Время близилось к полуночи, и променад «Магнолия» был полон жизни. Юг Пенинсулы носил странное название «Нефритовый рынок», хотя не было на рынке никакого нефрита, а продавались апельсиновые деревца в кадках, игрушки и электротовары. Это была единственная часть полуострова, которую не контролировали кланы. Днем и ночью здесь толпились туристы, стремясь ощутить вкус и аромат старой Бухты Магнолия. В отличие от острова Магнолия на материке не было стеклянных дворцов, зато сохранились традиционные рынки, магазинчики, в которых вам услужливо предлагали поучаствовать в чайных церемониях, и чуть не на каждом углу белел храм, посвященный богиням или их генералам. А на набережной гудел как улей променад «Магнолия».

Люди прогуливались по прибрежному променаду, с которого через канал можно было полюбоваться небоскребами острова Магнолия. Туристы фотографировали пролетающие над ними джонки, лакомились у многочисленных ларьков жареными осьминогами или рисовыми шариками. На проводах в воздухе плясали лампионы, а неподалеку от Зоры и Кари один шарлатан с драконьими амулетами продавал брелки, приносящие счастье, удачу, избавление от опасностей и бед.

– Здесь неидеальное место для похищения людей, – заметила Зора.

Может быть, идея Кари встретиться с Харуо все-таки была не такой уж и безумной, как казалось Наэлю. Но Зоре все же было бы спокойнее, если бы с ними был брат. Она понимала желание Кари поступать по собственной воле, но, если с ней сегодня ночью что-нибудь случится, виноватой в этом окажется Зора. И совершенно справедливо. Ведь это она применила к брату заклятие, которое не позволит ему в ближайшие двенадцать часов выйти из квартиры.

Кари попросила Зору об этом одолжении, потому что точно знала, что Наэль ни за что не отпустил бы ее одну на променад «Магнолия». Она была так убедительна и мила и даже готова принести в жертву курицу, и Зора спрашивала себя, на кой черт она пошла на поводу у Кари. Да, она хотела помочь подруге, но втайне была согласна с братом – идея-то была дурацкая. Текстовые сообщения и пропущенные звонки в ее мобильнике подтверждали, что он точно знал, кому обязан затворничеством. И что он в бешенстве.

– Харуо сознательно выбрал такое людное место, чтобы усыпить нашу бдительность. Всегда кажется, что в хорошо освещенном, оживленном месте с человеком ничего не может случиться, а ведь как раз в такой толкучке куда проще пырнуть человека и скрыться, – объяснила Кари.

– Значит, ты и сама считаешь, что это ловушка?

Кари пожала плечами.

– Зачем Харуо вчера спас тебя и Наэля? Чтобы сегодня тебя похитить?

– Понятия не имею. Может быть, он действительно хочет всего лишь поговорить. Может, он не хочет делить успех с Генджи. Харуо всегда был помешан на власти. Если он один передаст меня Дайширо, ему будет гарантировано более высокое положение в клане.

Прелестно… совершенно прелестно.

– Ты, конечно, оторвешь мне голову за глупые вопросы, но все-таки: если ты подозреваешь, что он может напасть, почему настояла на том, чтобы мы не брали на встречу Наэля?

Кари бросила на нее один из своих убийственных взглядов, но Зора продолжила:

– Ясно же, что он раздражает тебя своей гиперопекой, но он перегибает палку лишь потому, что ты ему по-настоящему дорога.

Больше, чем Кари могла себе представить. Может быть, даже больше, чем Наэль сам осознавал. Мужчины, как известно, туповаты, когда дело касается эмоций, и брат Зоры не был исключением. Но она видела, как он смотрит на Кари – так, будто эта девушка была ответом на вопрос, который он никогда бы не посмел задать, ответом на все жизненно важные вопросы, если точнее. Зора заметила в его глазах живой блеск, огонек любви, который она уже считала навеки утраченным. И Кари смотрела на Наэля так же (конечно, когда не была слишком занята тем, чтобы разбрасываться фирменными угрожающими взглядами, как сейчас).

– А нельзя было взять его с собой хотя бы в качестве подстраховки? – спросила Зора.

Кари покачала головой:

– Для этого у меня как раз есть ты.

И больше ни слова об этом.

– Ну, тогда за дело… – пробормотала Зора, закрыла глаза и выслала вперед стайку маленьких пестрых мотыльков.

