La, sotto i giorni nubilosi e brevi,
Nasce una gente a cui l’morir non dole.
Заметив, что Владимир скрылся,
Онегин, скукой вновь гоним,
Близ Ольги в думу погрузился,
Довольный мщением своим.
За ним и Оленька зевала,
Глазами Ленского искала,
И бесконечный котильон
Ее томил, как тяжкий сон.
Но кончен он. Идут за ужин.
Постели стелют; для гостей
Ночлег отводят от сеней
До самой девичьи. Всем нужен
Покойный сон. Онегин мой
Один уехал спать домой.
Все успокоилось: в гостиной
Храпит тяжелый Пустяков
С своей тяжелой половиной.
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись в столовой,
А на полу мосье Трике,
В фуфайке, в старом колпаке.
Девицы в комнатах Татьяны
И Ольги все объяты сном.
Одна, печальна под окном
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И в поле темное глядит.
Его нежданным появленьем,
Мгновенной нежностью очей
И странным с Ольгой поведеньем
До глубины души своей
Она проникнута; не может
Никак понять его; тревожит
Ее ревнивая тоска,
Как будто хладная рука
Ей сердце жмет, как будто бездна
Под ней чернеет и шумит…
«Погибну, – Таня говорит, —
Но гибель от него любезна.
Я не ропщу: зачем роптать?
Не может он мне счастья дать».
Вперед, вперед, моя исторья!
Лицо нас новое зовет.
В пяти верстах от Красногорья,
Деревни Ленского, живет
И здравствует еще доныне
В философической пустыне
Зарецкий, некогда буян,
Картежной шайки атаман,
Глава повес, трибун трактирный,
Теперь же добрый и простой
Отец семейства холостой,
Надежный друг, помещик мирный
И даже честный человек:
Так исправляется наш век!
Бывало, льстивый голос света
В нем злую храбрость выхвалял:
Он, правда, в туз из пистолета
В пяти саженях попадал,
И то сказать, что и в сраженье
Раз в настоящем упоенье
Он отличился, смело в грязь
С коня калмыцкого свалясь,
Как зюзя пьяный, и французам
Достался в плен: драгой залог!
Новейший Регул, чести бог,
Готовый вновь предаться узам,
Чтоб каждым утром у Вери37)
В долг осушать бутылки три.
Бывало, он трунил забавно,
Умел морочить дурака
И умного дурачить славно,
Иль явно, иль исподтишка,
Хоть и ему иные штуки
Не проходили без науки,
Хоть иногда и сам впросак
Он попадался, как простак.
Умел он весело поспорить,
Остро и тупо отвечать,
Порой расчетливо смолчать,
Порой расчетливо повздорить,
Друзей поссорить молодых
И на барьер поставить их,
Иль помириться их заставить,
Дабы позавтракать втроем,
И после тайно обесславить
Веселой шуткою, враньем.
Sed alia tempora![18] Удалость
(Как сон любви, другая шалость)
Проходит с юностью живой.
Как я сказал, Зарецкий мой,
Под сень черемух и акаций
От бурь укрывшись наконец,
Живет, как истинный мудрец,
Капусту садит, как Гораций,
Разводит уток и гусей
И учит азбуке детей.
Он был не глуп; и мой Евгений,
Не уважая сердца в нем,
Любил и дух его суждений,
И здравый толк о том о сем.
Он с удовольствием, бывало,
Видался с ним, и так нимало
Поутру не был удивлен,
Когда его увидел он.
Тот после первого привета,
Прервав начатый разговор,
Онегину, осклабя взор,
Вручил записку от поэта.
К окну Онегин подошел
И про себя ее прочел.
Глава шестая
Шестая глава писалась параллельно с пятой в 1826 году, во время следствия по делу декабристов, и была окончена после приговора и казни (Пушкин издал обе главы вместе). Тяжелая атмосфера этих месяцев, очевидно, повлияла на мрачность тона главы.
Именины Татьяны приходятся на 12 января 1821 года, а дуэль между Онегиным и Ленским происходит на следующее утро – 13 января.
La, sotto i giorni nubilosi e brevi…
Пушкин опускает промежуточную строку из Петрарки, чтобы смысл строк можно было трактовать так, как нужно ему. И теперь народу, рожденному «там, где дни туманны и кратки», умирать не больно не из-за врожденной враждебности к миру, а, вероятно, из-за преждевременной разочарованности.
