Магнолии замерли в радостном предвкушении чуда, происходящего на Звездный праздник. Мягкий климат Бухты Магнолия позволял растениям цвести круглый год, что погружало острова в состояние вечной весны. А в настоящий момент соцветия магнолий сияли даже насыщенней, переходя из бледно-розового и робко-голубого в сильные тона ярко-розового и бирюзового.
И не только магнолии искрились жизнью. Птицы пели громче, пестрая сутолока в торговых залах была еще оживленнее, в то время как продавцы и покупатели, перекрикивая друг друга, передавали из рук в руки «звездные пряники» и традиционный спиртной напиток для этого праздника – «драконий огонь». Воздух дрожал от желаний, которые люди нашептывали в свои звездчатые магнолии. Каждый день в новостях напоминали о приближении праздника, и все передачи заканчивались вопросом: А вы уже определились со своим заветным желанием?
Кари ничего пока не загадала. Дни шли своим чередом, до Звездного праздника оставалось две недели, а ее мысли то и дело возвращались к главному вопросу, не в последнюю очередь потому, что Изуми почти каждый день расспрашивала ее об этом. Зора подарила девочке звездчатую магнолию, и теперь Изуми была в поиске безупречного желания.
– Загадаю, чтобы вернулась моя мама, – объявила она в первый день. – Я хочу ее вспомнить. – На следующий день она высказала более скромное желание, хотя такое же невозможное, как и первое.
Кари проводила с Изуми много времени, рассказывала ей истории, прогуливалась с ней по бесконечным коридорам города Крепостная Стена и преподавала ей – по многочисленным просьбам Изуми – самооборону и боевые искусства. С каждым днем девочка все больше раскрывалась и расцветала, как цветы магнолии. Это был медленный процесс, однако живой блеск, который Кари видела в глазах Изуми после их падения, усиливался, пока не вытеснил тень тумана почти полностью.
Они были как сестры-марионетки, связанные провисшими нитями, которые оставило после себя исчезновение одного из родителей. Только Кари, в отличие от Изуми, помнила своего настоящего отца. Никто не мог объяснить, почему туман нанес не одинаковый урон Кари и Изуми.
– Туман – это очень сложное заклинание. Наивно полагать, что мы действительно можем понять природу его возникновения и свойства, – в какой-то момент пришла к выводу Зора. И это было лучшим объяснением, какое получила Кари.
Кари еще никогда не приходилось брать на себя ответственность за кого-то, да она и не стремилась к этому, однако, взяв под крыло Изуми, Кари смогла ощутить, что у нее есть крылья. Любовь окрыляла сильнее страха.
Тем временем розыски безликого демона шли ни шатко ни валко – если вообще как-то продвигались. Наэль был отстранен от дела и получал лишь крохи официальной информации о состоянии следствия. Казалось, безликий демон отступил в тень после того, как исчезла Сайка.
– Или агенты, которые сейчас ведут расследование, относятся к делу спустя рукава, – со вздохом сказал Наэль.
Отсутствие новостей и возможности повлиять на ситуацию его угнетали. А может, он ворчал от безумной нагрузки, нерегулярных рабочих смен или заданий – «всей этой дерьмовой работы», как выражался Наэль, не желая объяснять подробнее, – отчего темные круги у него под глазами становились день ото дня темнее. К этому надо добавить и ночи, в которые он тайком прокрадывался в кварталы клана Скарабеев, чтобы самостоятельно провести розыски. Кари спрашивала себя, когда он вообще спит. Даже любимая еда и постоянные попытки Зоры уговорить его отвлечься на танцы, почти не поднимали Наэлю настроение. В иные дни он был настолько изможден, что сразу ехал к себе в квартиру, чтобы поспать, не появляясь в городе Крепостная Стена.
В тихие вечера Кари тосковала по нему сильнее, чем готова была в этом признаться. Прежде всего, она скучала по пронзительному взгляду черных глаз – как он смотрел на нее в ту ночь на крыше, когда сказал, что хотел бы от Кари всего. Все испытать с ней. Одна ночь свободы и невесомости, без последствий, без мыслей о том, что их ждет утром. И даже когда утро настало, Кари не была готова расстаться с чувством, оставшимся после той единственной ночи.
