Кари и Наэль сидели в летящей джонке, которая несла их из Пенинсулы прямо к докам Серебряного района острова Магнолия. Изуми свернулась калачиком на месте рядом с Кари и спала, и хорошо, потому что иначе она бегала бы, как перепуганная курица, пряталась под сиденьем или бормотала бессвязные речи.

– Зора ей наверняка поможет, – повторял Наэль уже, наверное, в сотый раз. Кари спрашивала себя, кого он хочет в этом убедить – ее или главным образом самого себя. – Я сейчас ей позвоню.

Но когда он набирал номер сестры, ему отвечал автоответчик. Снова и снова, в третий и пятый раз, пока они летели над облаками. Они уже приземлились в Серебряном районе, а Зора так и не ответила. Наэль поднял спящую Изуми и понес ее на руках, как младенца, к городу Крепостная Стена. Там их широкой улыбкой приветствовал Куан.

– Какое милое семейство, – поддразнил он, и Кари показала ему язык.

– Что? – спросила она, заметив улыбку Наэля.

– Кари Немеа, опасная воительница клана Скарабеев, допускает смертельную ошибку – показывает язык, – засмеялся он. – Я тебя такой раскованной, почти ребячливой еще не видел.

Кари в ответ раздраженно сверкнула на него глазами.

– А что такого? Мне нравится, – сказал он, и странным образом самой Кари тоже нравилось. На какой-то момент, пока Наэль и Куан посмеивались над ней, она почувствовала себя живой и свободной. Свободной, счастливой, уверенной и – ну да, просто нормальным человеком, а не той девушкой, которая потеряла свое прошлое и на которую вели охоту самые опасные головорезы континента. Однако, как только Изуми проснулась, радость улетучилась. Ее беспокойный взгляд опять заметался, она вывернулась из рук Наэля и прошептала:

– Где я, где… кто я? – Девочка дрожала всем телом.

– Мы должны ей помочь, – прошептала Кари.

Наэль ответил с мрачной миной:

– Я знаю. Хоть бы Зора была дома.

Но в комнате было пусто, и Зора по-прежнему не реагировала ни на звонки, ни на сообщения Наэля. И кабинет мамы Лакуар был пуст. Изуми с каждой минутой становилась все тише. Прежний бессвязный лепет тревожил их куда меньше, чем полное безразличие, в которое она впала теперь.

– Эй! – окликнула Кари и пощелкала пальцами перед лицом Изуми. Та даже не моргнула. – Ей становится все хуже.

Это было то, о чем предупреждал Наэль. Действие заклятия забвения набирало силу, а как только сознание Изуми достаточно глубоко погрузится в туман, возврата уже не будет.

– Черт! – ругался Наэль, в бессчетный раз пытаясь дозвониться до Зоры. – Надо найти другой способ.

– И какой же? В больницу мы девочку отдать не можем. – Ведь там сразу определят, что Изуми уже не помочь, и сдадут ее на отбор энергии.

– Нет. – Наэль помотал головой, раздумывая. – Нет, но… может быть, ей поможет стрижка. Если Тамби срезает вместе с волосами отрицательные эмоции и чувства, боль растерянности и утраты, вдруг это поможет и от тумана.

Кари кивнула. Попытаться стоило.

Парикмахерская каморка Тамби находилась на сорок третьем этаже многоэтажки города Крепостная Стена. В центре помещения высилось простое парикмахерское кресло, позади него на полках рядами стояли стеклянные банки из-под конфет, доверху наполненные разноцветными прядями волос. Свет падал через высокое – в человеческий рост – окно.

– Это у Тамби коллекция эмоций, – объяснил Наэль, указывая на банки. – Он сохраняет часть волос, когда кого-нибудь стрижет.

– Одну прядку? – спросила Кари.

– Фрагмент чувства, – ответил за Наэля Тамби.

Низенький мужчина (по грудь Кари) в никелевых очках поднялся с кожаного дивана в углу комнаты и подошел к ним. Приглядевшись, Кари различила маленькие рожки, которые торчали из его кудрей. Ей случалось слышать в легендах о рогатых магах, работающих с эмоциями, но она полагала, что они давно вымерли.

– Входите, друзья, и скажите мне, что я могу для вас сделать.

Едва переступив порог комнаты, Кари различила шумы и потрескивания, которые, казалось, наполняли все углы помещения.

– Не пугайтесь, друзья. Это всего лишь заточенные здесь демоны моих клиентов, – объяснил Тамби, как будто это могло кого-то успокоить.

