Москва, России дочь любима,
Где равную тебе сыскать?
Как не любить родной Москвы?
Гоненье на Москву! что значит видеть свет!
Где ж лучше?
Где нас нет.
Гонимы вешними лучами,
С окрестных гор уже снега
Сбежали мутными ручьями
На потопленные луга.
Улыбкой ясною природа
Сквозь сон встречает утро года;
Синея блещут небеса.
Еще прозрачные, леса
Как будто пухом зеленеют.
Пчела за данью полевой
Летит из кельи восковой.
Долины сохнут и пестреют;
Стада шумят, и соловей
Уж пел в безмолвии ночей.
Как грустно мне твое явленье,
Весна, весна! пора любви!
Какое томное волненье
В моей душе, в моей крови!
С каким тяжелым умиленьем
Я наслаждаюсь дуновеньем
В лицо мне веющей весны
На лоне сельской тишины!
Или мне чуждо наслажденье,
И все, что радует, живит,
Все, что ликует и блестит
Наводит скуку и томленье
На душу мертвую давно
И все ей кажется темно?
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли нам приходит
Средь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальной стороне,
О чудной ночи, о луне…
Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы-мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Левшина41) птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас зовет,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.
В поля, друзья! скорей, скорей,
В каретах, тяжко нагруженных,
На долгих иль на почтовых
Тянитесь из застав градских.
Глава седьмая
Седьмую главу Пушкин писал около двух лет – с 1827 по 1828 год. В это время в его сознании боролись две противоположные идеи. С одной стороны, он стремился к историзму – принятию событий такими, какие они есть, поскольку требовать от истории чего-то большего – это эгоизм и романтизм. С другой стороны, у него укреплялась мысль о ценности отдельной личности и о том, что исторический прогресс должен измеряться счастьем и правами каждого человека. Действие главы начинается весной 1821 года, а заканчивается в феврале 1822-го.
Эпиграфы к главе седьмой
В этих эпиграфах Москва предстает как центр частной жизни XIX века и воплощение всех отрицательных качеств русской действительности.
I. Гонимы вешними лучами…
Вешние – весенние.
II. На душу мертвую давно,
И всё ей кажется темно?
С одной стороны, Пушкин возвращается к теме «преждевременной старости души», насчет чего сам иронизировал ранее, с другой – пишет о реально присущей ему особенности: подавленном настроении во время весны.
IV. Эпикурейцы-мудрецы…
Эпикурейство – учение древнегреческого философа Эпикура, в котором высшим благом считалось наслаждение жизнью.
IV. Вы, школы Левшина птенцы…
Василий Левшин (Лёвшин) – очень продуктивный писатель, фольклорист, экономист и масон. Он опубликовал около 90 томов различных работ, включая «Всеобщее и полное домоводство», «Словарь поваренный» и «Совершенный егерь». Его труды были популярны среди поместных дворян, которые учились у него ведению сельского хозяйства и другим практическим навыкам.
IV. Вы, деревенские Приамы…
Приам – последний царь Трои, отец около пятидесяти детей. Здесь – сельский отец семейства.
И вы, читатель благосклонный,
В своей коляске выписной
Оставьте град неугомонный,
Где веселились вы зимой;
С моею музой своенравной
Пойдемте слушать шум дубравный
Над безыменною рекой
В деревне, где Евгений мой,
Отшельник праздный и унылый,
Еще недавно жил зимой
В соседстве Тани молодой,
Моей мечтательницы милой,
Но где его теперь уж нет…
Где грустный он оставил след.
Меж гор, лежащих полукругом,
Пойдем туда, где ручеек,
Виясь, бежит зеленым лугом
К реке сквозь липовый лесок.
Там соловей, весны любовник,
Всю ночь поет; цветет шиповник,
И слышен говор ключевой, —
Там виден камень гробовой
В тени двух сосен устарелых.
Пришельцу надпись говорит:
«Владимир Ленский здесь лежит,
Погибший рано смертью смелых,
В такой-то год, таких-то лет.
Покойся, юноша-поэт!»
На ветви сосны преклоненной,
Бывало, ранний ветерок
Над этой урною смиренной
Качал таинственный венок.
Бывало, в поздние досуги
Сюда ходили две подруги,
И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.
Но ныне… памятник унылый
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один, под ним, седой и хилый
Пастух по-прежнему поет
И обувь бедную плетет.
Мой бедный Ленский! изнывая,
Не долго плакала она.
