой краски. Неуверенность?

Наэль набрал в легкие воздуха. Что бы он сейчас ей ни сказал, это Кари наверняка не понравится. Серьезное выражение его лица и серый оттенок глаз – Кари инстинктивно поняла, что пришел конец покою двух последних недель, а с ним и ее короткому чувству свободы, обретенному в этих городских стенах, за которыми таилось столько возможностей и будущих открытий.

– Погоди, – попросила Кари, и Наэль замолк.

Она была еще не готова расстаться с запахом свободы. По крайней мере не сейчас. Она хотела чуть дольше наслаждаться этим запретным ароматом, хотела играть с ним – в ту игру, которую она, если верить Наэлю, давно уже выиграла. Еще пара минут легкости, прежде чем придется снова превратиться в лед. Жесткий, холодный, несокрушимый.

– Знаешь, я думала о нашем поцелуе, – призналась Кари. – И о твоих словах той ночью.

Она в последние недели по возможности избегала этой темы. Потому что не хотела выказать слабость, а также потому, что не знала точно, что ей делать со странным трепетом, который вызывала в ней всякая мысль о той ночи, – и о возможности ее повторить.

– И теперь ты задаешь себе вопрос, всерьез ли я говорил? – допытывался он.

Кари пожала плечами.

– Хм. – Он положил руку на затылок. – С удовольствием повторю мои слова. Хотя и боюсь, что ты используешь это против меня. – На сей раз он улыбнулся, и поднялись оба уголка рта, как будто Наэль был смущен. – Ну хорошо. – Он сделал шаг к Кари, медленно вдохнул. – Посмотри мне в глаза и скажи, вру ли я. – При этом он опустил голову и был теперь так близко к ней, что аромат его тела смешался с воздухом свободы. Кари незаметно втянула носом воздух. Она могла бы так стоять и вдыхать этот запах вечно.

– Я. Хочу. Всего, – повторил он слова, которые впервые произнес под звездным небом, и теперь он подчеркнул каждое слово. – Хочу все испытать с тобой, если только я могу быть уверен, что ты тоже этого хочешь.

Даже и без переменчивой игры цвета его глаз Кари не усомнилась бы в серьезности слов Наэля. Еще тогда на крыше она почувствовала бабочек в животе. Хотя они с Наэлем с тех пор ни разу не говорили о том, что или почему там произошло. Как так получилось? Их так сильно тянуло друг к другу, а может, и до сих пор тянет.

Словно это было обычное дело, она привстала на цыпочки, чтобы разглядеть цвет его глаз: темно-зеленый и голубой, перебегающие в его радужках из одного в другой, словно река, и танец пурпурных точек на поверхности.

– Что означает пурпур? – спросила она.

Левый уголок губ Наэля дернулся вверх.

– Я думаю, ты прекрасно знаешь.

Она догадывалась. Но маленьких красных точек, пляшущих вокруг его зрачков, словно отражения солнца по океану, ей было недостаточно. Она хотела больше пурпура. Хотела, чтобы он затопил его глаза. Лишь на мгновение, прежде чем она услышит истинную причину, зачем Наэль приехал в Стену, она сможет стать человеком, который изменит цвет его глаз.

– Все время спрашиваю себя, не жалеешь ли ты о том, что произошло между нами на крыше, – начал он, и красные точки поблекли.

Но Кари не могла этого допустить и поэтому сказала:

– Когда Тамби стриг мне волосы, как во сне я вдруг увидела тебя. Мы были в твоей кровати, голые, и ты целовал каждое перышко моей птичьей татуировки. Иногда я представляю себе, что было бы потом.

Пятнышки пурпура приобрели более густой оттенок, расширились и разлохматились по краям. Теперь красный цвет пронизывал сине-зеленый цвет океана. Во рту у Кари пересохло.

– На крыше ты пообещал, что сделаешь все, о чем бы я тебя ни попросила. Хочу, чтобы ты снова наколдовал мне эту фантазию, и не сдерживайся. Если бы правда было так, что я оказалась у тебя в постели и ты мог бы делать со мной все, что захочешь, что бы ты сделал?

Этот вопрос захлестнул глаза Наэля волной бургундского. Он задышал тяжело, его взгляд сделался пристальней, и на краткий миг Кари подумала, что он ей не ответит.

Но потом он сказал:

– Я исцеловал бы не только спину, но каждый проклятый миллиметр твоего тела. – Ей почудилось или действительно его голос звучал более хрипло, чем обычно? – Но не сразу, – продолжил он. – Сперва я бы смотрел, как ты медленно раздеваешься передо мной. Должен же я убедиться, что запомню этот вечер в мельчайших подробностях и смогу пересматривать его заново сколько угодно. – Как будто желая придать еще больший вес своим словам, он оторвался от ее глаз и направил взгляд вниз по ее шее прямо к округлостям груди. – Только после этого я бы начал к тебе прикасаться. И делал бы это постепенно, смакуя, пока ты не взмолилась бы о большем.

Он положил ладонь ей на затылок и нежно погладил чувствительную кожу, а потом обрисовал контуры ее ушей. Когда его пальцы снова добрались до ее затылка, они крепко сомкнулись на волосах Кари, так, что коже ее головы стало немного больно. На сей раз ей уже точно не показалось: его голос стал глубже, ниже, глаза налились рубином, когда он продолжил:

– И потом я бы делал это с тобой в каждом уголке моей квартиры, пока ты не выбилась бы из сил и не перестала держаться на ногах. Может быть, это не то, что ты хотела бы слышать, но такова проклятая правда.

