Шепот звучал в черной пустоте сна Люсьена. Древний голос, льющийся, казалось, из давно минувших времен, тихонько произносил слова на языке, давно забытом людьми, – то ли мантру, то ли проклятие, то ли заклинание, Люсьен не знал. И вдруг оказалось, что голос был не один. Другие голоса присоединились и хрипели наперебой, наполняя разум Люсьена и черный мир его сна, и каким-то образом он понимал их, хотя они говорили на странном, чужеродном наречии:

Она его разбудила.

Нашего сына. Наше дитя.

Он спит? Уже нет. В самом деле? Нет, он просыпается.

Как долго мы его ждали. Сто лет. Или тысячу?

Голоса беспорядочно плясали, смешиваясь непрерывно, как будто слова произносило одно существо, и внезапно звуки взрывались, разлетаясь искрами. Некоторые голоса были старые, другие юные, одни низкие, как тигриный рык, другие звонкие, как колокольчик, как смех ребенка. А один… один показался Люсьену знакомым. Он был как колыбельная, которой его когда-то убаюкивали; как утешительные слова, которые осушали ему слезы в детстве. И этот голос наполнял его чувством защищенности.

Проснись, проснись. Открой глаза. Взгляни и найди нас.

Наш мальчик. Наше дитя золотое. Ты последний и вместе с тем первый.

Если ты в ближайшие десять секунд не уберешь отсюда свою задницу, я скину тебя с крыши.

Что-то твердое ткнулось в живот Люсьена. Он со стоном приподнялся и продрал глаза. Шепот исчез, равно как и темнота, но что-то изменилось. Он чувствовал себя бодрее и как-то… живее.

– Ты что, глухой, парень? Вставай и дуй отсюда, – громыхал голос, который он во сне слышал последним и который совершенно точно происходил не из мира грез, а принадлежал дворнику, стоящему перед Люсьеном. Широко расставив ноги, он тыкал метлой ему в плечо.

– Эй, – возмутился Люсьен, с трудом поднимаясь на ноги. Уже второй день подряд он просыпался в бессознанке. Только бы это не вошло в привычку! Вчера, правда, он очнулся утром в собственной постели, хотя и с новым домашним питомцем, но сегодня? Он осмотрелся, моргая. Сегодня он лежал на крыше студенческого общежития.

Как он здесь очутился?

То, что он произнес это вслух, стало ему понятно по ответу дворника:

– А мне почем знать, какого рожна ты здесь делаешь. Я не устаю удивляться, что только не приходит в голову вам, парням. Что, начали теперь курить насекомых?

Что-что? Люсьен огляделся. Вокруг него на полу валялись дохлые мотыльки. Мотыльки Зоры! Горячо, как кипятком, его окатило воспоминаниями минувшей ночи. Танец с красавицей-азулинкой в Лунном клубе, мурашки, что пробегали по коже Люсьена от каждого ее прикосновения. Как она попросила его отвести ее поближе к луне и что потом произошло здесь, наверху, под светом звезд. Она сняла с него футболку и…

Сейчас он голый до пояса. И дворник стоит прямо перед ним. А от его футболки осталась только дырка от ворота. Оххх, как нехорошо… это было совсем нехорошо!

– Черт, черт, черт, – тихо бормотал Люсьен, спрятав руки за спину. В надежде, что дворник еще не разглядел серебряные линии у него на коже. А если все-таки… – Послушай, я буду тебе премного обязан, если все это останется между нами.

Дворник наморщил нос:

– Чего испугался? Что мама и папа погрозят тебе пальчиком, если узнают, что их сынок на крыше курил косяки из мотыльков?

– Нет, я про другое… ну ты же видишь! – Люсьен многозначительно дергал бровями, потом глянул сверху на свое голое тело, что, казалось, сбило дворника с толку, а потом рассмешило.

– Ты думаешь, ты первый голый парень, кого я встречаю здесь, на крыше? Да мне плевать, кого ты здесь трахал, если только приберешь за собой. Вся крыша замусорена насекомыми… – Он сплюнул. – Итак, что будем делать? Ты сам приберешься или мне вызвать дежурных?

