Когда я возвращаюсь домой, дверь Финча заперта. Я стучусь. Не отвечает. Его там нет. Я открываю дверь. В комнате темно, только сияют зеленым созвездия, приклеенные на его потолок над кроватью. И монитор его компьютера.

Дорогой папа,

надеюсь, у тебя все хорошо, пока ты учишься быть космонавтом. Это весело? Ты уже мерил свой первый скафандр? Каково это – быть невесомым? Я скучаю по тебе.

Очень-очень-очень сильно люблю тебя,

P. S. Мы завели щенка и назвали ее Пеппер. Она очень маленькая, но у нее такие огромные лапы.

Дорогой папа,

я знаю, ты слишком занят, чтобы все это читать, но продолжаю тебе писать. Ты не ответил ни на одно мое письмо, ни на одно! Может быть, в Космическом центре Джонсона в Хьюстоне, штат Техас, электронные письма попросту теряются. Как бы то ни было, я спросил у мамы, какой у тебя личный имейл, но она сказала, что не знает. Но я все равно буду продолжать писать тебе письма. Потому что, когда я их пишу, я чувствую себя… да не важно.

Может, стоит рассказать тебе про школу? Сегодня мы работали над проектом про викторианцев, а потом я узнал, как делать диаграмму Эйлера – Венна. Я играю в футбольной команде «Малдип Кольтс», но на позиции опорного полузащитника, а не центрального нападающего.

С любовью,

Дорогой папа,

я только сейчас понял, что ты попросту не можешь быть космонавтом. В смысле, кому удается в них попасть? А еще я тебя погуглил и не нашел о тебе ничего в интернете, а если бы ты был космонавтом, то где-нибудь о тебе должна была быть информация, не так ли? То есть, если бы я ввел твое имя и «космонавт» вместе, что-нибудь бы да всплыло? Так что…

Я решил, что ты теперь аэрокосмический инженер. И это важная профессия, папа. Я внимательно ее изучил. Без тебя было бы невозможно создавать космические корабли и тестировать их. Системы контроля и навигации тоже было бы невозможно сконструировать. Так что это тоже важно. Серьезно.

Дорогой папа,

прием? Прием? Прием?

Ты здесь?

Ты вообще когда-нибудь бываешь здесь?

Твой сын (помнишь такого???)

Дорогой папа,

да пошел ты на хрен.

И в папке таких писем еще много: сто десять, по одному на каждый месяц с тех пор, как отец Финча ушел от них. За прошедший год, однако, там лежит только три письма. Видно, как с каждым месяцем они становятся короче, количество слов уменьшается. Иногда они выглядят незаконченными, словно Финч разучился писать, разучился ставить слова в правильной последовательности.

Я перестаю их читать.

И я даже не знаю почему. Просто мне кажется, что это неправильно. Я вижу сокровенные мысли, вторгаюсь в жизнь другого человека. Как и в случае с Сильвией. Я украла ее жизнь, ее сны, ее тело.

Я испытываю то же чувство, которое меня охватило, когда я наблюдала за тем, как другие мучают и дразнят Кадета-4. Некорректность происходящего. Шиворот-навыворот. Я не могу этого сделать – намеренно причинить вред другому. Меня учили, что слабость – это то, над чем нужно смеяться, повод для осуждения. Но теперь я вижу, как через слова Финча проглядывает его боль; вспоминаю крики боли Кадета-4, когда его пинали, посылали в него искры; чувствую, как Сильвия хочет вернуть себе тело, стать свободной…

Поначалу я брала все, что мне было нужно: внедрилась в Сильвию, а потом и в Стеллу. Однако сейчас все воспринимается иначе. Раньше я не была знакома с людьми настолько близко. Я верила в то, что я хороший Пионер, усердно работаю, собираю информацию, следую инструкциям, не задаю лишних вопросов и ничего иного не знаю. А теперь все изменилось.

Ты позволила себе стать к ним ближе, пустила их себе под кожу.

Основатели не правы. Я больше никогда не смогу стать такой, как прежде. Как же мне теперь выполнить указания Харибды и вселиться в него?

Я закрываю ноутбук и ухожу из комнаты Финча, тихо прикрыв за собой дверь.

В коридоре стоит Дудлс.

– Все ушли, и мама теперь плачет. – Ее лицо очень серьезное. – А все потому, что Финч отправился прямиком в Америку.

Внизу Стелла немигающим взглядом смотрит на новую записку, прикрепленную к двери холодильника.

– Я слишком много выпила. Мне нельзя вести машину. Я не знаю, что делать. Ему не стоит туда ехать, он… – Черты ее лица искажаются.

Я читаю записку.

Мама,

у меня получилось взять последний билет до Хьюстона. Я потратил деньги, отложенные на мой промежуточный год. Мне нужно узнать правду, мама. Встретиться с ним и увидеть все своими глазами. Знай, что ты ни в чем не виновата. Когда вернусь, не знаю.

С любовью,

– Я могу помочь, – говорю я.

Стелла поднимает взгляд, на ее лице написано: «Разве ты уже недостаточно натворила?»

– Я могу помочь! – повторяю я. Тереблю рукав, стараюсь не мерцать – мне страшно.

– Мы можем попросить оленей, вдруг они нам помогут, – говорит Дудлс. Заламывает пальцы. – Думаю, они согласятся, если не очень устали.

Я в последний момент удерживаюсь, чтобы не сказать ей, что олени не говорят и не летают, – это еще одна «нехорошая» правда. Вместо этого я говорю ей, что Хьюстон, штат Техас, находится ровно в четырех тысячах семистах сорока трех милях от Мальдипа.

Стеллу охватывает новый приступ слез.

– Но до Терминала два аэропорта Хитроу всего сто двадцать целых три десятых мили, – добавляю я. Я просканировала информацию и знаю, что Финч взял билет до Хьюстона на следующий после Рождества день.

«Мне нужно вернуть его. Он не может уехать, не сейчас».

– Я пила, – говорит Стелла. – Он взял мотоцикл. А я не могу водить. – Стелла смотрит на меня. – А ты можешь?

Я закрываю глаза и сканирую воспоминания Сильвии на предмет релевантной информации. Потом открываю их и киваю.

– Да, теперь могу.

Теперь мне каким-то образом нужно вернуть Финча назад. Без него я не смогу выполнить пожелания Харибды, выполнить приказ Основателей. Но дело не только в этом. Их предупреждения, высказанные на Обожженном холме, уже кажутся чем-то далеким, словно предмет, на который смотришь не с того конца телескопа. Источник моего желания на самом деле одновременно и сложен и прост.

Без Финча я не смогу извиниться и сказать, что мне жаль.