Даже в более тихом месте было бы трудно вести наблюдение, собирать и фиксировать многочисленные изображения, которые каждую секунду поступали от порхающих мотыльков. А уж в кутерьме променада – почти невозможно. Зора вертела головой, пытаясь обработать калейдоскоп поступающих образов. Утром Кари запечатала на костяной пыли одно воспоминание о Харуо. Теперь Зора могла опознать теневого ассасина.

– Он стоит на берегу.

Он опирался на парапет набережной, который отделял променад от канала, и смотрел вдаль, как будто окружающая толпа вообще его не интересовала. В глазах у него застыла тоска, так что Зора вспомнила людей на пляжах Кох-Малея. По его расслабленной позе никак нельзя было понять, насколько опасен этот человек.

– Вид у него вполне мирный, – сказала Зора.

– Самые смертельные яды как раз такие – не выдают себя ни запахом, ни вкусом, – заметила Кари. – Он один?

– Думаю, да. Погоди…

Мотыльки Зоры порхали вокруг Харуо. Сперва они не обнаружили ничего подозрительного, но потом заметили двоих мужчин, в нескольких метрах от него делающих вид, будто фотографируют остров Магнолия. Третий боевик смешался с публикой уличного артиста, а глазами так и стрелял куда угодно, только не на акробата, который выделывал разные трюки на моноколесе.

– Там еще трое боевиков-скарабеев, – предупредила Зора.

Значит, это в самом деле была западня. Голова у Зоры гудела, хоть она и отключилась от связи с мотыльками. Кари уткнулась лбом в ладони, как будто ей стало плохо.

– Мне очень жаль, – сказала Зора.

– Нет причин. Харуо всегда шел по головам, продвигаясь вверх.

– По твоему виду не скажешь, что это тебя совсем не волнует.

Кари помотала головой:

– Просто внезапно стало дурно. Это как… даже не знаю. Как будто кто-то укутал мою голову ватой.

– Ох черт.

– Что?

– Голова закружилась? – уточнила Зора. – Если так, то…

– Ты думаешь, это туман? – ахнула Кари. Голос у нее стал тоненьким, как рисовая бумага. – Что же мне делать?

Зора мысленно подозвала мотыльков.

– Я могу запечатать твои воспоминания на крыльях мотыльков. Но для начала выясни, на кого наложено заклятие забвения.

– Как? – выдохнула Кари. От волнения все слова вылетели из головы. Зора впервые увидела ужас на лице Кари, и это заставило ее пульс биться учащенно. Она схватила Кари за руки, они были ледяные.

– Перебирай в памяти всех значимых знакомых. Это ты сможешь, – успокаивала ее Зора. – Начни с виллы Немеа.

– Хорошо, я… хорошо. Эмм, Дайширо, Чичико, Файола, Харуо, Генджи… – Кари медленно перечисляла имена.

Одновременно Зора проходила список своих близких. Теперь, когда Кари жила в городе Крепостная Стена, нельзя было исключить, что дело коснется кого-то из знакомых Зоры. Наэль. Мама Лакуар. Куан. Тамби. Люсьен. Все вспомнились, никого из них не затронуло туманом. Сердцебиение Зоры немного улеглось.

– Са… Сайка! – выдохнула Кари. – Это она.

Зора вытянула руку, и на ладонь опустился мотылек. У нее не было при себе никаких дополнительных магических инструментов, какие обычно требовались для этой процедуры. Но огня Люсьена, который даже спустя день после их встречи все еще горячил ее кровь, должно было хватить.

– Сайка, – начала Зора и направила энергию на филигранное крылышко. – Что ты о ней помнишь?

– Она живет в квартале клана Скарабеев. У нее есть дочка. Изуми. Они впервые рассказали мне о безликом демоне и… Ох, какая я глупая!

Зора сосредоточилась на ритуале запечатления. Все больше крохотных значков появлялось на крылышках мотылька.

– Мне надо было сразу понять, что она как-то связана с безликим демоном! – сказала Кари.

– Сосредоточься, – велела Зора. – Поругать себя ты сможешь и потом. Что тебе еще вспоминается?

– Эмм… Она залечила мою рану и… она… – Зрачки Кари перестали дрожать, внутреннее напряжение во взгляде и голосе уступило место мягкой и вязкой, как мед, липкой растерянности. – Что?.. О чем мы сейчас говорили?

Зора вздохнула. Поразительно быстро. Душа Сайки в момент забвения была уже потеряна, но все же уцелели клочки воспоминаний, которые Кари смогла спасти.

Слова, записанные на крылышках мотылька, такие крошечные и такие бесценные. Потому что они были единственным, что оставалось, когда исчезала жизнь.