Неужто он действительно не заметил его зильфуровые вены? Слава богиням! Честно говоря, он не верил, что дворник не устроит здесь шоу. Если бы он заметил на коже Люсьена серебряные следы, то сразу вызвал бы охрану и те уволокли бы его в ближайшую больницу.

Люсьен заставил себя улыбнуться, пятясь от дворника. Тот нервно поцокал языком от такого странного поведения. Люсьен быстро повернулся и оглядел свои руки.

Зильфуровых вен не было.

Люсьен поднял руки, присмотрелся. Кожа была гладкая и слегка загорелая, без каких-либо следов серебра и болезни. Он до боли ущипнул себя за предплечье. Когда бабушка лечила его своими снадобьями, зильфуровые вены на несколько дней исчезали, хотя бы на поверхности. Но если надавить на какое-нибудь место, серебристое мерцание все равно проступало. Но не сегодня. Его руки выглядели совершенно нормально.

Люсьен ускорил шаги, сбежал по лестнице и прямиком устремился к своей комнате. Там его встретила свинка, взволнованно хрюкая. Добрую четверть часа он стоял перед зеркалом, разглядывая свою голую кожу миллиметр за миллиметром, а свинка нетерпеливо сновала у него в ногах.

Синяки – доказательство драки, в которую он угодил два дня назад, исчезли. И зильфуровые вены тоже!

Они пропали, действительно пропали! Офигеть!

Но это была не единственная перемена, случившаяся с ним. Глаза стали яснее, взгляд острее, а хрюканье свинки он слышал чуть отчетливее, чем обычно.

Зора! Вот причина его преображения! Люсьен понятия не имел, что сделала с ним азулинка, однако бомбический заряд прошлой ночи, всеобъемлющая невесомость, внезапно охватившая его, – должно быть, это была магия! Она его исцелила. Как-то устранила эти зильфуровые вены, даже не предупредив! Прогнала тень смерти, которая преследовала его уже несколько месяцев.

Люсьен поднял свинку на руки и закружил по комнате.

– Они пропали, свинка! Их больше нет! – кричал он и смеялся. Он чувствовал себя так, будто красавица-азулинка подарила ему новую жизнь! Жизнь без петли, болтавшейся у него на шее. Жизнь, в которой не надо постоянно тревожиться, что кто-то заметит признаки твоей болезни. Он чувствовал себя независимым, таким свободным – и счастливым!

Люсьен готов был обнять весь мир. Так много всего ему хотелось сделать немедленно. Но первым делом он купил бы букет цветов для самой любимой в мире женщины!

Спустя два часа Люсьен сошел с парома, который привез его из порта Магнолии к маленькому острову Цитрин. Остров, на юге которого находился древний храм, некогда был главным вместилищем магии Бухты Магнолия. Это было много сотен лет тому назад, до того, как Внутренний и Внешний Круги правительства распорядились возвести в центре главного острова храм Магнолии. Теперь же остров Цитрин служил в первую очередь промышленным портом, в то время как в сельской местности на юге и западе Цитрина сохранялись уголки, не тронутые цивилизацией, и можно было забыть о близости больших городов.

Во время переправы Люсьен постоянно обращал внимание на обострившееся восприятие. Порт Цитрина он заметил на горизонте примерно на минуту раньше, чем обычно, треск корабельных моторов и шум волн звучали громче, аромат супа и чая, которые разносили на борту парома, был интенсивнее, и ему даже казалось, что он может ощутить новые запахи, которых раньше никогда не замечал.

Он испытывал невероятный эмоциональный подъем, бурная эйфория заставляла его глупо улыбаться, и только странное чувство, будто на него кто-то смотрит, немного ее приглушало. Люсьен то и дело чувствовал чей-то пристальный взгляд, но не мог обнаружить преследователя. Наверное, это все с непривычки.

