– Сильвер?

Я открываю один глаз. Земное небо плывет.

Я лежу на опушке. На меня сверху вниз смотрят добрые карие глаза.

Финч дышит со свистом.

– Сильвер, твоя кожа… она вся покрыта следами ожогов. Что, черт возьми, с тобой произошло?

Я отодвигаюсь от него, стараюсь прикрыться.

– Позволь мне…

Моя кожа горит, ей больно. Всему телу больно.

– Твое лицо, шея. Все. Я не понимаю. Не могла же это быть молния? Нужно найти помощь, вызвать врача…

– Нет!

Хриплый возглас. Мой собственный голос.

– Ох, Сильвер. Тебе больно?

Я киваю. Сейчас все мои силы уходят только на то, чтобы поддерживать мою человеческую форму.

– Могу я взять тебя на руки? Очень осторожно?

Я качаю головой. О, как бы мне хотелось оказаться в его объятиях.

– Просто прикоснуться тогда? Слегка? Палец к пальцу? Подержаться за руки?

– Ты не можешь… Я не могу…

– Но почему, Сильвер? – Слышу его дыхание. Вздох. – Ладно, не важно. Можешь мне ничего не говорить. Не сейчас. Подожди меня тут.

Я дрожу, закрываю лицо руками. Мне хочется спрятаться, как животному. Я даже не могу понять, ночь – холодная или теплая. Вернулись совы, бросая в воздух свой клич. Нить, перехваченная и удержанная, соединяющая дерево с деревом. Я никак не могу выкинуть из головы жесткий холодный свет Харибды, не могу забыть лицо разведчика, скармливающего Воронке собственную кожу.

Основатели оставили мне подарок на прощание – возможно, это и есть мое последнее предупреждение: клеймо на мою кожу. На то, чтобы излечиться, уйдет много времени. И помимо всего этого, в моем сознании ярко горит воспоминание о том, что я увидела в Воспитательных комнатах.

Я пока не в состоянии переварить все, что случилось. Пока что для меня все – одна сплошная боль.

Возвращается Финч, опускается передо мной на колени:

– Послушай, я не буду к тебе прикасаться, Сильвер. Я обещаю. Но пожалуйста, позволь мне помочь тебе. – Он снова вздыхает. – У меня есть плед. Он очень мягкий, один из пледов Дудлс. Ты знаешь, что она не переносит ничего шершавого и жесткого на своей коже. Могу я укрыть тебя им, очень-очень осторожно, чтобы ты больше не дрожала?

Я едва заметно киваю.

– Мне правда очень хочется обнять тебя, Сильвер. Мне больно от того, что тебе больно. – Его голос напряжен, он заворачивает меня в плед.

* * *

Каждая капля дождя колет. Каждый шаг – как по битому стеклу.

Гуляющие глазеют на меня, пока я спускаюсь по ступеням, ведущим к дороге. Я не знаю, сколько времени прошло. Издалека слышу голос Дудлс:

– Что с ней такое, Финч? Может, нам позвонить мамочке?

– Нет-нет, Дудлс. С ней все будет хорошо. Она не хочет беспокоить маму, о’кей?

Крепкие руки помогают мне дойти до дома. Наконец мы оказываемся внутри. Вот так, один шаг за другим. Слышен звук воды. Потом меня бережно отводят в ванную. Дают полотенца, все еще теплые после сушилки.

– Я помогла набрать ее для тебя, – говорит Дудлс, тише, чем обычно. – Еще я положила в нее несколько моих рождественских бомбочек с Дартом Вейдером. Они пахнут яблоком, а вот как пахнет настоящий Дарт Вейдер, я не знаю.

Нервный голос Финча:

– С тобой точно все нормально? Ты не… Эм… Ты не упадешь в обморок?

Я трясу головой. Начинаю снимать кофту. Он отворачивается. Дверь закрывается, и я вхожу в воду – она комнатной температуры. Опускаюсь вниз, вниз, вниз, вниз, вместе с лицом, под воду, даю пузырькам пощекотать щеки и уши, даю волосам свободно виться и колыхаться. Касаюсь кожи – больно. Сажусь, подбираю ноги, обнимаю колени, прижимая их к себе, и дрожу, несмотря на успокаивающую воду. Смотрю на отметины ожогов и думаю обо всех местах, которые я не позволю Основателям увидеть. Поцелуй здесь, поглаживание там, момент, когда Финч заправил мне прядь волос за ухо, пробежался подушечками пальцев по горлу.

Моя кожа вобрала в себя все. Когда-то я ничего не чувствовала. Теперь я чувствую слишком много.

– Сильвер? – раздается голос Дудлс за дверью. Он вытягивает меня из нежной воды, заставляет открыть глаза. – Я кое-что тебе принесла. Чашку чая от грусти.

Я слышу звон чашки о блюдце. Наверное, она несет ее очень осторожно.

– Можно войти? Мамочке нравится, когда я приношу ей чай в ванную.

Я говорю «да», и Дудлс мягко открывает дверь. Аккуратно ставит блюдечко с чашкой на уголок ванной. Она добавила сахар – подмигивают просыпанные кристаллики. Еще она принесла шоколадные печенья, они оплавились по краю от горячего соседства. Дудлс облизывает пальцы, хмурится:

– Можно я одну съем?

Она садится на крышку туалета и шумно ест. Я ныряю обратно в воду. Она болтает ногами, грызет печенье и не уходит.

Под ее внимательным взглядом я беру чашку, пью крепкий сладкий чай и ем печенье.

– Тебя кто-то обидел, Сильвер?