I. Ночлег отводят от сеней
До самой девичьи.
После ужина практически во всех комнатах дома стелили перины, и гости спали вповалку – почти как на современных вписках.
II. И Флянов, не совсем здоровый…
Провинциальный эвфемизм для слова «пьяный».
II. Озарена лучом Дианы…
Диана – в древнеримской мифологии богиня природы, охоты и олицетворение луны.
III. «Погибну, – Таня говорит, —
Но гибель от него любезна…»
Татьяна тут снова живет литературными фантазиями о героях-искусителях, задавая определенные ожидания и читателям.
IV. Картежной шайки атаман…
Формально азартные игры были запрещены, но на деле – очень распространены. Обвинение в нечестной игре было тяжелым оскорблением, хотя некоторых людей считали настоящими жуликами и тем не менее продолжали принимать в приличном обществе.
IV. Отец семейства холостой…
Звучит иронично, но так часто называли тех, у кого был гарем из крепостных девушек.
V. В пяти саженях попадал…
Примерно десять шагов – обычное расстояние для дуэлей в то время.
V. Как зюзя пьяный, и французам…
Выражение из «гусарского» языка. Известные своими кутежами гусары использовали огромное количество синонимов для описания разных стадий опьянения.
V. Новейший Регул, чести бог…
Регул – римский полководец III века до н. э. Имеется в виду легенда о том, что Регул, которого карфагеняне взяли в плен и отправили с предложением мира в Рим, посоветовал Риму продолжать войну, а затем добровольно вернулся в Карфаген, где его ожидала мучительная смерть.
VI. И на барьер поставить их…
То есть организовать дуэль.
VII. Капусту садит, как Гораций…
Древнеримский поэт Гораций после участия в гражданской войне переселился в подаренное ему имение и воспевал в стихах сельскую простоту жизни. «Сажать капусту» – французская поговорка, означающая «вести сельскую жизнь».
VIII. Онегину, осклабя взор…
Улыбнувшись. Вообще осклабиться – это улыбнуться, обнажив зубы, но мы простим Александру Сергеевичу эту лексическую несочетаемость.
То был приятный, благородный,
Короткий вызов, иль картель:
Учтиво, с ясностью холодной
Звал друга Ленский на дуэль.
Онегин с первого движенья,
К послу такого порученья
Оборотясь, без лишних слов
Сказал, что он всегда готов.
Зарецкий встал без объяснений;
Остаться доле не хотел,
Имея дома много дел,
И тотчас вышел; но Евгений
Наедине с своей душой
Был недоволен сам собой.
И поделом: в разборе строгом,
На тайный суд себя призвав,
Он обвинял себя во многом:
Во-первых, он уж был не прав,
Что над любовью робкой, нежной
Так подшутил вечор небрежно.
А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет
Оно простительно. Евгений,
Всем сердцем юношу любя,
Был должен оказать себя
Не мячиком предрассуждений,
Не пылким мальчиком, бойцом,
Но мужем с честью и с умом.
IX. Короткий вызов, иль картель…
После принятия письменного вызова (собственно картели) дуэлянтам запрещалось общаться напрямую – только через секундантов, которые обязаны были попытаться их примирить.
IX. Сказал, что он всегда готов.
Это общая формула, которой обычно принимали вызов на дуэль.
IX. Имея дома много дел…
А это общая формула отказа от продолжения разговора. (И если фраза выше вам, слава богу, в жизни не пригодится, то эту можно запомнить для подходящих случаев.)
X. А во-вторых: пускай поэт
Дурачится; в осьмнадцать лет…
Всем, кроме Ленского, было понятно, что дуэль всего лишь недоразумение. Однако Онегин побоялся общественного мнения, которое могло обвинить его в трусости за уклонение от дуэли, и не предпринял никаких шагов к примирению (автор его за это осуждает).
Почему Онегин принимает вызов и убивает Ленского, хотя явно не хочет этого делать, и раскаивается в своем поступке
Обычно быстрое согласие Онегина связывают с тем, что он испугался показать себя трусом перед Зарецким и сельским обществом.
С психологической точки зрения, быстрое согласие без рефлексии означает захваченность комплексом, который не оставляет места для здравого размышления. В случае Онегина здравое размышление следует очень быстро: проводив Зарецкого, он сразу же начинает жалеть о содеянном. Однако комплекс слишком силен: Евгению не хватает воли, чтобы остановить маховик, хотя он понимает, что поступает плохо.