О, это было как раз то, что я хотела услышать.

Восхитительно! Кари наслаждалась тем, как Наэль ради нее вышел из заученной роли самоуверенного, хладнокровного агента «Горящей лилии» и позволил ей заглянуть в мир его фантазии – который был не так уж и не похож на мир Кари.

– Ловлю тебя на слове, – пролепетала она и закрыла глаза.

В темноте за закрытыми веками она видела картины, которые нарисовал для нее Наэль, и горячая пульсация прошла по ее бедрам. Проклятье, она хотела, чтобы этот момент длился вечно! Пусть бы Наэль взял ее за руку, и они рванули бы в его квартиру, чтобы он исполнил обещанное. Но она осознавала, как и он, что реальность нельзя игнорировать. Наэль пришел сегодня в город Крепостная Стена не для того, чтобы играть, а чтобы сообщить Кари нечто важное. Что бы это ни было, она должна это услышать сейчас.

Она глубоко вдохнула, медленно выдохнула, прежде чем расстаться со своей фантазией и открыть глаза. Радужки Наэля все еще были красными, но уже затягивались сероватой дымкой. Мгновение их свободы миновало.

– Ну что ж, – сказала Кари и кивнула. – Я готова. Скажи мне, что случилось.

Он сглотнул:

– Черт, как бы мне хотелось не переходить к этой теме, а вернуться к тому, на чем мы с тобой остановились.

Он упер руки в бока, запрокинул голову и несколько секунд смотрел на небо. Когда же снова повернулся к Кари, оттенок бургундского уже сошел с краев его радужек.

– Не хочешь куда-нибудь присесть? – спросил он.

– Нет.

– Точно?

– Просто скажи все, – потребовала Кари. – Что бы то ни было, говори, выкладывай.

– Хорошо. Итак… – Он сглотнул. – Ты же просила меня навести справки о девочке, которая так похожа на тебя на фотографии.

– Ты ее нашел? – спросила Кари.

Наэль инстинктивно уклонился от ее взгляда, но все-таки взял себя в руки и посмотрел ей в лицо, дал ей увидеть глубокий серый цвет глаз и заявил:

– Сперва научные ассистенты «Горящей лилии» ничего не могли найти. Причина была в том, что туман перекрыл все воспоминания и информацию о ней.

– Малышка попала в лапы торговцев душами? – вырвалось у Кари. – Но тогда почему мы вполне нормально можем о ней думать?

– Потому что наше восприятие в данном случае уже было отгорожено от тумана защитным барьером. И нет, не она угодила в лапы этих торговцев, а ее отец. Кари, она… Она твоя сестра… И она полгода назад умерла. Мне очень жаль.

– Что? – Возбуждение Кари моментально улеглось, и в глазах Наэля тоже больше не было пурпура. Теперь они были серовато-сиреневыми и такими светлыми, будто окунулись в облака. – У меня нет сестры.

Наэль невозмутимо продолжал:

– Она родилась шесть лет тому назад в больнице Бухты Магнолия. Ее родителями записаны твои родные мать и отец. Она умерла от зильфуровых вен. – (У Кари сжался желудок.) – Ее звали Саори, как и твою мать, – добавил Наэль.

И тут Кари наконец поняла.

– Когда она умерла?

Она знала ответ еще до того, как Наэль его произнес. То была дата, вырезанная на пеньке в доме ее родителей, а над ней слова: Саори, нашей райской птичке. Чтобы твоя душа парила над облаками. Надпись и попугайные крокусы были предназначены вовсе не для матери Кари, а для ее сестры.

Маленькой сестре Кари было суждено прожить на этом свете всего пять с половиной лет. Она родилась и умерла, а Кари ничего даже не знала о ее существовании. Сколько же всего Саори не успела сделать «впервые»? Бесчисленное множество!

– Я могу как-нибудь смягчить боль твоей утраты? Скажи мне, чего ты хочешь, Кари, и я все сделаю, – тихо умолял Наэль.

Слова сочувствия произносил тот же парень, который в ее фантазиях целовал птичью татуировку. Кари не знала, что на нее нашло, вероятно, то был шок, когда она попросила:

– Ты можешь меня… ты мог бы… держи меня крепко, пожалуйста.

От печальной улыбки Наэля ей стало тепло, как от невидимого поглаживания. Он обвил ее руками и притянул к себе. Его сердцебиение утешило ее, легкое покалывание его щетины на щеке Кари заземлило эмоции. Нежное объятие было не похоже на его прежние прикосновения. То была не игра, не пурпур. Нет, это было как возвращение домой.

Чувствовала ли себя Саори дома в их тесной хижине в Серебряном районе? Была ли у нее такая же надежная поддержка, как у Кари сейчас? Кари представляла себе сестру невесомой и беззаботной малышкой. Но кто знает, как было на самом деле. Правду ей никогда не узнать.

Смерть Саори, как видно, стала спусковым крючком – настоящий отец Кари решил во что бы то ни стало вернуть домой старшую дочь. Наверное, он не мог выдержать одиночества после ее утраты. Но ведь он остался не один.

Дата смерти, вырезанная на пне, имела отношение к ее сестре, а это значило…

– Моя мать еще жива.