Fare thee well, and if for ever
Still for ever fare thee well.
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И к ним в безумные пиры
Она несла свои дары
И как вакханочка резвилась,
За чашей пела для гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась,
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.
Но я отстал от их союза
И вдаль бежал… Она за мной.
Как часто ласковая муза
Мне услаждала путь немой
Волшебством тайного рассказа!
Как часто по скалам Кавказа
Она Ленорой, при луне,
Со мной скакала на коне!
Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской,
Немолчный шепот Нереиды,
Глубокий, вечный хор валов,
Хвалебный гимн отцу миров.
И, позабыв столицы дальной
И блеск и шумные пиры,
В глуши Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла речь богов
Для скудных, странных языков,
Для песен степи, ей любезной…
Вдруг изменилось все кругом,
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках.
И ныне музу я впервые
На светский раут44) привожу;
На прелести ее степные
С ревнивой робостью гляжу.
Сквозь тесный ряд аристократов,
Военных франтов, дипломатов
И гордых дам она скользит;
Вот села тихо и глядит,
Любуясь шумной теснотою,
Мельканьем платьев и речей,
Явленьем медленным гостей
Перед хозяйкой молодою
И темной рамою мужчин
Вкруг дам как около картин.
Ей нравится порядок стройный
Олигархических бесед,
И холод гордости спокойной,
И эта смесь чинов и лет.
Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним,
Как ряд докучных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он?.. Так, точно он.
– Давно ли к нам он занесен?
Глава восьмая
Роман был завершен Болдинской осенью 1830 года, накануне женитьбы Пушкина, и на тот момент состоял из девяти глав. Действие восьмой главы начинается осенью 1824 года и завершается весной 1825-го, в конце которого произойдет восстание декабристов.
Fare thee well, and if for ever…
Эпиграф появился, когда Пушкин решил сделать восьмую главу последней. Он намекает на прощание автора с читателем, героями и романом.
I. В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал…
В первых строфах главы автор дает описание своего творческого пути: здесь и смена периодов творчества, и жизненных обстоятельств, и отношения читателей. Все это выстраивается в единую логическую линию, кульминацией которой оказывается восьмая глава романа.
I. Читал охотно Апулея…
Луций Апулей – римский писатель. Его роман со множеством фантастических и эротических сцен «Золотой осел» был популярен в XVIII веке.
I. А Цицерона не читал…
Цицерон тут дан в качестве противопоставления – серьезное чтение.
I. Весной, при кликах лебединых…
Пушкин делает отсылку к Державину, потому что для него Державин и вообще культура XVIII века были тесно связаны с Царским Селом.
I. Моя студенческая келья…
Лицей был закрытым учебным заведением и в поэзии Пушкина того периода часто сравнивался с темницей или монастырем. Отсюда и название комнаты кельей.
I. Воспела детские веселья,
И славу нашей старины…
Основные жанры лицейской лирики Пушкина: дружеские послания, гражданская поэзия и историческая элегия.
III. Я Музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров…
Имеется в виду петербургский период творчества.
III. И как вакханочка резвилась…
В древнегреческой мифологии вакханки – жрицы Диониса (Вакха), неистовствующие женщины.
IV. Но я отстал от их союза
И вдаль бежал…
Намек на ссылку. Союз тут читается и как дружеский («прекрасен наш союз»), и как политический («Союз благоденствия»).
IV. Как часто по скалам Кавказа…
Кавказ у читателей того времени был тесно связан с автором «Кавказского пленника».
IV. Она Ленорой, при луне…
Намек на балладу Г. Бюргера и отсылка к общим романтическим формулам.
IV. Как часто по брегам Тавриды…
А тут подразумевается «Бахчисарайский фонтан».
IV. Немолчный шопот Нереиды…
Нереида – в древнегреческой мифологии нимфа, дочь бога морей Нерея. Здесь имеется в виду море.
V. В глуши Молдавии печальной…
Намек на поэму «Цыганы».
V. Вдруг изменилось всё кругом…
Намек на ссылку в Михайловское.
V. Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах…
Легким движением пера муза превращается… в Татьяну!