Увы! невеста молодая
Своей печали неверна.
Другой увлек ее вниманье,
Другой успел ее страданье
Любовной лестью усыпить,
Улан умел ее пленить,
Улан любим ее душою…
И вот уж с ним пред алтарем
Она стыдливо под венцом
Стоит с поникшей головою,
С огнем в потупленных очах,
С улыбкой легкой на устах.
Мой бедный Ленский! за могилой
В пределах вечности глухой
Смутился ли, певец унылый,
Измены вестью роковой,
Или над Летой усыпленный
Поэт, бесчувствием блаженный,
Уж не смущается ничем,
И мир ему закрыт и нем?..
Так! равнодушное забвенье
За гробом ожидает нас.
Врагов, друзей, любовниц глас
Вдруг молкнет. Про одно именье
Наследников сердитый хор
Заводит непристойный спор.
И скоро звонкий голос Оли
В семействе Лариных умолк.
Улан, своей невольник доли,
Был должен ехать с нею в полк.
Слезами горько обливаясь,
Старушка, с дочерью прощаясь,
Казалось, чуть жива была,
Но Таня плакать не могла;
Лишь смертной бледностью покрылось
Ее печальное лицо.
Когда все вышли на крыльцо,
И всё, прощаясь, суетилось
Вокруг кареты молодых,
Татьяна проводила их.
V. В своей коляске выписной…
То есть выписанной из заграницы.
X. Улан умел ее пленить…
Улан – кавалерист, служащий в уланском полку (один из видов легкой кавалерии). Для Пушкина улан представлялся естественной парой уездной барышни.
XI. Или над Летой усыпленный…
В древнегреческой мифологии река забвения.
Почему Ольга так легко вышла за другого? Неужели она не любила Ленского?
Ольга бессознательно повторяет историю своей матери, которая тоже не смогла выйти замуж за первого мужчину, в которого была влюблена.
В отличие от Татьяны, Ольга – вторая дочь в семье, и ее детство пришлось на более мирный период жизни матери, нашедшей свою прелесть в деревенской жизни и браке не по любви. Поэтому Ольга спокойно переживает горе, ходит вместе с сестрой на могилу Ленского, а затем идет дальше, влюбляется в другого, вступает в брак.
Сравните с реакцией Татьяны, которая продолжает оставаться влюбленной в Онегина, хотя он не был ее женихом, не проводил с ней так много времени, как Ленский с Ольгой, и сразу же дал понять, что брака не будет.
З. Фрейд писал, что, если человек не может пережить, переработать свое горе, он навсегда остается в меланхолическом состоянии, когда он и не умирает, но и не живет. Ольга смогла пережить свое горе, поэтому ее жизнь не останавливается.
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядела им вослед…
И вот одна, одна Татьяна!
Увы! подруга стольких лет,
Ее голубка молодая,
Ее наперсница родная,
Судьбою вдаль занесена,
С ней навсегда разлучена.
Как тень она без цели бродит,
То смотрит в опустелый сад…
Нигде, ни в чем ей нет отрад,
И облегченья не находит
Она подавленным слезам,
И сердце рвется пополам.
И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.
Она его не будет видеть;
Она должна в нем ненавидеть
Убийцу брата своего;
Поэт погиб… но уж его
Никто не помнит, уж другому
Его невеста отдалась.
Поэта память пронеслась
Как дым по небу голубому,
О нем два сердца, может быть,
Еще грустят… На что грустить?..
Был вечер. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жук жужжал.
Уж расходились хороводы;
Уж за рекой, дымясь, пылал
Огонь рыбачий. В поле чистом,
Луны при свете серебристом,
В свои мечты погружена,
Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдруг перед собою
С холма господский видит дом,
Селенье, рощу под холмом
И сад над светлою рекою.
Она глядит – и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.
Ее сомнения смущают:
«Пойду ль вперед, пойду ль назад?..
Его здесь нет. Меня не знают…
Взгляну на дом, на этот сад».
И вот с холма Татьяна сходит,
Едва дыша; кругом обводит
Недоуменья полный взор…
И входит на пустынный двор.
К ней, лая, кинулись собаки.
На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья
Сбежалась шумно. Не без драки
Мальчишки разогнали псов,
Взяв барышню под свой покров.
«Увидеть барский дом нельзя ли» —
Спросила Таня. Поскорей
К Анисье дети побежали
У ней ключи взять от сеней;
Анисья тотчас к ней явилась,
И дверь пред ними отворилась,
И Таня входит в дом пустой,
Где жил недавно наш герой.