Бабушка жила в часе ходьбы от порта, в окружении зеленых холмов и плантаций, расположенных террасами среди крестьянских домов и дач уставших от цивилизации горожан. Простой дом из трех комнат: кухня, спальня и гостиная, а позади дома она разбила аккуратный огород. Люсьену, который в детстве жил с родителями в роскошном пентхаусе, где поместились бы три бабушкиных участка, ее домик всегда казался раем.

Бабушка, как всегда в солнечные дни, копалась на огороде, пропалывала овощные грядки.

– Сюрприз! – крикнул Люсьен и раскрыл руки для объятия.

Бабушка, как видно, успела расслышать его шаги издалека, но подыграла внуку и изобразила удивление, когда обернулась. Вокруг глаз у нее собрались от улыбки бесчисленные морщинки.

– О, это для меня? – удивилась она, указывая на цветы. – Неужто я пропустила собственный день рождения?

– Нет, но ты достойна того, чтобы каждый день получать цветы! – Люсьен поцеловал ее в щеку и отдал букет, который она приняла с благодарным блеском в глазах.

Ее щеки казались немного серыми и запавшими. Да, бабушка давно и тяжело болела. Но поскольку Люсьен знал, как она не любит, чтобы за нее беспокоились, он сделал вид, что ничего не заметил: ни ее прерывистого дыхания, ни того, что двигалась она медленнее, чем месяц назад.

– А свинка тоже подарок? – Она кивнула на лиловый хрюкающий комок, целеустремленно прибежавший к грядке и погрузивший рыло в кочан салата. Кисточка на кончике хвоста дрожала от радости.

– Это, эмм, свинтус, – представил Люсьен свою новую спутницу. – Я надеялся, может, он поживет у тебя.

– Она, – поправила его бабушка.

– Что?

– Это же явно свинка. – Как бабушка это различила, осталось для Люсьена загадкой. – Откуда у тебя вообще взялась свинья?

– Долгая история. – (Да такая, которую ему не хотелось ей рассказывать. Бабушка сразу это поняла. Она подняла брови, но ничего не спросила.)

– Разумеется, пусть поживет. Хорошая компания будет мне на пользу. А то очень одиноко каждый вечер разговаривать только с овощами и кочанами салата.

– Спасибо, бабушка. – Он стиснул ее ладонь.

Она пристально оглядела его.

– Ты выглядишь как-то по-другому, – прищурившись, сказала она.

– Ты находишь?

– И пахнешь по-другому. – Она втянула ноздрями его аромат. – Сперва я думала, что это свинка, но это явно ты.

Люсьен понюхал футболку. Он использовал свой обычный лосьон после бритья и с утра принял душ. Так что свинкой он пахнуть не мог. И, не найдясь с ответом, сказал:

– Ты мне сегодня снилась.

– Надеюсь, сон был хороший?

– Немного странный… – (Потому что приснившиеся голоса определенно были не от мира сего. Большинство незнакомые, только один был явно голосом бабушки. Какая-то крошечная часть его души надеялась, что бабушка догадается. Поймет, почему она по каким-то необъяснимым, безумным причинам оказалась в его сне. Но она, разумеется, понятия не имела, о чем он говорил.) – Ерунда, я даже не помню, что видел во сне, там нечего обсуждать, – отмахнулся он.

Бабушка кивнула:

– У меня тоже есть кое-что для тебя. Посмотри.

Она достала что-то из цветочного корытца – их несколько было подвешено у старой садовой скамьи – и сунула в ладонь Люсьену. Это был засушенный цветок звездчатой магнолии.

– Для Звездного праздника, – с улыбкой объяснила бабушка.

Звездный праздник считался днем рождения всей магии и днем прибытия в Бухту Магнолия самого первого божества. В этот день люди загадывали желания. Когда солнце заходило и на горизонте высыпали первые звезды, жители Бухты Магнолия отправляли на небо цветы – дары первому богу и трем его дочерям-богиням. Но прежде надо было доверить звездчатой магнолии самое сильное желание. Во время этого праздника магия наполняла засушенный цветок жизнью. Коричневые лепестки становились лучисто-розовыми, раскрывались, и цветок в конце концов улетал.