VII. Ей нравится порядок стройный
Олигархических бесед…
Судя по всему, гостиная Татьяны – это не поверхностное светское общество, которое Пушкин сатирически высмеивал, а тот тип салонов, где ценились духовные и нравственные богатства, которые сам поэт любил и уважал.
Все тот же ль он иль усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите: чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малый,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
– Знаком он вам? – И да и нет.
– Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?
Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь, как на обряд,
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже Демоном моим.
Онегин (вновь займуся им),
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
Оставил он свое селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.
VIII. Всё тот же ль он, иль усмирился?
Иль корчит также чудака?
Здесь, в отличие от предыдущих описаний Онегина, нет его прямых оценок, он дан в различных и подчас противоречивых точках зрения, не совпадающих с авторской.
XII. Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком…
Мысль Татьяны из седьмой главы о пародийной природе Онегина приписана «благоразумным» людям.
XII. Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов…
Восьмая глава романа наполнена отсылками к «Адольфу» Б. Констана. Это сопоставление подробно исследовала никто иная, как Анна Ахматова!
XIII. Как Чацкий, с корабля на бал.
Тут мы встречаем уже гораздо более импонирующее герою литературное сравнение.
Почему Онегин уехал путешествовать
Технически Онегин не мог оставаться в деревне после дуэли, тем более со смертельным исходом. Дуэли были запрещены и строго наказывались, вплоть до смертной казни. Юрий Лотман пишет, что Онегину как дворянину грозило бы по меньшей мере два месяца острога.
Однако это не единственная причина. Символически путешествия Онегина – это попытка найти для себя питательное для души, подходящее место, хорошую, заботливую мать. Он не смог обрести ее в светском Петербурге. Недолго продлилась его замкнутая жизнь в деревне, в компании добросердечного Ленского. Теперь он вновь отправляется странствовать, но и в путешествии, конечно, не находит покоя, потому что проблема не в месте, а в психической боли, которую он носит внутри себя.
Но вот толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал…
К хозяйке дама приближалась,
За нею важный генерал.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Все тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut…[21] (Шишков[22], прости:
Не знаю, как перевести.)
К ней дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале, и всех выше
И нос и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar[23]. (Не могу…
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
Но обращаюсь к нашей даме.
Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.
«Ужели, – думает Евгений, —
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
– Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я. —
«Да кто ж она?» – Жена моя. —
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли» – Около двух лет. —
«На ком?» – На Лариной. – «Татьяне!»
– Ты ей знаком? – «Я им сосед».
– О, так пойдем же. – Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Ей-ей! не то чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И – и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон…
И недвижим остался он.
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья,
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон?..
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
XIV. Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)
Пушкин при жизни напечатал вариант с тремя звездочками вместо фамилии, и, например, Кюхельбекер считал, что речь здесь идет о нем («Вильгельм, прости»). Благо в рукописях сохранился вариант с буквой Ш и звездочками. В то время отсылка по такой формуле к адмиралу Александру Шишкову, консервативному литературному деятелю, президенту Российской академии, идейному руководителю «Беседы любителей русского слова», автору «Рассуждения о старом и новом слоге» и ряда резких выпадов против Карамзина, была характерна для переписок карамзинистов.
XVI. С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы…
Исследователи расходятся во мнении, кто из дам высшего света стала прототипом Нины Воронской. Это либо известная скандальными связями красавица Аграфена Закревская, которая также была прообразом княгини Нины в поэме Баратынского «Бал», либо исключительной, почти неземной красоты Елена Завадовская, уравновешенная и холодная в противовес Закревской (отсюда «мраморная краса»).
Впрочем, упоминание красавицы-царицы Древнего Египта Клеопатры (в которой Пушкин видел образ женщины, находящейся вне условностей света и морали) скорее отсылает к обладавшей южной внешностью Закревской. Такой образ, определяемый самим Пушкиным как vulgar, противопоставлен Татьяне.
XVII. Как! из глуши степных селений…
Пушкин иногда употребляет это слово в значении «сельский».
XX. Та, от которой он хранит…
Так-так, а раньше-то автор писал, что письмо у него!