Она глядит: забытый в зале
Кий на бильярде отдыхал,
На смятом канапе лежал
Манежный хлыстик. Таня дале;
Старушка ей: «А вот камин;
Здесь барин сиживал один.
Здесь с ним обедывал зимою
Покойный Ленский, наш сосед.
Сюда пожалуйте, за мною.
Вот это барский кабинет;
Здесь почивал он, кофей кушал,
Приказчика доклады слушал
И книжку поутру читал…
И старый барин здесь живал;
Со мной, бывало, в воскресенье,
Здесь под окном, надев очки,
Играть изволил в дурачки.
Дай бог душе его спасенье,
А косточкам его покой
В могиле, в мать-земле сырой!»
Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на все глядит,
И все ей кажется бесценным,
Все душу томную живит
Полумучительной отрадой:
И стол с померкшею лампадой,
И груда книг, и под окном
Кровать, покрытая ковром,
И вид в окно сквозь сумрак лунный,
И этот бледный полусвет,
И лорда Байрона портрет,
И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом,
С руками, сжатыми крестом.
Татьяна долго в келье модной
Как очарована стоит.
Но поздно. Ветер встал холодный.
Темно в долине. Роща спит
Над отуманенной рекою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримке молодой
Пора, давно пора домой.
И Таня, скрыв свое волненье,
Не без того, чтоб не вздохнуть,
Пускается в обратный путь.
Но прежде просит позволенья
Пустынный замок навещать,
Чтоб книжки здесь одной читать.
Татьяна с ключницей простилась
За воротами. Через день
Уж утром рано вновь явилась
Она в оставленную сень.
И в молчаливом кабинете,
Забыв на время все на свете,
Осталась наконец одна,
И долго плакала она.
Потом за книги принялася.
Сперва ей было не до них,
Но показался выбор их
Ей странен. Чтенью предалася
Татьяна жадною душой;
И ей открылся мир иной.
Хотя мы знаем, что Евгений
Издавна чтенье разлюбил,
Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил:
Певца Гяура и Жуана
Да с ним еще два-три романа,
В которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
Мечтанью преданной безмерно,
С его озлобленным умом,
Кипящим в действии пустом.
XVII. На смятом канапе лежал…
Диван для сидения.
XVII. Манежный хлыстик…
Хлыстик для верховой езды.
XIX. И столбик с куклою чугунной
Под шляпой с пасмурным челом…
Имеется в виду статуэтка Наполеона. Наравне с Байроном его считали одним из воплощений романтического героя. Однако увлечение Наполеоном после войны 1812 года сильно ослабло, поэтому его имя не называется.
XX. И пилигримке молодой…
Паломнице.
Комментарий к строфе XXII
Изначально Пушкин думал изобразить Онегина как человека доброго и разносторонне начитанного, находящегося в противоречии с обществом и средой и разделяющего идеи декабристов.
XXII. Однако ж несколько творений
Он из опалы исключил…
Онегин сначала должен был увлекаться философской, исторической и публицистической литературой XVIII века, а затем – современными произведениями, такими как книги Байрона, Метьюрина, «Адольф» Бенжамена Констана, «Рене» Рене Шатобриана, романы Вальтера Скотта и «Коринна» мадам де Сталь. Однако в окончательном варианте упоминается только Байрон и есть намек на романы Шатобриана и Констана. «Адольф» важен для понимания Онегина, потому что в этом романе современный человек показан как эгоист, хотя также раскрываются его слабость и зависимость от общественного мнения.
Хранили многие страницы
Отметку резкую ногтей;
Глаза внимательной девицы
Устремлены на них живей.
Татьяна видит с трепетаньем,
Какою мыслью, замечаньем
Бывал Онегин поражен,
В чем молча соглашался он.
На их полях она встречает
Черты его карандаша.
Везде Онегина душа
Себя невольно выражает
То кратким словом, то крестом,
То вопросительным крючком.
И начинает понемногу
Моя Татьяна понимать
Теперь яснее – слава богу —
Того, по ком она вздыхать
Осуждена судьбою властной:
Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут; она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней идет беседа.
– Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И все грустит она,
Да бродит по лесам одна. —
«Не влюблена ль она?» – В кого же?
Буянов сватался: отказ.
Ивану Петушкову – тоже.
Гусар Пыхтин гостил у нас;
Уж как он Танею прельщался,
Как мелким бесом рассыпался!