– Нам нужна твоя помощь, Тамби, – сказал Наэль, и парикмахер понимающе кивнул.

Тамби протянул Изуми руку, но вместо того, чтобы взять ее, девочка вцепилась в бедро Наэля и замерла, всхлипывая. Тот сперва попытался уговорить девочку, но потом со всей твердостью оторвал ее руки от своей ноги и отнес Изуми на парикмахерское кресло. Но едва девочка прикоснулась к стулу, принялась визжать. Крик был истошный, полный страха и отчаяния, как у животного перед забоем. Наэль ошеломленно отпрянул, а Изуми вскочила с кресла и забилась в угол, села там на пол и обняла руками колени.

– Она должна добровольно согласиться на стрижку, иначе я ничего не смогу сделать, – объяснил Тамби. – Может, она решится, если увидит, как стригут кого-то другого. Кого-то, кому она доверяет и кто, может быть, также боится стричься, как наша маленькая подружка.

Он улыбнулся Кари, и вдруг все глаза устремились на нее. И глаза Тамби, и Наэля, и даже Изуми, взгляд которой впервые прояснился с тех пор, как они ступили в город Крепостная Стена.

– Я вообще не боюсь стричься, – объявила Кари, на что Тамби улыбнулся еще шире.

Он жестом пригласил ее к креслу:

– Тогда почему бы не подать ей хороший пример?

Проклятье. Кари медлила. Все-таки ей было немного не по себе при мысли о своих волосах, отданных на растерзание незнакомому магу. Но она не хотела показывать свой страх и демонстративно уверенно села в кресло. Тамби покрыл ее плечи тонким платком и подточил ножницы старомодным оселком.

– Будь готова к тому, что испытаешь сильные эмоции; может быть, даже увидишь какие-то образы и картины, – объяснил он. – Наше самое честное Я – то, что мы есть на самом деле и чего действительно хотим, – часто скрывается за многими слоями темноты. Иногда так глубоко, что мы и сами его не осознаем. И с каждым срезом я убираю эти слои. Ты провалишься в темноту ненадолго. Нет причин ее бояться. Чем глубже что-то спрятано, тем дольше сохраняется.

И это должно было успокоить Кари? Изуми смотрела во все глаза, и Кари выдавила из себя улыбку. Может, действительно ее пример подвигнет девочку согласиться остричь волосы – и с ними вместе срезать безумие, внушенное туманом.

– Готова? – спросил Тамби, и Кари кивнула, хотя была совсем не уверена.

Он поднял прядку волос, срезал ее – и внезапно время остановилось.

Наэль и Изуми замерли, так же как и сам Тамби, локон повис в воздухе, а Кари – Кари не могла дышать. Ее пронзила молния, чувство, будто невидимая рука сжала горло. Кари смотрела на Наэля, но видела в ответ не его глаза, а глаза своего отца. Его глаза, похожие на дождевые лужицы, смотрели на нее с мольбой, пока он умолял: «Кари, прошу тебя, вернись домой».

Стыд, вина за то, что она отвернулась от него, знание, что этот момент был последним, – все разом завертелось в сознании Кари. В продолжение секунды, которая растянулась на целую вечность, она снова очутилась перед виллой Дайширо; она видела, как разбивается на осколки сердце ее отца, и слышала собственные слова: «Уходи. И никогда не возвращайся».

Но вдруг время снова возобновило ход. Прядь волос упала, и, когда это произошло, все темные воспоминания расплылись, как капелька акварели в стакане воды, и на их месте проступили другие; как настоящие – например, момент, когда Кари стояла в родительском доме, а Наэль держал ее в объятиях, – так и ложные: она видела себя сидящей в домике родителей, пила с ними чай, слышала смех отца и пение матери. Она чувствовала защищенность, какая бывает только в детстве, и потом услышала голос отца: «Это не твоя вина, Кари. Ты не виновата». Слова, которых он никогда не произносил, но которые ей непременно нужно было услышать.

Тамби продолжил стрижку, и с каждым падающим локоном Кари проживала вихрь эмоций. Сначала шли темные воспоминания, вина, печаль, боль. Но как только они рассеялись, как только обнажилось то, что мерцало под слоем темноты, Кари окутали благодатные воспоминания и желанные картины. С каждой падающей прядью, срез за срезом, он все глубже проникал в ее душу.