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N покорно просит
Его на вечер. «Боже! к ней!..
О буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности – любовь?
Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождется дню конца.
Но десять бьет; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва-едва
Ей отвечает. Голова
Его полна упрямой думой.
Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.
Почему замужняя Татьяна понравилась Онегину
Татьяна стала замужней дамой – фактически теперь она в том же статусе, что мать Онегина, любящая его, но недоступная женщина, которая принадлежит другому мужчине, его отцу.
Поэтому Онегин и чувствует себя в странном сне – он смотрит на Татьяну, но ему снится его собственное детство, снится мать, которая ему так нужна, которая – единственная – его так сильно любит, хоть ему не принадлежит. И ему очень хочется всеми силами добиться ее эксклюзивного внимания.
Пушкин очень хорошо это знал по собственному опыту: мать его не любила, считала уродливым, он оставался с ней в ссоре до конца ее жизни и приехал к ней помириться только на смертном одре, а сам погиб через год после ее смерти. Если мать Онегина буквально умерла, то мать Пушкина была мертва для него символически, не выполняла никаких материнских функций.
Онегин, встретив замужнюю Татьяну, как будто впадает в транс и больше напоминает не взрослого мужчину, а младенца, настойчиво ищущего грудь и уже заранее счастливого от предвкушения насыщения. Его жизнь словно наконец обретает смысл. Это похоже на то, как мальчик, взрослея, влюбляется в свою мать и пытается всеми силами привлечь ее внимание.
Именно поэтому Татьяна кажется идеальной. Молодая и пылкая, она не соответствовала образу нарциссической матери. Теперь же ее спокойствие, равнодушие, усталость явственно напоминают Евгению детский опыт.
Фактически они с Татьяной поменялись местами. В деревне она была в роли ребенка, которой хочет любви, а он – в роли равнодушного родителя. В Петербурге все оказалось наоборот: Онегин чувствует себя восторженным мальчиком, а Татьяна – холодной, отвергающей матерью. То же самое, те же роли, просто произошла рокировка. На самом деле оба пытаются найти друг в друге заботливую материнскую фигуру, оживить мертвую мать.
XXII. Но десять бьет; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца…
Онегин не просто приехал без опозданий (вспомним его в начале романа!), но прибыл раньше всех гостей, застав Татьяну одну. Вот что творит с людьми любовь!
Приходит муж. Он прерывает
Сей неприятный tête-à-tête[24];
С Онегиным он вспоминает
Проказы, шутки прежних лет.
Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Сверкал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.
Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
Тут был на эпиграммы падкий,
На всё сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену.
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души,
Во всех альбомах притупивший,
St.-Priest[25], твои карандаши;
В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян, как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залётный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обмененный взор
Ему был общий приговор.
Но мой Онегин вечер целой
Татьяной занят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошной, царственной Невы.
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет,
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приемы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нем она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренный жизни путь!
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну как дитя влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит:
Кокетства в ней ни капли нет —
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет – и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.
XXIV. Что нынче несколько смешно.
В XVIII веке в светском обществе ценились утонченная вежливость и изысканный стиль беседы. В 1790-е годы это приобрело политический оттенок: петербургские круги, связанные с французскими эмигрантами, подчеркивали, что в России сохранился «версальский» тон, уже утраченный во Франции. В XIX веке нормы светского поведения изменились. С одной стороны, стала популярной «английская» манера – серьезные разговоры и краткая речь заменили изысканные беседы с дамами. С другой стороны, в моду вошли «солдатские» манеры наполеоновских генералов, которые распространились в европейских салонах. В России это проявилось после приезда французского посла Коленкура, особенно повлияв на поведение молодежи. Утонченность XVIII века стала казаться старомодной и даже смешной.
XXV. На вензель, двум сестрицам данный…
Речь об осиротевших дочерях внезапно скончавшегося генерала Николая Бороздина.