Я думала: пойдет авось;
Куда! и снова дело врозь. —
«Что ж, матушка? за чем же стало?
В Москву, на ярманку невест!
Там, слышно, много праздных мест».
– Ох, мой отец! доходу мало. —
«Довольно для одной зимы,
Не то уж дам хоть я взаймы».
XXIV. Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье…
Онегин здесь предстает как образ подражательный, не имеющий предшественников в русской литературе.
XXV. Ужели слово найдено?
Тут галлицизм: разгадка шарады.
XXVI. В Москву, на ярманку невест!
Знакомства и свадьбы обычно происходили именно в Москве (так было и с самим Пушкиным).
XXVI. Там, слышно, много праздных мест.
Праздных – здесь: вакантных.
Старушка очень полюбила
Совет разумный и благой;
Сочлась – и тут же положила
В Москву отправиться зимой.
И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
Провинциальной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и Цирцей
Привлечь насмешливые взгляды!..
О страх! нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.
Вставая с первыми лучами,
Теперь она в поля спешит
И, умиленными очами
Их озирая, говорит:
«Простите, мирные долины,
И вы, знакомых гор вершины,
И вы, знакомые леса;
Прости, небесная краса,
Прости, веселая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует…
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя?»
Ее прогулки длятся доле.
Теперь то холмик, то ручей
Остановляют поневоле
Татьяну прелестью своей.
Она, как с давними друзьями,
С своими рощами, лугами
Еще беседовать спешит.
Но лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана…
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл – и вот сама
Идет волшебница зима.
Пришла, рассыпалась; клоками
Повисла на суках дубов;
Легла волнистыми коврами
Среди полей, вокруг холмов;
Брега с недвижною рекою
Сравняла пухлой пеленою;
Блеснул мороз. И рады мы
Проказам матушки зимы.
Не радо ей лишь сердце Тани.
Нейдет она зиму встречать,
Морозной пылью подышать
И первым снегом с кровли бани
Умыть лицо, плеча и грудь:
Татьяне страшен зимний путь.
Отъезда день давно просрочен,
Проходит и последний срок.
Осмотрен, вновь обит, упрочен
Забвенью брошенный возок.
Обоз обычный, три кибитки
Везут домашние пожитки,
Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы et cetera,
Ну, много всякого добра.
И вот в избе между слугами
Поднялся шум, прощальный плач:
Ведут на двор осьмнадцать кляч,
В возок боярский их впрягают,
Готовят завтрак повара,
Горой кибитки нагружают,
Бранятся бабы, кучера.
На кляче тощей и косматой
Сидит форейтор бородатый,
Сбежалась челядь у ворот
Прощаться с барами. И вот
Уселись, и возок почтенный,
Скользя, ползет за ворота.
«Простите, мирные места!
Прости, приют уединенный!
Увижу ль вас?..» И слез ручей
У Тани льется из очей.
Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ,
Со временем (по расчисленью
Философических таблиц,
Лет чрез пятьсот) дороги, верно,
У нас изменятся безмерно:
Шоссе Россию здесь и тут,
Соединив, пересекут.
Мосты чугунные чрез воды
Шагнут широкою дугой,
Раздвинем горы, под водой
Пророем дерзостные своды,
И заведет крещеный мир
На каждой станции трактир.
Теперь у нас дороги плохи42),
Мосты забытые гниют,
На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают;
Трактиров нет. В избе холодной
Высокопарный, но голодный
Для виду прейскурант висит
И тщетный дразнит аппетит,
Меж тем как сельские циклопы
Перед медлительным огнем
Российским лечат молотком
Изделье легкое Европы,
Благословляя колеи
И рвы отеческой земли.
Зато зимы порой холодной
Езда приятна и легка.
Как стих без мысли в песне модной —
Дорога зимняя гладка.
Автомедоны наши бойки,
Неутомимы наши тройки,
И версты, теша праздный взор,
В глазах мелькают, как забор43).
К несчастью, Ларина тащилась,
Боясь прогонов дорогих,
Не на почтовых, на своих,
И наша дева насладилась
Дорожной скукою вполне:
Семь суток ехали оне.
Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы,
Как жар, крестами золотыми
Горят старинные главы.
Ах, братцы! как я был доволен,
Когда церквей и колоколен,
Садов, чертогов полукруг
Открылся предо мною вдруг!
Как часто в горестной разлуке,
В моей блуждающей судьбе,
Москва, я думал о тебе!