Пряди падали, и перед внутренним взором Кари потянулись бесчисленные тесты и проверки Дайширо, она видела Харуо, в которого даже была когда-то влюблена, и Файолу, на дружбу которой надеялась, и как они оба всегда выбирали сторону Дайширо против Кари. Видела своего настоящего отца, который благодарно тряс руку Дайширо, когда тот забирал Кари с собой; видела Чичико, которая с самого начала знала, что Кари не имела никакой ценности, и хижину, в которой плакала ее мать. Мать, которую Кари тогда оставила одну, а теперь, много лет спустя, утратила еще раз, окончательно и так и не простившись. Имя и дата на пеньке некогда цветущего дерева да пара белых крокусов – вот все, что от нее осталось. Кари утвердилась в мысли – это было глубинное знание, пробиравшее ее до костей, – что никому нельзя доверять. Люди не хранили верность, люди не выбирали Кари. Все они любили только себя, и все рано или поздно уходили из ее жизни. В итоге Кари осталась одна, и теперь уже – до своей смерти.

Однако темнота исчезла, и вдруг Кари услышала у себя в ухе голос Зоры: «А знаете, что мы сейчас сделаем? – спросила она и засмеялась. – Мы пойдем танцевать!» В следующее мгновение Кари уже раскованно прыгала под музыку на крыше многоэтажки города Крепостная Стена, и светящиеся глаза теневых кошек служили им подсветкой, и Наэль раскачивался с ней в такт и медленно, очень медленно склонялся к ней. «Я хочу всего», – шептал он ей на ухо, и теплое чувство гнездилось в груди Кари, там, где когда-то находилось сердце.

Чувство, которое означало «я дома».

Следующий срез, и Кари вдруг оказалась на кресле в кабинете татуировщика, и его игла снова и снова вкалывалась ей в спину, чтобы на веки вечные пометить райскую птичку Дайширо Немеа. Пальцы Дайширо поглаживали ее запястье, и он говорил: «Боль утихнет, дочка, а рисунок останется. Чтобы мир никогда не забывал, кто ты. Настоящая Немеа». Но то, что он имел в виду, означало: его Немеа.

Татуировка райской птички – знак того, что девочка принадлежит ему и это теперь уже навсегда. Ее тело не было ее собственностью, ее жизнь не была ее собственной; с тех пор как родители продали ее в одиннадцать лет, она себе не принадлежала. Отныне Дайширо Немеа решал, чем ей питаться, какую одежду или стрижку носить, какими духами опрыскивать себя. С кем проводить время, как планировать день, чему ей учиться и что надо знать, а что нет. И в один прекрасный день он найдет для нее мужа. Он сам решит, кому она достанется. Кто будет прикасаться к ней – и будет ли ей приятно. Даже это уже не зависело от решения Кари, а было всецело в руках Дайширо.

Ее одежда разом превратилась в смирительную рубашку, татуировка жгла спину, а скарабей на запястье вонзил свои зазубренные лапки в ее плоть. Даже собственная кожа была ей мала. Но эти чувства испарились так же, как и предыдущие. Кари очутилась уже не на кресле для татуировки, а на белой кровати, обнаженной.

«Скажи мне, чего ты хочешь», – шептал ей на ухо Наэль.

«Чтобы ты целовал меня, – ответила она. – Везде».

Так он и сделал. Его губы повторили контур ее плечей, его язык прошелся по ее шее, и потом – потом кончики его пальцев коснулись татуировки райской птицы у нее на спине, он наклонился и поцеловал каждое перышко по отдельности. Он не торопился, обследуя губами ее спину миллиметр за миллиметром.

«Кари», – вздыхал он. Вибрации его голоса щекотали ей позвоночник. Кари застонала, когда он обнял и прижал ее к кровати, когда присвоил себе губами и языком ее татуированную райскую птицу. И тело Кари теперь принадлежало не Дайширо Немеа, а ей самой.

Она со смехом запрокинула голову. Порыв ветра разметал ее волосы. Кари открыла глаза и взглянула на город под собой. Она больше не лежала в кровати Наэля, а парила над облаками. Под ней простирался бесконечно синий океан возможностей. Впервые за многие годы – может быть, впервые с незапамятных времен – она была свободна. По-настоящему свободна. Без контроля со стороны Дайширо, без надежд на ее будущее, возложенных на нее родителями, без ложных ожиданий. Она расправила крылья и полетела.

Последняя прядь упала на пол, и Кари вернулась в здесь и сейчас.