Генерал Бороздин умер на руках у начальника жандармов Петра Балабина, который сообщил о бедственном положении его сирот Бенкендорфу, а тот – Николаю I. Это соответствовало официальной версии, что жандармы созданы для того, чтобы напрямую доносить императору о нуждах «вдов и сирот». В обществе ходила легенда, что Николай I, инструктируя Бенкендорфа, протянул ему свой носовой платок, сказав, что тот должен «вытирать слезы» вдов и сирот. Однако у этой истории была и другая сторона: вензель (знак с инициалами императрицы) получали только лучшие выпускницы Смольного и Екатерининского институтов, и их количество было ограниченным. Наградив «сироток», император лишил кого-то другого заслуженной награды. Эти детали – приметы того времени (поэтому Белинский назвал роман Пушкина «энциклопедией русской жизни»).
XXVI. St.-Priest, твои карандаши…
Граф Эммануил Сен-При – гусар и светский карикатурист.
XXVI. Стоял картинкою журнальной…
Имеется в виду гравюра с изображением последних мод.
XXVI. Румян, как вербный херувим…
Вылепленная из воска фигурка ангела, такие продавали на «вербных» базарах.
XXVI. Перекрахмаленный нахал…
У франтов 1820-х годов было принято носить батистовые шейные платки. Слегка крахмалить их (то есть полоскать в воде с крахмалом, чтобы ткань стала более плотной и служила дольше) ввел в моду знаменитый денди Джордж Брэммель. Это считалось признаком дендизма. «Перекрахмалить» же значило переусердствовать по части моды, что противоречило неписаным нормам хорошего тона и было vulgar (вот развлечения у людей того времени!).
XXVII. О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву…
Библейский сюжет о грехопадении. Согласно ему, первые, сотворенные Богом люди Адам и Ева жили в райском саду, Эдеме. Они могли делать что угодно и есть плоды с любого дерева, кроме древа познания добра и зла. Сатана в образе змея-искусителя соблазнил Еву отведать «запретный плод» и угостить им Адама, после чего основателей человеческого рода изгнали из рая, то есть из состояния счастливой безгрешности они перешли к жизни в страдании и грехе.
XXVIII. Как утеснительного сана…
Звание, связанное с почетным положением.
XXVIII. Пока Морфей не прилетит…
Морфей – древнегреческий бог сна.
XXX. Ума не внемля строгим пеням…
Пени – укоры.
XXXI. Те хором шлют его к водам.
В то время популярны были лечебные поездки на Кавказские Минеральные Воды.
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной,
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Предвижу все: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленский пал…
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной —
И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать – и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Все, все, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом!..
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Все решено: я в вашей воле
И предаюсь моей судьбе.
XXXII. Писать ко прадедам готов
О скорой встрече…
Имеется в виду, что он уже приготовился умирать. Естественно, это ирония.
XXXII. Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Письмо Онегина было написано после завершения основного текста, чтобы уравновесить письмо Татьяны, и делало сюжеты влюбленностей обоих героев симметричными.
XXXII. Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
В письме Татьяны также упоминалось презрение, но если в ее случае это была заимствованная из романа Руссо литературная формула (ведь девушка ощущала себя героиней романа), то Онегин вполне может рассчитывать на презрение со стороны когда-то отвергнутой им (и ныне замужней!) женщины, которой он спустя много лет решил признаться в любви.
XXXII. Я думал: вольность и покой
Замена счастью.
См. «На свете счастья нет, но есть покой и воля» из пушкинского стихотворения «Пора, мой друг, пора!».
Ответа нет. Он вновь посланье:
Второму, третьему письму
Ответа нет. В одно собранье
Он едет; лишь вошел… ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видят, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слез?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след…
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает —
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.
Стал вновь читать он без разбора.
Прочел он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора,
Madame de Staël, Биша, Тиссо,
Прочел скептического Беля,
Прочел творенья Фонтенеля,
Прочел из наших кой-кого,
Не отвергая ничего:
И альманахи, и журналы,
Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят,
А где такие мадригалы
Себе встречал я иногда:
Е sempre bene[26], господа.
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников, и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных,
То сельский дом – и у окна
Сидит она… и все она!..
XXXV. Стал вновь читать он без разбора.
Действительно без разбора, потому что ничего общего между названными ниже авторами нет.