Москва… как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нем отозвалось!
Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок. Мрачно он
Недавнею гордится славой.
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
Не праздник, не приемный дар,
Она готовила пожар
Нетерпеливому герою.
Отселе, в думу погружен,
Глядел на грозный пламень он.
Прощай, свидетель падшей славы,
Петровский замок. Ну! не стой,
Пошел! Уже столпы заставы
Белеют: вот уж по Тверской
Возок несется чрез ухабы.
Мелькают мимо будки, бабы,
Мальчишки, лавки, фонари,
Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды,
Купцы, лачужки, мужики,
Бульвары, башни, казаки,
Аптеки, магазины моды,
Балконы, львы на воротах
И стаи галок на крестах.
XXVII. Московских франтов и цирцей…
Цирцея – героиня гомеровской «Одиссеи», волшебница. Тут – кокетка.
XXVIII. Простите, мирные долины…
Отсылка к прощанию Иоанны из романтической трагедии Фридриха Шиллера «Орлеанская дева».
XXXI. Забвенью брошенный возок.
То есть телега.
XXXI. Обоз обычный, три кибитки…
Обоз – группа повозок и других средств передвижения, перевозящих грузы или людей.
Кибитка – крытая телега.
XXXII. Сидит форрейтор бородатый.
Имеется в виду кучер, сидящий на первой лошади в упряжке. В пушкинское время было модно, чтобы форейторы были мальчишками. Ларины, напротив, живут по старинке.
XXXIII. Когда благому просвещенью
Отдвинем более границ…
Пушкин тут почти утопически размышляет о будущем техническом прогрессе.
XXXIV. Теперь у нас дороги плохи…
Дороги приводили в порядок для проверок или проезда высокопоставленных лиц, а в остальное время они были в ужасном состоянии.
XXXIV. На станциях клопы да блохи
Заснуть минуты не дают…
Прейскуранты и аппетиты иронично противопоставляются клопам и блохам.
XXXIV. Меж тем, как сельские циклопы…
Циклопы в древнегреческой мифологии ковали оружие Зевсу.
XXXIV. Изделье легкое Европы…
Имеются в виду изготовленные в Европе коляски.
XXXV. Автомедоны наши бойки…
Автомедон – возница Ахиллеса в «Илиаде» Гомера. Здесь так иронично названы извозчики.
XXXVI. Но вот уж близко. Перед ними
Уж белокаменной Москвы…
Москву Пушкин описывает гораздо подробнее, чем Петербург и деревню, потому что это чужое пространство для его персонажей.
XXXVI. Ах, братцы! как я был доволен…
Пушкин вспоминает собственный приезд в Москву в сентябре 1826 года, когда он из михайловской ссылки был вызван на беседу к новому императору Николаю I.
XXXVI. Когда церквей и колоколен…
В пушкинское время подъезжающий к Москве прежде всего видел множество церковных глав.
XXXVII. Вот, окружен своей дубравой,
Петровский замок.
Речь идет о Петровском дворце, построенном архитектором Матвеем Казаковым в 1776 году (его современный вид – результат перестройки 1840 года). Дворец находился в трех верстах от Тверской заставы на Петербургском тракте и служил местом отдыха императора и его свиты перед торжественным въездом в Москву. Дубрава – это роща вокруг дворца, сохранившаяся со времен Петровского монастыря, на земле которого был построен дворец. Ларины въезжали в Москву по этому же Петербургскому тракту.
XXXVII. Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный…
Войска Наполеона вошли в Москву через Дорогомиловскую заставу. У Камер-Коллежского вала Наполеон ждал ключей от города. После того как весь город загорелся и пребывание в Кремле стало невозможным, он перенес свою резиденцию в Петровский дворец.
Строфа XXXVIII
Ларины едут через окраины и центр Москвы: от Петровского дворца, который находился за городской чертой, через Тверскую заставу, по Тверской-Ямской улице, мимо Триумфальной площади (сейчас площадь Маяковского), по Тверской улице, мимо Страстного монастыря (на его месте теперь Пушкинская площадь). Далее, вероятно, они двигались по Камергерскому переулку (сейчас проезд Художественного театра), пересекали Большую Дмитровку (улицу Пушкина), проезжали по Кузнецкому Мосту (где «мелькают магазины моды») и Мясницкой улице до Харитоньевского переулка.