– Совсем чуть-чуть, – говорю я, и она удовлетворенно кивает.

– Так и думала. В следующий раз скажи мне, я им покажу моим лазером-бластером.

Когда Дудлс становится скучно, она уходит, гремя пустой чашкой и блюдцем, а я смываю с себя крошки. Касаюсь кожи – боль неожиданна, как пожар. Смотрю, как вода уносится водоворотом, поднимаюсь из ее аромата, заставляю себя стоять, но не без опоры. Медленно промокаю себя полотенцем. Оборачиваю им себя так, словно могу разрушиться в любой момент.

Снова стук в дверь, в этот раз тише.

– Как ты тут? – Финч передает мне баночку с кремом. – Мама всегда наносит это на ожоги.

Я кладу баночку в карман халата:

– Спасибо.

Он колеблется.

– Я не знаю, что случилось, но хочу, чтобы ты знала: я здесь, чтобы помочь тебе. Если хочешь, идем ко мне в комнату. Просто полежи на кровати, пока тебе не станет лучше.

Я смотрю на него:

– Сначала мне нужно немного побыть одной. А вот потом я буду очень рада к тебе прийти.

* * *

Я дрожу и запахиваю халат плотнее. Я сижу на кровати Сильвии. Мой разум анализирует.

Почему Основатели позволили мне вернуться? Теперь у меня есть подтверждение тому, что уровень энергии на корабле низкий. Основатели сами об этом сказали в своем воспоминании. Назвали это причиной блэкаутов. Возможно, путешествие на Землю окончательно истощило ресурсы.

Я надеюсь, они не поняли, что я обратила Защиту вспять, что я получила доступ к их ментальным архивам.

Я была Основателем. Я оказалась в сознании Двенадцати. И я ощутила…

Вот что меня испугало больше всего. Когда от младенцев в ростовых капсулах избавлялись, я не ощутила сожаления. Вместо этого я испытала радость. Триумф. Наконец-то мы на шаг ближе к нашей цели. Хорошо сработано.

Я осторожно копаюсь в своем сознании – бережно, медленно, словно вокруг зуба, который шатается.

Если сказанное правда, то почему Основатели убивают малышей? Их так тщательно выращивают. Как это вписывается в план, о котором они нам рассказывали, – массовую колонизацию? Может, они избавлялись только от части детей, тех, у кого был ген эмпатии? И что они имели в виду под «резервом»?

Я не знаю, это было свежее воспоминание или из далеких времен. В любом случае оно объясняет, почему эти комнаты так долго были закрыты. Возможно, на поддержание Воспитательных комнат и выращивание младенцев тратится слишком много сил.

Как и в случае с провинившимися разведчиками, Основатели скармливают кожу младенцев Воронке, чтобы корабль продолжал работать. Верный показатель того, в каком отчаянном положении они, должно быть, находятся.

А если малышей больше нет, значит все еще серьезнее: все зависит от нынешнего поколения кадетов.

Значит, Основатели не настолько могущественны, как хотят казаться.

Нам говорили, что разведчики Первой волны были слишком слабыми и физически уязвимыми для жизни на Земле. Но оказалось, что это не совсем правда.

Я не первая, кто ослушался Мантры. И я не первая, кто влюбился в человека. У меня даже сложилось впечатление, что некоторым разведчикам удалось сбежать. Основатели скрыли от нас эту информацию, конечно же, они ее скрыли. Зачем еще им подсаживать идеи в наши головы, кроме как для того, чтобы укрепить собственное влияние? Должно быть, они думали, что возвращать бунтовщиков слишком рискованно. Гораздо проще вырастить новое поколение кадетов, сделать их более жестокими, сильными, выносливыми. А все для того, чтобы лучше выполнялись приказы Основателей.

Я раздумываю обо всех разведчиках, которые сбежали и стали жить на Земле в качестве людей. Если они смогли это сделать, то почему бы и мне не суметь?

* * *

– Так ты расскажешь мне? О том, что случилось в галерее? Почему ты сбежала из обсерватории?

Мы лежим бок о бок. Финч очень осторожно намазал мазью все мои самые болезненные ожоги. Сейчас же мы просто вдвоем дышим в одном ритме.

– Я… не могу.

– С тобой это сделал кто-то, кого ты знаешь? Ты от кого-то прячешься? И поэтому приехала сюда?

Он ближе к правде, чем думает.

Мне так хочется ему все рассказать. Но я боюсь выдать очередную «нехорошую» правду. Я не хочу его потерять. Если я сейчас потеряю Финча, я перестану существовать. По крайней мере, полноценно. Я буду полусуществом, вращающимся в пустоте. Когда он рядом, я чувствую себя заземленной. Здесь, с ним, я дома.

– Пожалуйста, Сильвер. Может, я помогу?

– Ты не сможешь мне помочь. – Мой голос – шепот.

– Мне невыносимо смотреть на то, как ты страдаешь, Сильвер. Я… Я правда тебя люблю. – Пауза. – Вот. Я сказал. Хотя изначально и не собирался, потому что всегда чувствовал себя так, словно ты от меня прячешься и что-то скрываешь. Я не был уверен в том, что ты ко мне что-то испытываешь. Но сейчас я говорю правду. Хочу, чтобы ты знала.

Я медленно, совсем чуть-чуть, поворачиваю голову. Смещаюсь так, чтобы мы видели лица друг друга. Его теплые и темные глаза встречаются с моими. Я говорю ему правду, которую ему можно и нужно услышать:

– Я тоже тебя люблю.

И всю ночь напролет мы лежим рядом друг с другом.

И пристально смотрим друг на друга.