Она так хотела бы подарить Наэлю ощущение дома и надежной защиты, которыми он поделился с ней, поселив в городе Крепостная Стена. Но Кари не умела вдохновлять на подвиги и вселять надежду, поэтому ее усилия развеселить его были напрасны. Может, Кари уже пора было призывать на помощь звездчатую магнолию. Среди бесчисленных возможностей, из которых одна была невозможнее другой, ей казалось не самым худшим вариантом загадать желание: увидеть радостную улыбку на губах Наэля.
Дни Наэля представляли собой контрастные картинки из теней и цветовых пятен. По мере того как проходили дни – а до Звездного праздника оставалось две недели, – его шеф, номер 13, не упускал возможности наказать его за неудачи в расследовании. Наэль брал на себя больше, чем обычно, заданий по зачистке и к тому же должен был дежурить в больнице Бухты за якобы заболевшего номера 39. Вот что было хуже всего.
Каково это было? Чистить комнату семнадцатилетней девушки, родителей которой в это время обрабатывали маги, чтобы самому не попасть под воздействие тумана, и в то же время испытывать одно-единственное желание – самому в нем раствориться. Каково это было? Смотреть в глаза старику, из которого в этот момент высасывается последняя искра его жизненной эссенции? Каково это было? Обещать смертельно больному второй шанс, чтобы уговорить его на игру, не чувствуя себя при этом убийцей, а… ах, да что там бывает еще хуже, чем убивать голыми руками?
Наэль не мог описать, каково это было. Он лишь знал, что должен продержаться. Не важно, как сильно в конце рабочего дня ему хотелось стянуть с себя кожу, потому что это, казалось, единственный способ очиститься от грязи и мерзости выполняемых заданий. Но сдаться он не мог, потому что, если бы он дал слабину, так и не выяснив ничего о закулисном кукловоде, стоящем во главе «Горящей лилии», тогда все жертвы прошедших лет были бы напрасными.
Безликий демон, казалось, растворился в дыму. Не было ни новых следов, ни новых исчезновений. Может быть, это должно было успокоить Наэля, но вызывало противоположный эффект. Он тревожился, чувствовал, что маг, скорее всего, копит силы. Для чего? На этот вопрос у Наэля ответа не было.
Беспросветная тоска, которой были заполнены его будни, отравляла даже то время, когда он вырывался в гости к жительницам города Крепостная Стена. Поначалу эти встречи наполняли его жизнь красками. Теперь же казалось, будто кто-то пролил масло на жизнь Наэля, и теперь темно-серая грусть просочилась сквозь холст его дней и затемняла даже яркие когда-то моменты. Лучистая алая улыбка Зоры будто бы заржавела, весенне-зеленое цветение Изуми увядало, а желто-искристые шутки Куана приобретали гнилостно-коричневый оттенок. Только Кари, в спокойствии которой скрывалась ее собственная затаенная печаль, оставалась незапятнанной.
Она понимала, что молчать – иногда самое лучшее решение, потому что говорить о темноте очень больно. Энтузиазм Зоры был, наоборот, несокрушим, и она пыталась громко, оживленно и со смехом шутить, заразить Наэля своей неукротимой веселостью.
– Ты должен жить, а не только выживать! – Такова была ее неизменная мантра, и, хотя Наэль знал, что она права, ее веселость в иные дни была так нестерпима, что он лучше сидел бы в своей квартире один, чем заглядывать в город Крепостная Стена.
В один из безрадостных дней Кари ждала его у него в квартире. В попытке что-то приготовить для Наэля она наполнила пакет биомусора горелой едой и погубила две кастрюли.
– У меня, к сожалению, по-прежнему нет никаких новостей о девочке, – сказал Наэль, но Кари вообще не собиралась это обсуждать.