XXXVIII. Пошол! Уже столпы заставы…
При въезде в город проезжающие должны были остановиться у заставы, состоявшей из шлагбаума и будки часового, где записывались их имена и цель приезда. Ларины въезжали через Тверскую заставу (на Петербургской дороге), располагавшуюся в районе нынешнего Белорусского вокзала. Во время их приезда в Москву на этом месте уже шло строительство Триумфальной арки, и столпы заставы – это, видимо, ее колонны.
XXXVIII. Мелькают мимо будки, бабы…
В деревянных полосатых будках размещались нижние полицейские чины – будочники.
XXXVIII. Мальчишки, лавки, фонари…
Тверская – самая оживленная торговая улица того времени. Мальчишки – посыльные из магазинов. Фонари в то время были масляными и светили тускло.
XXXVIII. Дворцы, сады, монастыри,
Бухарцы, сани, огороды…
Тверская была аристократической улицей. Затем, двигаясь по ней, Ларины проехали мимо Страстного женского монастыря, расположенного в глубине нынешней Пушкинской площади. Бухарцами называли в Москве продавцов восточных товаров, привозимых из Средней Азии. В 1820-е годы в моде были восточные дамские шали.
XXXVIII. Купцы, лачужки, мужики…
Имеются в виду уличные торговцы.
XXXVIII. Бульвары, башни, казаки…
Во второй половине XVIII века по приказу Екатерины II были снесены стены Белого города, а на их месте появилось кольцо бульваров. Устремленные вверх заостренные башни были характерной чертой московского ландшафта.
Казаки – здесь: конные рассыльные.
XXXVIII. Аптеки, магазины моды…
Вывески аптек выделялись позолоченными двуглавыми орлами.
Скопление французских магазинов мод было тогда на Кузнецком Мосту. Их состав постоянно менялся.
XXXVIII. Балконы, львы на воротах…
Имеются в виду львы на гербах владельцев домов.
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь,
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване.
Старушки с плачем обнялись,
И восклицанья полились.
– Княжна, mon ange! – «Pachette!»[19] – Алина! —
«Кто б мог подумать? – Как давно!
Надолго ль? – Милая! Кузина!
Садись – как это мудрено!
Ей-богу, сцена из романа…»
– А это дочь моя, Татьяна. —
«Ах, Таня! подойди ко мне —
Как будто брежу я во сне…
Кузина, помнишь Грандисона?»
– Как, Грандисон?.. а, Грандисон!
Да, помню, помню. Где же он? —
«В Москве, живет у Симеона;
Меня в сочельник навестил;
Недавно сына он женил.
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне;
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Больной и ласки и веселье
Татьяну трогают; но ей
Не хорошо на новоселье,
Привыкшей к горнице своей.
Под занавескою шелковой
Не спится ей в постеле новой,
И ранний звон колоколов,
Предтеча утренних трудов,
Ее с постели подымает.
Садится Таня у окна.
Редеет сумрак; но она
Своих полей не различает:
Пред нею незнакомый двор,
Конюшня, кухня и забор.
И вот: по родственным обедам
Развозят Таню каждый день
Представить бабушкам и дедам
Ее рассеянную лень.
Родне, прибывшей издалеча,
Повсюду ласковая встреча,
И восклицанья, и хлеб-соль.
«Как Таня выросла! Давно ль
Я, кажется, тебя крестила?
А я так на руки брала!
А я так за уши драла!
А я так пряником кормила!»
И хором бабушки твердят:
«Как наши годы-то летят!»
Но в них не видно перемены;
Всё в них на старый образец:
У тетушки княжны Елены
Все тот же тюлевый чепец;
Все белится Лукерья Львовна,
Все то же лжет Любовь Петровна,
Иван Петрович так же глуп,
Семен Петрович так же скуп,
У Пелагеи Николавны
Все тот же друг мосье Финмуш,
И тот же шпиц, и тот же муж;
А он, всё клуба член исправный,
Все так же смирен, так же глух
И так же ест и пьет за двух.
Строфы XXXIX, XL
Здесь якобы пропуск строф обозначает прошедшее время.
XL. У Харитонья в переулке…
Московские адреса обозначались по церковным приходам.
XL. С чулком в руке, седой калмык.
В XVIII веке модно было иметь слугой мальчишку-калмыка, но ко времени действия романа он состарился. Специальных швейцаров могли себе позволить только некоторые богатые дома. Обычно его функцию выполнял кто-то из слуг и параллельно занимался домашними делами, например штопал чулки.