Кари заметила, что плачет, только когда Наэль мягко вытер слезу у нее на щеке.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

Простой вопрос, на который было так трудно ответить. Целый улей эмоций гудел у нее внутри. Она была в растерянности из-за фантастических образов, которые видела. Она казалась себе легкой, как будто вместе с прядями волос потеряла много килограммов. Вместе с тем к ней пришли глубокий покой и расслабленность, близость к себе самой. Свое тело Кари ощущала иначе – оно стало ближе, доступней. Только теперь, когда Тамби срезал темные слои ее воспоминаний, она впервые за многие годы могла пробиться к своей сути. Но поскольку было трудно облечь противоречивые чувства в слова, она лишь ответила, что «хорошо».

Наэль улыбнулся, как будто точно знал, что творится у Кари в голове.

– Я выгляжу иначе? – спросила она, поскольку чувствовала себя иначе. Не только из-за коротких волос, но как будто она стала… взрослее.

– Ты все равно похожа только на себя, – ответил он. Личность, проступившая после того, как с Кари слой за слоем осыпалась темнота, казалась ей чужой, и тем не менее она узнала себя в отражении, в глазах Наэля. Неужели он всегда видел ее такой?

– Надо открыть окно, – объявил Тамби. – Здесь нечем дышать – так сильно искрят эмоции!

Он распахнул окно, взял веник, чтобы подмести пряди волос Кари, а одну из них убрать в стеклянную банку на хранение. Изуми внимательно наблюдала за его действиями. Теперь она была гораздо спокойнее и даже светлее, как будто порхание волос, фрагментов эмоций, в парикмахерской вернуло ее назад в настоящее.

Кари разглядывала Наэля со стороны. Его образ в ее мечтах сложился и был прочитан сознанием однозначно, но действительно ли она хотела именно этого? Лежать в объятиях Наэля голой… Он заметил ее взгляд и вопросительно наморщил лоб. Кари чувствовала, как ее щеки наливаются румянцем. Она быстро отвернулась.

– Ну, идем? – Тамби протянул Изуми руку.

Девочка послушно села в парикмахерское кресло и смотрела широко открытыми от удивления глазами, как он подносит ножницы к ее волосам. Для Кари стрижка длилась – по ее ощущению – целую вечность. Путешествие в прошлое и будущее, полное желаний, в которых она еще не готова была себе сознаться. Но в личике Изуми эта ощутимая вечность закручивалась еще более стремительно невероятным водоворотом эмоций.

При каждом срезе Изуми вздрагивала – и, замерев, раскрывала рот от удивления. Ее глаза наполнились слезами и закрылись. Слезы безудержно текли по ее щекам. В какой-то момент пальцы, судорожно сжимавшие подлокотники кресла, расслабились, и на лице проявилась уже следующая эмоция. Страх и облегчение, растерянность и покой, радость и еще одно выражение, которое Кари назвала бы умиротворением.

Неожиданно в нос Кари ударил запах дыма и пробудил яркое воспоминание. Она принюхалась, огляделась, но не обнаружила ни источника дыма, ни причины, почему он показался ей таким знакомым. Ноздри Изуми вздрогнули, когда она вдохнула свинцовый дым. Дрожь прошла по ее телу. Она распахнула глаза и вскочила с парикмахерского кресла.

– Нет! – крикнула она и бросилась к открытому окну.

Тамби ошарашенно поднял руку с ножницами, Наэль вскрикнул:

– Стой!

И лишь Кари среагировала достаточно быстро. Она инстинктивно рванулась вслед за Изуми, протягивая руку. Изуми метнулась за окно – и Кари за ней. Она успела схватить Изуми и прижала к себе. Ее желудок сжался, но она не испугалась. Напротив, она чувствовала себя… так свободно.

Свободно и невесомо, впервые в жизни… она ощущала, как магия пронеслась у нее по венам. Слои темноты, которые Кари сегодня стряхнула с себя, исчезли. Она лишилась не только кончиков волос, но и страха, чувства вины и сомнений, преследовавших ее всю жизнь. Она наконец стала самой собой. Кари, райская птичка. Никогда еще она не чувствовала свою магическую силу так явно, как теперь, и не была так твердо уверена: сейчас она полетит.

Эйфория бурлила в ней, словно лава извергающегося вулкана. Ветра, ударившего ей в лицо, она не замечала. Вот сейчас, в это мгновение все произойдет…

Но ничего особенного не случилось. Она не оборотилась. Ее кожа осталась кожей, руки не превратились в крылья, и она не летела. Кари падала.

С высоты сорока трех этажей.