XXXV. Прочел он Гиббона, Руссо,
Манзони, Гердера, Шамфора…
Эдуард Гиббон – английский историк, написавший знаменитую работу «История упадка и разрушения Римской империи». В пушкинскую эпоху считался классиком.
Алессандро Мандзони – итальянский писатель-романтик. Пушкину нравился его роман «Обрученные», который он читал на французском.
Иоганн Готфрид Гердер – немецкий философ и фольклорист, автор трудов по истории и эстетике. Онегин, вероятно, читал его работы во французских переводах.
Себастьен-Рок Никола де Шамфор – французский писатель, известный своими афоризмами и анекдотами. Пушкин и Вяземский ценили его как остроумного автора.
XXXV. Madame de Staël, Биша, Тиссо,
Прочел скептического Беля…
Мари Франсуа Ксавье Биша – известный французский физиолог, автор работ о жизни и смерти.
Тиссо – неясно, о ком идет речь: о враче Симоне-Андрэ Тиссо, авторе популярных медицинских книг, или о малоизвестном писателе Пьере-Франсуа Тиссо, написавшем о войнах революции.
Пьер Бель (Бейль) – французский философ-скептик, автор «Исторического и критического словаря».
XXXV. Где поученья нам твердят,
Где нынче так меня бранят…
Пушкин пишет восьмую главу в условиях жесткой критики со стороны журналов. Его поэзию одновременно ругают критики противоположных лагерей: Булгарин, Греч, Надеждин и Полевой, обвиняя в отсутствии патриотизма, мелкотемье и литературном аристократизме.
XXXVI. И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко…
Вспомним кабинетное затворничество Онегина в первой главе.
XXXVI. То были тайные преданья
Сердечной, темной старины…
Теперь он погружается в мир народной поэзии, который раньше был близок Татьяне.
XXXVII. Свой пестрый мечет фараон.
Азартная карточная игра. Тема игры и «проигранной» жизни волновала Пушкина, ей посвящена «Пиковая дама».
Он так привык теряться в этом,
Что чуть с ума не своротил
Или не сделался поэтом.
Признаться: то-то б одолжил!
А точно: силой магнетизма
Стихов российских механизма
Едва в то время не постиг
Мой бестолковый ученик.
Как походил он на поэта,
Когда в углу сидел один,
И перед ним пылал камин,
И он мурлыкал: Benedetta[27]
Иль Idol mio[28] и ронял
В огонь то туфлю, то журнал.
Дни мчались; в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окны, камелёк
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
О, кто б немых ее страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!
В тоске безумных сожалений
К ее ногам упал Евгений;
Она вздрогнула и молчит,
И на Онегина глядит
Без удивления, без гнева…
Его больной, угасший взор,
Молящий вид, немой укор,
Ей внятно все. Простая дева,
С мечтами, сердцем прежних дней,
Теперь опять воскресла в ней.
Она его не подымает
И, не сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной руки своей…
О чем теперь ее мечтанье?
Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно; встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно.
Онегин, помните ль тот час,
Когда в саду, в аллее нас
Судьба свела, и так смиренно
Урок ваш выслушала я?
Сегодня очередь моя.
XXXVIII. А точно: силой магнетизма…
В то время этим словом обозначали любые нематериальные явления.
XXXVIII. Стихов российских механизма…
А в первой главе ямб от хорея не мог отличить, смотрите-ка!
XXXVIII. И он мурлыкал: Benedetta
Иль Idol mio…
Это слова из баркаролы (народной песни венецианских гондольеров) Benedetta sia la madre.
XXXIX. На синих, иссеченных льдах…
Зимой на Неве заготовляли большие кубы льда для ледников (то есть холодных погребов, предшественников современных холодильников). С наступлением оттепели их развозили на санях покупателям.
XL. Сидит, не убрана, бледна…
То есть не одета для приема гостей.
Почему Татьяна продолжает любить Онегина и ему отказывает
Татьяна любит не столько самого Онегина, сколько свою надежду на другую, свободную, наполненную, жизнь. Поэтому ее чувство сохранилось и не поколебалось, даже когда она попала в кабинет Евгения и своими глазам увидела, насколько объект ее любви на самом деле пуст изнутри и мыслит литературно-философскими штампами.