XLI. – Княжна, mon ange! – «Pachette!» – Алина!
Смесь французского с «нижегородским», то есть речи «московской кузины» с бытовыми интонациями матери Татьяны. Так, к русскому уменьшительному имени Паша прибавляется французский уменьшительный суффикс.
XLI. В Москве, живет у Симеона…
Вероятно, в приходе Симеона Столпника на Поварской улице.
XLI. Меня в сочельник навестил…
Канун Рождества или Крещения.
XLIII. И ранний звон колоколов…
К заутрене звонят в 4 часа утра.
Строфа XLV
Пушкин, описывая Москву, вдохновляется «Горем от ума» Грибоедова, но при этом показывает, что общество стало духовно еще беднее после поражения декабристов.
XLV. И тот же шпиц, и тот же муж…
Модная во второй половине XVIII века собачка. Во время действия романа эта мода уже устарела – так Пушкин показывает застывший московский быт.
XLV. А он, всё клуба член исправный…
То есть член Английского клуба, привилегированного закрытого заведения, основанного в 1770 году. Членство было знаком принадлежности к барской элите. Несмотря на высокую плату, избрание зависело вовсе не от денег, а от признания в мире дворянской Москвы.
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем, очень недурной;
Потом, покорствуя природе,
Дружатся с ней, к себе ведут,
Целуют, нежно руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде
И поверяют нараспев
Сердечны тайны, тайны дев,
Чужие и свои победы,
Надежды, шалости, мечты.
Текут невинные беседы
С прикрасой легкой клеветы.
Потом, в отплату лепетанья,
Ее сердечного признанья
Умильно требуют оне.
Но Таня, точно как во сне,
Их речи слышит без участья,
Не понимает ничего,
И тайну сердца своего,
Заветный клад и слез и счастья,
Хранит безмолвно между тем
И им не делится ни с кем.
Татьяна вслушаться желает
В беседы, в общий разговор;
Но всех в гостиной занимает
Такой бессвязный, пошлый вздор;
Все в них так бледно, равнодушно;
Они клевещут даже скучно;
В бесплодной сухости речей,
Расспросов, сплетен и вестей
Не вспыхнет мысли в целы сутки,
Хоть невзначай, хоть наобум;
Не улыбнется томный ум,
Не дрогнет сердце, хоть для шутки.
И даже глупости смешной
В тебе не встретишь, свет пустой.
Архивны юноши толпою
На Таню чопорно глядят
И про нее между собою
Неблагосклонно говорят.
Один какой-то шут печальной
Ее находит идеальной
И, прислонившись у дверей,
Элегию готовит ей.
У скучной тетки Таню встретя,
К ней как-то Вяземский подсел
И душу ей занять успел.
И, близ него ее заметя,
Об ней, поправя свой парик,
Осведомляется старик.
Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой,
Где машет мантией мишурной
Она пред хладною толпой,
Где Талия тихонько дремлет
И плескам дружеским не внемлет,
Где Терпсихоре лишь одной
Дивится зритель молодой
(Что было так же в прежни леты,
Во время ваше и мое),
Не обратились на нее
Ни дам ревнивые лорнеты,
Ни трубки модных знатоков
Из лож и кресельных рядов.
Ее привозят и в Собранье.
Там теснота, волненье, жар,
Музыки грохот, свеч блистанье,
Мельканье, вихорь быстрых пар,
Красавиц легкие уборы,
Людьми пестреющие хоры,
Невест обширный полукруг,
Всё чувства поражает вдруг.
Здесь кажут франты записные
Свое нахальство, свой жилет
И невнимательный лорнет.
Сюда гусары отпускные
Спешат явиться, прогреметь,
Блеснуть, пленить и улететь.
У ночи много звезд прелестных,
Красавиц много на Москве.
Но ярче всех подруг небесных
Луна в воздушной синеве.
Но та, которую не смею
Тревожить лирою моею,
Как величавая луна,
Средь жен и дев блестит одна.
С какою гордостью небесной
Земли касается она!
Как негой грудь ее полна!
Как томен взор ее чудесный!..
Но полно, полно; перестань:
Ты заплатил безумству дань.
Шум, хохот, беготня, поклоны,
Галоп, мазурка, вальс… Меж тем
Между двух теток у колонны,
Не замечаема никем,
Татьяна смотрит и не видит,
Волненье света ненавидит;
Ей душно здесь… она мечтой
Стремится к жизни полевой,
В деревню, к бедным поселянам,
В уединенный уголок,
Где льется светлый ручеек,
К своим цветам, к своим романам
И в сумрак липовых аллей,
Туда, где он являлся ей.