Она хотела смотреть телевизор и есть жареную лапшу. Или, как на следующий день, учиться варить рис «так, чтобы кастрюля не взорвалась». Или, как еще через день, посмотреть фильм, чтобы, может быть, наконец понять, почему некоторые люди проводят целые часы, уставившись в четырехугольный экран. Кари не спрашивала, как прошел его день, не требовала ответов, никогда не комментировала накрывшую их темноту – и именно поэтому ей удавалось на несколько часов заполнить его черный холст брызгами красок.
Однажды вечером Наэль взял в руки звездчатую магнолию, которую ему подарила Зора, и нашептал ей свое заветное желание. Ничего грандиозного, поскольку он уже усвоил, что большие желания все равно не исполняются, но тем не менее нечто действительно важное:
– Пусть у нас с Кари будет больше ярких моментов.
Больше подгоревшей лапши, испорченных кастрюль и безмозглых телевизионных шоу.
Больше вечеров, проведенных с Кари на диване.
Больше цветных пятен в темноте.
Люсьен был для Зоры проклятой маниакальной зависимостью.
По мере того как проходили дни – две недели до Звездного праздника, – Зора почти не могла думать ни о чем другом, только об ощущении языка Люсьена на ее коже, о стуке его сердца, об огне, которым ее сметало при каждом его прикосновении и придавало сил. Никогда прежде она не чувствовала магию так глубоко и проникновенно, как теперь.
Она думала о нем постоянно: тогда, когда проводила ритуалы исцеления или когда рассказывала Изуми истории о богинях и их генералах; когда безуспешно пыталась телепатически общаться с Наэлем – это ей больше так и не удалось после того первого раза – или когда проводила время вместе с Кари и Наэлем.
Итак, Зора встречалась с Люсьеном. Почти каждый день. В сугубо профессиональных целях, говорила она себе, поскольку совместная медитация и каждое прикосновение были чем-то большим, чем просто удовольствием. Они раскрывали ворота к собственной магии Зоры и – может быть – были шансом побороть болезнь Люсьена. Невозможно было вылечить зильфуровые вены, в этом Зора была убеждена. Однако пульсирующая жизнь, которую в присутствии Люсьена гнало ее сердце по кровеносным сосудам с бешеной скоростью, делала невозможной даже мысль о его смерти.
Они не спали друг с другом. Ни разу. И Зора сама чаще всего удивлялась этому. Если она хотела мужчину, она его брала – и гордилась этим. Люсьен не был ее первым партнером на одну ночь, или на две недели, или как там это называется, если бывает часто. Но что-то ее удерживало от того, чтобы полностью ему отдаться. Был ли это страх потерять контроль над энергией огня, исходившей от него? Возбуждающая энергия его прикосновений и так сводила ее с ума, а что же было бы, если бы она действительно отдалась ему без остатка? И как бы она чувствовала себя после этого? Если бы они переспали, разве смогла бы она жить как прежде? Люсьен был ходячим всплеском адреналина, и она боялась впасть в зависимость от него.
Но еще примечательнее, чем сдержанность Зоры, был тот факт, что Люсьен ни на чем не настаивал. Она была уверена, что он ее хочет. Реакции его тела были однозначны, однако он никогда не пытался уговорить ее пойти дальше, и это сбивало Зору с толку.
Иногда они просто болтали. Поначалу Люсьену хотелось больше узнать о Харуо, разобраться, почему тот на него напал. Вообще Люсьен задавал много вопросов, на которые Зора не могла ответить. Или лучше так: не хотела отвечать. Тихий голос в ее голове подсказывал, что она могла доверять Люсьену, но Зора предпочитала не испытывать судьбу. Время от времени он спрашивал о «Талантливых решениях». Что Зора знала об этом синдикате? Почему она спрашивала о его почасовой оплате (точную формулировку он явно не помнил)? Но он не допытывался и быстро перескакивал на другие темы. Зора знала, что причиной было действие тумана, не позволяющее Люсьену размышлять о «Талантливых решениях». Это ее сердило и вместе с тем радовало – можно было легко обойти эту тему. Она не хотела быть тем человеком, который откроет Люсьену, скольких людей он уничтожил своими неосознанными действиями – ведь если бы он узнал об этом, как бы он мог себя простить?