На языке юнгианской психологии образ Онегина, не реальный человек, а именно символ, запечатленный в психике Татьяны, – это ее Анимус, ее мужская часть, более решительная, более стойкая, умеющая добиться того, чего хочет, не сдаваясь из-за неудач. В реальности Татьяна сдалась, пошла по проторенному пути своей матери. Она живет светской жизнью, которую не любит, среди людей, которые ей не нравятся и не близки.
Поэтому реальный Онегин Татьяну не очень интересует. Плачет она над идеальным образом, застывшим в глубине ее психики, возможно, даже больше над своей мертвой матерью, чем над отказавшим ей Евгением. А на реального Онегина Татьяна злится, приписывая ему дурные намерения.
Интересно, что у Пушкина изначально была идея, что Онегин похитит, увезет Татьяну, – в письме своему брату он писал, что отказался от этого поворота только потому, что похожим образом сложилась жизнь его сестры, Ольги Пушкиной. Родители не давали согласия на брак, и тогда жених выкрал Ольгу, молодые тайно обвенчались и уже потом просили прощения у родителей, которые в итоге приняли их решение. Пушкин не хотел, чтобы Татьяну сравнивали с его сестрой.
Однако маловероятно, что дело именно в этом. Пушкин со своей чуткостью интуитивно понимал, что это было бы психологически недостоверно. Похитить молодую незамужнюю девушку – вовсе не то же самое, что уехать с замужней дамой. Эту идею впоследствии разовьет Лев Толстой в «Анне Карениной».
Некоторые пушкинисты отмечают, что вся поздняя проза Пушкина пронизана идеей супружеской верности. Как и Онегин, ветреный, влюбчивый, имевший многочисленные романы с замужними дамами в юности, Пушкин к моменту окончания работы над романом уже сам стал мужем и отцом, оказался по другую сторону баррикад. И, скорее всего, очень надеялся, что его собственный брак будет избавлен от участия третьих лиц, его собственная жена окажется верной. Однако, как и в случае с Онегиным и Татьяной, поэт просто выбрал другую роль внутри спектакля, в то время как сам спектакль остался прежним. Сама система внутренних объектов не изменилась, и в семью Пушкиных тоже пришел свой Эдип, встреча с которым, как и в мифе, стоила поэту жизни.
Онегин, я тогда моложе,
Я лучше, кажется, была,
И я любила вас; и что же?
Что в сердце вашем я нашла?
Какой ответ? одну суровость.
Не правда ль? Вам была не новость
Смиренной девочки любовь?
И нынче – боже! – стынет кровь,
Как только вспомню взгляд холодный
И эту проповедь… Но вас
Я не виню: в тот страшный час
Вы поступили благородно,
Вы были правы предо мной:
Я благодарна всей душой…
Тогда – не правда ли? – в пустыне,
Вдали от суетной молвы,
Я вам не нравилась… Что ж ныне
Меня преследуете вы?
Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
Что муж в сраженьях изувечен,
Что нас за то ласкает двор?
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?
Я плачу… если вашей Тани
Вы не забыли до сих пор,
То знайте: колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам…
А нынче! – что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?
А мне, Онегин, пышность эта,
Постылой жизни мишура,
Мои успехи в вихре света,
Мой модный дом и вечера,
Что в них? Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад,
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас,
Да за смиренное кладбище,
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей…
А счастье было так возможно,
Так близко!.. Но судьба моя
Уж решена. Неосторожно,
Быть может, поступила я:
Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны…
Я вышла замуж. Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна».
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен.
В какую бурю ощущений
Теперь он сердцем погружен!
Но шпор незапный звон раздался,
И муж Татьянин показался,
И здесь героя моего,
В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим,
Надолго… навсегда. За ним
Довольно мы путем одним
Бродили по свету. Поздравим
Друг друга с берегом. Ура!
Давно б (не правда ли) пора!
Кто б ни был ты, о мой читатель,
Друг, недруг, я хочу с тобой
Расстаться нынче как приятель.