– У меня есть еще два, для твоих родителей. Сможешь им передать? – спросила она. – Сами-то они меня не так часто навещают, ты же знаешь.

«Не так часто» – это было сильным преуменьшением. Родители Люсьена никогда не находили времени заглянуть к бабушке. Они были слишком заняты своим бизнесом, не говоря уже о том, что не понимали, почему бабушка предпочитала предложенным ей удобным апартаментам в городе такую непрактичную, по их словам, жизнь в крошечной хибарке.

– Передашь? Ты же их еще увидишь на Звездном празднике?

Желудок Люсьена сжался при этой мысли. Вообще-то, он любил Звездный праздник, но в этом году его родителям пришла в голову «чудесная» мысль организовать по этому поводу корпоративную вечеринку. Он ненавидел, когда родители склоняли его к участию в официальных мероприятиях. Люсьен де Лакур был гордым наследником фамильной империи, хотя втайне они считали его жалким неудачником, который вообще не заслуживал счастья и чести родиться в легендарной семье де Лакур. Оба ожидали от него, что он явится с аккуратной прической («У тебя слишком длинные волосы, ты выглядишь как хиппи», – часто говорила его мать, наморщив нос) и в отглаженном дизайнерском костюме и будет приветливо улыбаться и поддерживать светскую беседу, не учиняя никаких глупостей («И не вздумай нас снова опозорить», – в тысячный раз перед каждым званым вечером напоминал ему отец).

Будут присутствовать все высокоранговые сотрудники Корпорации ДеЛ и дочерних предприятий, равно как и важные партнеры по бизнесу, политики и все имеющие в Бухте Магнолия имя и статус. Отсутствие Люсьена вызвало бы неприятные вопросы, так что у него не было выбора, только подыгрывать – хотя все это только испортит его любимый праздник.

– Ах, ничего страшного. – Бабушка ободряюще похлопала его по груди. Она-то хорошо знала, как Люсьен ненавидит официальные мероприятия. – А теперь идем в дом. Я там уже все для тебя подготовила.

Под всем она имела в виду снадобья, которыми регулярно обрабатывала его зильфуровые вены. Вот и сегодня на рабочей поверхности стола, занимавшего чуть ли не половину ее маленькой кухни, выходившей в огород, наготове стояли горшочки. Рядом лежал целебный камень, овально отшлифованный кусок нефрита, на котором были выцарапаны черные и золотые буквенные символы. Бабушка настаивала на том, чтобы внук держал этот камень между ладонями, пока она втирает ему в кожу свои снадобья. И он должен был сосредоточенно представлять себе, что его болезнь утекает в нефрит. Наверное, это было чистое суеверие, но Люсьен послушно следовал всем указаниям ради душевного спокойствия бабушки.

– Представляешь, а лечить меня уже не надо, – заявил он, кивнув в сторону горшочков. – Это, собственно, мой сюрприз. Полюбуйся! – Эйфория в нем так и клокотала, когда он стягивал через голову футболку с длинными рукавами. Еще на пароме он заранее представлял радость на ее лице, когда она увидит, что он излечился! И разве это не означало бы, что существует исцеление и для самой бабушки? Зора помогла ему, она сможет это сделать и для бабушки. И даже должна!

Однако, пока он сиял, выжидательно глядя на нее, ее широко распахнувшиеся глаза наполнил ужас.

– Что ты наделал, мальчик, – прошептала она. Голос ее дрожал.

– Я… Их больше нет, бабушка. Зильфуровых вен больше нет, они… – Ему хотелось излучать оптимизм, но почему-то не получалось.

Он был здоров, хотя они оба еще недавно считали это невозможным. Вместо того чтобы прыгать от радости, бабушка смотрела на него, как на разбитый фарфор.

– Богини мои… Фео и Шакари, не оставляйте меня, – бормотала она, дрожа и опускаясь на табурет.

– Тебе нехорошо? – Люсьен кинулся к бабушке.

– Нет, все в порядке. Только… – Она тяжело вздохнула. – Я так и знала. Я уже предчувствовала, как только увидела тебя. Не надо было этого делать, Люсьен.