Чаще всего они просто расслабленно болтали на более легкие темы. Об учебе Люсьена, о его бабушке, которая – Зора заметила это быстро – была самым важным человеком в его жизни; они говорили о буднях Зоры в городе Крепостная Стена, о магии, о книгах, об огородных посадках и мотыльках, о музыке и о планах на будущее, которые у Люсьена никогда не исполнятся.
В конце концов Зора поймала себя на том, что стоит со звездчатой магнолией в руке и шепчет:
– Желаю, чтобы один неизлечимый больной выздоровел.
Люсьен точно знал, какое желание он пошлет в небо в день Звездного праздника. Засушенный цветок магнолии он вечно носил с собой, как будто постоянный контакт мог усилить действие просьбы, которую он хотел обратить к богиням. Что, конечно, было глупостью, поскольку он и в богинь-то не верил.
По мере того как проходили дни – осталось две недели до Звездного праздника, – он прилагал усилия, чтобы сосредоточиться на учебе, и, даже когда навещал свою бабушку и свинку на острове Цитрин, был чаще всего рассеян. Зора занимала в его мыслях слишком значимое место. То, что касаться в разговорах темы их отношений было так же уместно, как обсуждать понос, ему поначалу, возможно, мешало. Но потом стало нормально. Над головой Люсьена болталась петля висельника – и если в часы, отведенные им с Зорой, он об этом забывал, то один в своей постели чувствовал, как смерть распространяется все шире. У него не было будущего, и это означало также – не было будущего с ней. Жить одним днем, без цели – вот все, что ему оставалось. В том, чтобы не думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о возможном, а просто существовать, была определенная свобода.
Однажды – в приступе эйфорической легкости бытия – Люсьен предложил Зоре провести Звездный праздник вместе с ним. Ну да, с ним и с его ужасными родителями на еще более ужасном корпоративном вечере корпорации ДеЛ, о котором он старался даже не вспоминать, чтобы не портить себе настроение.
– Это наверняка будет весело! – крикнул он и в тот же миг пожалел об этом.
Время с Зорой – нечто особенное. Они замыкались в кокон из магии и огня. Неужели он действительно хотел поделиться этой радостью с миром, тем более с миром его родителей, упорядоченным, статичным и блестящим?
– Могу себе представить «восторг» родителей, когда ты притащишь с собой азулинку, – возразила Зора.
– Мои родители, может, и кусаются, но я уверен, что при желании ты их загрызешь.
Почему он это сказал? Какая глупость! Его родители придут в ярость, когда увидят Зору. На это Люсьену было действительно плевать, а вот как на их атаку среагирует Зора – это его беспокоило.
Зора наморщила нос, пока раздумывала.
– Ну хорошо, – сказала она наконец, и Люсьен не знал, то ли радоваться, то ли горевать. Но отступать было уже поздно. Отменить приглашение – значит признать то, что она и так осознавала: ей нет места в жизни Люсьена.
Зора считала, что она для него – лишь приключение, таинственная костяная колдунья из города Крепостная Стена. И может, поначалу так оно и было на самом деле. Но это было не все. Покалывающее тепло солнечных лучей на коже. Пение магнолий, когда ветер танцует в их кронах. Это все была Зора. Ощущение невесомости, которое испытываешь, прыгая с вышки. За мгновение до жесткого приземления ты еще паришь, а желудок уже опрокинулся, сердце чуть не выскакивает из груди, а вокруг все вдруг бледнеет, потому что чувствуешь под собой лишь бесконечность и ликование! Вот это все была она!
С Зорой он забывал, как скоротечна его жизнь. Нет, гораздо больше – благодаря ей это уже было не важно. Люсьен раздумывал об этом, когда гулял по университетскому парку, когда ветер трепал его волосы или когда он глазел ночью на звезды. Но ей он не признавался. Он ведь был, в конце концов, не совсем тупой и понимал – он знал это совершенно точно, – что она не захочет слышать эти романтические бредни.
И если бы он уже не потратил свое единственное заветное желание на что-то еще более важное – самое важное, что могло прийти ему в голову, – тогда он попросил бы звездчатую магнолию: «Сделай так, чтобы я открылся Зоре».