Так мысль ее далече бродит:
Забыт и свет и шумный бал,
А глаз меж тем с нее не сводит
Какой-то важный генерал.
Друг другу тетушки мигнули
И локтем Таню враз толкнули,
И каждая шепнула ей:
– Взгляни налево поскорей. —
«Налево? где? что там такое?»
– Ну, что бы ни было, гляди…
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое…
Вот отошел… вот боком стал… —
«Кто? толстый этот генерал?»
Но здесь с победою поздравим
Татьяну милую мою
И в сторону свой путь направим,
Чтоб не забыть, о ком пою…
Да, кстати, здесь о том два слова:
Пою приятеля младого
И множество его причуд.
Благослови мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И, верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкрив.
Довольно. С плеч долой обуза!
Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.
XLVI. Младые грации Москвы…
Ироничное прозвище «грации Москвы» было понятно читателям пушкинского времени. Оно относилось к трем фрейлинам: Елизавете Нарышкиной, Марии Волковой и Александре Пашковой. Все они получили двойной шифр (Е. М.), поскольку служили при дворе императрицы и ее матери. Женщины не отличались красотой, но были горды и долго не могли найти подходящих женихов. Их называли «три грации Москвы», а злые языки – «три парки» (парки – мифические старухи, управляющие судьбами людей).
XLIX. Архивны юноши толпою…
«Архивными юношами» друг Пушкина Сергей Соболевский называл группу московских литераторов-шеллингианцев, многие из которых работали в Архиве Министерства иностранных дел и создали общество «любомудров». Пушкин некоторое время общался с ними, но сам тип таких людей вызывал у него иронию.
XLIX. У скучной тетки Таню встретя,
К ней как-то Вяземский подсел…
Татьяне неинтересна пустая светская болтовня, ее привлекает общение с одним из умнейших людей того времени. Это говорит о ее интеллектуальном уровне, она уже не наивная деревенская девочка.
L. Но там, где Мельпомены бурной
Протяжный раздается вой…
Пушкин иронизирует над современным театром, который, по его мнению, требует перемен.
L. Где Талия тихонько дремлет…
Талия – муза комедии. Пушкин имеет в виду запрет «Горя от ума» и застой русской комедии.
L. Где Терпсихоре лишь одной…
Терпсихора – муза танца.
LI. Ее привозят и в Собранье.
Имеется в виду Благородное собрание на Большой Дмитровке. Московское благородное собрание – здание, в котором проходили дворянские выборы. Здесь же давались балы и спектакли.
LI. Здесь кажут франты записные…
Записные – здесь: рьяные.
LI. И невнимательный лорнет.
Помните онегинский лорнет в первой главе?
LII. Но та, которую не смею…
Пётр Вяземский полагал, что речь идет об Александрине Корсаковой, к которой Пушкин сватался в 1826 году.
LV. Пою приятеля младого
И множество его причуд.
Вступление, помещенное в конце седьмой главы, – это, конечно же, ироничная пародия.
Почему Татьяна вышла замуж за генерала
Когда, как и у матери, у Татьяны не сложилось иной жизни в браке по любви, она принимает решение двигаться по материнскому сценарию, как и ее сестра.
Первая любовь пропадает втуне и не становится браком, брак же заключается не по любви, а по расчету. Как и мать, Татьяна покидает место, где выросла и к которому была очень привязана, уезжая из деревни в город. Как и мать, успешно адаптируется в новом месте, выучивается новому амплуа хозяйки салона. Как и мать, помнит своего Градисона, но не стремится с ним увидеться.
Однажды рискнув – не просто выбрав мужчину, близкого ей по духу, но и написав ему откровенное письмо, которое могло ее серьезно скомпрометировать, – Татьяна сталкивается с неудачей и больше не предпринимает попыток изменить семейный сценарий. Невзаимная любовь инкапсулируется внутри психики и застывает в янтаре. Это и есть описанная Фрейдом меланхолия – подавленность чувств и отсутствие желания жить без потерянного объекта. В случае Татьяны история с Онегиным – зеркальное отражение ее младенческого опыта рядом с эмоционально отсутствующей матерью, пытающейся переварить собственное горе.
Сильные чувства к Онегину остаются самым ярким проявлением внутрипсихической жизни Татьяны. Больше она пробовать ничего не хочет.