– Что мне не надо было делать?

Свинка в это время тоже притопала в кухню и подошла к Люсьену, прижавшись своим теплым щетинистым телом к его ноге, как будто чувствуя, что ее друг нуждается в поддержке.

– Ты прибег к кровавой магии, сознайся?

Люсьен отрицательно помотал головой. У него были такие намерения, но в последний момент в городе Крепостная Стена он передумал.

– Не отпирайся, мальчик. Я колдовство нутром чую. – Она взяла его лицо в свои ладони и заглянула в глаза. – Обещай мне, что больше не прибегнешь к этому. Это слишком опасно!

– Но, бабушка!..

Утром после исцеления он проснулся в окружении мертвых мотыльков. Он понятия не имел, что могло убить этих насекомых, но сейчас вдруг его осенило. Так вот что сделала Зора! Она привела мотыльков с собой в качестве кровавой жертвы. Она их умертвила, чтобы спасти Люсьена.

– Обещай мне! Чтобы больше никаких заклятий на крови!

Никогда прежде он не видел такой паники в глазах бабушки, даже когда она впервые увидела на его коже серебро. Люсьен притих, боясь дышать. Обострившиеся чувства воспринимали все, что происходило вокруг, одновременно. Затрудненное дыхание бабушки, сопровождаемое едва слышным хрипом, горячее тело свинки у своей ноги, покалывание каждой ее щетинки, горький запах снадобий, крики птиц снаружи, скрип в саду и тень, прошмыгнувшую мимо окна кухни.

– Я знаю, тебе кажется, что мои снадобья помогают плохо, но в настоящий момент они лучшее средство против твоей болезни. Заклятие на крови дает быстрый эффект, но колдовство тебе не поможет.

– Мне больше не нужна помощь, бабушка. Разве ты не видишь, зильфуровые вены исчезли!

Он протягивал руки, молча умоляя ее кивнуть, согласиться с тем, что он прав, что ему больше не потребуется никакое лечение. Ведь все хорошо – наконец-то, наконец-то хорошо! – и зильфуровые вены ушли навсегда. Но она не оказала ему такой милости.

– Бабушка? – (Свинка мягко ткнулась в Люсьена пятачком.) – Скажи что-нибудь, бабушка.

– Что, я действительно должна произнести это вслух?

Люсьен тяжело сглотнул.

– Зильфуровые вены не исчезли? – Сердце у него сползло в пятки, разве что ощущал он там сейчас не сердце, а камень.

– Мне очень жаль, мой мальчик, – мягко сказала бабушка.

Люсьен почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Он пытался удержать разочарование, чтобы не огорчить бабушку еще больше. Болезнь была для него тяжкой ношей, но еще тяжелее было видеть, как его судьба разбивает сердце бабушки.

– Но почему? – вырвалось у него. – Если заклятие на крови оказывает то же действие, что и твои снадобья, почему мне не попытать счастья?

– Потому что колдовство всегда действует глубже. Оно может пробудить в тебе нечто, что лучше бы осталось спрятанным навеки. – Она встала, чтобы вытереть влагу с его щек. Видимо, сдерживаться при ней ему удалось не дольше двух секунд.

Проклятье, свобода была так близко, жизнь без тревоги. Да что там, просто жизнь, которая могла продлиться дольше, чем жалкая пара месяцев. Даже еще меньше; если не те люди прознают про его болезнь и заявят на него, тогда его поместят в солярий и отберут жизненную энергию.

Свинка снова ткнула его в бок.

– Видишь, твоей подружке тоже неприятно видеть твои слезы, – улыбнулась бабушка, и Люсьен поневоле засмеялся. Может, все было не так уж и плохо. По крайней мере, он был не один.

Внезапно Люсьен уловил движение. Шорох, сопровождаемый едва слышным скрипом двери. Потом свист стали, рассекающей воздух.

– Осторожно! – крикнул он, схватил бабушку и пригнул ее к полу. И еще в падении заметил в проеме двери мужчину, одетого в черное.

И нож, летящий прямо в него.