Прости. Чего бы ты за мной
Здесь ни искал в строфах небрежных,
Воспоминаний ли мятежных,
Отдохновенья ль от трудов,
Живых картин, иль острых слов,
Иль грамматических ошибок,
Дай бог, чтоб в этой книжке ты
Для развлеченья, для мечты,
Для сердца, для журнальных сшибок
Хотя крупицу мог найти.
За сим расстанемся, прости!
Прости ж и ты, мой спутник странный,
И ты, мой верный идеал,
И ты, живой и постоянный,
Хоть малый труд. Я с вами знал
Все, что завидно для поэта:
Забвенье жизни в бурях света,
Беседу сладкую друзей.
Промчалось много, много дней
С тех пор, как юная Татьяна
И с ней Онегин в смутном сне
Явилися впервые мне —
И даль свободного романа
Я сквозь магический кристалл
Еще не ясно различал.
Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый идеал…
О много, много рок отъял!
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.
XLIV. Что я богата и знатна…
Быть знатным означало принадлежать к титулованной аристократии. К началу XIX века многие старинные боярские роды либо исчезли, либо потеряли титулы и перестали считаться знатью. Знать пушкинской эпохи в основном сформировалась после Петра I. Выйдя замуж за князя N, Татьяна стала княгиней и вошла в круг знати.
XLIV. Что муж в сраженьях изувечен…
Почему-то часто считают, что муж Татьяны был стариком. Но князь N, родственник и друг Онегина, с которым он на «ты», мог быть всего на пять лет старше. Слово «изувечен» не означает, что он стал инвалидом, а лишь указывает на множество ран, что было обычным для поколения, прошедшего войну 1812 года.
XLVII. Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.
Верность Татьяны своему брачному обету объясняется не только тем, что развод в то время был почти невозможен, но и ее высокой нравственностью. Через почти полвека другой писатель, Лев Толстой, попытается представить, что было бы, если бы Татьяна ушла от мужа, и напишет «Анну Каренину». Для героини это закончится трагедией.
XLVIII. Она ушла. Стоит Евгений…
Почему же Татьяна и Онегин не могли быть вместе? Помимо банального несовпадения во времени, различия характеров и разных этапов в жизни, есть и другие причины. Так, некоторые литературоведы указывали, что, например, Онегин – представитель города, а Татьяна – деревни и эти пространства не сочетаются друг с другом. А еще, хоть Онегин и демонстрирует в начале пренебрежение к законам света, на деле он зависит от него – и боясь общественного мнения, ввязывается в дуэль с Ленским. Татьяна же своим письмом нарушает все законы. Попытка склонить к роману замужнюю женщину – это тоже вполне светское поведение, а вот выбор в пользу верности брачным обетам – снова его нарушение. Таким образом автор как бы проводит своего героя через испытание любовью, которое Онегин не выдерживает. А сам этот сюжет будет потом встречаться в почти каждом русском романе (и не только романе).
XLVIII. В минуту, злую для него,
Читатель, мы теперь оставим…
Пушкин сознательно оставил финал открытым, несмотря на внешние обстоятельства, биографические (неприятие читателей и критики) или цензурные ограничения (изначально в тексте должно было быть 12 глав). Онегин остается на распутье, а судьба Татьяны неясна. Такой финал отражает пушкинское понимание жизни как процесса, который не имеет однозначного завершения. Автор также подчеркивает, что герои не могут найти счастья в рамках своего времени и общества. Для той эпохи это было смелым новаторством, которое повлияло на все последующие русские романы.
L. Я сквозь магический кристалл…
Имеется в виду гадальный шар, хотя слово «кристалл» могло употребляться и для обозначения стекла.
LI. Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал…
Это пересказ строк из поэмы «Бустан» (1257) иранского поэта Сади (Саади, между 1203 и 1210–1292), использованных Пушкиным как эпиграф для «Бахчисарайского фонтана». Пушкин тут, конечно, намекает на декабристов.
LI. Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован…
Размытые границы между романом и жизнью, персонажами и реальными людьми (точнее, литературными мистификациями, ведь у Татьяны нет реальных прототипов) снова указывают на главную особенность «Евгения Онегина» – тесное переплетение литературы и реальности.