Как нам известно, по дуэльным правилам того времени секунданты должны были сделать все, чтобы стороны примирились. Это происходило в два этапа: при вручении вызова и потом, уже непосредственно перед самой дуэлью. То есть по правилам Зарецкий должен был не уезжать без объяснений, а провести с Онегиным разговор.
Символически Зарецкий – это фигура преступно бездействующего отца, нарушающего закон, вместо того чтобы поддерживать его соблюдение. Тот, кто должен был помешать убийству, вместо этого наслаждается ситуацией, получает удовольствие от чужой боли. Существенное опоздание Онегина на дуэль и выбор в секунданты слуги тоже были большими нарушениями дуэльного порядка, однако Зарецкий все равно не останавливает убийство.
То есть архетипически мы видим ситуацию преступления без наказания. Те, кто должен был остановить убийство, умывают руки.
Преступник всегда бессознательно ищет возмездия. Люди могут раз за разом повторять преступления, в глубине души рассчитывая быть пойманными и осужденными. Мы можем только предполагать, но, судя по всему, в семье Онегина, возможно, есть свой скелет в шкафу, скрытое преступление, за которое никто не получил наказания, которое бессознательно воспроизводится каждым следующим поколением.
Он мог бы чувства обнаружить,
А не щетиниться, как зверь;
Он должен был обезоружить
Младое сердце. «Но теперь
Уж поздно; время улетело…
К тому ж – он мыслит – в это дело
Вмешался старый дуэлист;
Он зол, он сплетник, он речист…
Конечно, быть должно презренье
Ценой его забавных слов,
Но шепот, хохотня глупцов…»
И вот общественное мненье!38)
Пружина чести, наш кумир!
И вот на чем вертится мир!
Кипя враждой нетерпеливой,
Ответа дома ждет поэт;
И вот сосед велеречивый
Привез торжественно ответ.
Теперь ревнивцу то-то праздник!
Он все боялся, чтоб проказник
Не отшутился как-нибудь,
Уловку выдумав и грудь
Отворотив от пистолета.
Теперь сомненья решены:
Они на мельницу должны
Приехать завтра до рассвета,
Взвести друг на друга курок
И метить в ляжку иль в висок.
Решась кокетку ненавидеть,
Кипящий Ленский не хотел
Пред поединком Ольгу видеть,
На солнце, на часы смотрел,
Махнул рукою напоследок —
И очутился у соседок.
Он думал Оленьку смутить,
Своим приездом поразить;
Не тут-то было: как и прежде,
На встречу бедного певца
Прыгнула Оленька с крыльца,
Подобна ветреной надежде,
Резва, беспечна, весела,
Ну точно та же, как была.
«Зачем вечор так рано скрылись?»
Был первый Оленькин вопрос.
Все чувства в Ленском помутились,
И молча он повесил нос.
Исчезла ревность и досада
Пред этой ясностию взгляда,
Пред этой нежной простотой,
Пред этой резвою душой!..
Он смотрит в сладком умиленье;
Он видит: он еще любим;
Уж он, раскаяньем томим,
Готов просить у ней прощенье,
Трепещет, не находит слов,
Он счастлив, он почти здоров…
И вновь задумчивый, унылый
Пред милой Ольгою своей,
Владимир не имеет силы
Вчерашний день напомнить ей;
Он мыслит: «Буду ей спаситель.
Не потерплю, чтоб развратитель
Огнем и вздохов и похвал
Младое сердце искушал;
Чтоб червь презренный, ядовитый
Точил лилеи стебелек;
Чтобы двухутренний цветок
Увял еще полураскрытый».
Все это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я.
XI. И вот общественное мненье!
Невыделенная цитата из монолога Чацкого. Автор явно разделяет презрение грибоедовского героя к обществу.
XII. И метить в ляжку иль в висок.
Это дуэльные термины. Выходя к барьеру, дуэлянт не мог точно следовать заранее продуманному плану, так как ему нужно было угадать намерения противника за короткие минуты перед первым выстрелом. «Висок» – это поза, когда дуэлянт, ожидая выстрела, отворачивает голову и прикрывается пистолетом. Если дуэлянт целился в «ляжку», это означало, что он хотел закончить дуэль легким ранением, сохранив жизнь противника, но выполнив ритуал чести. Если же он целился в голову, это говорило о желании отомстить и убить противника. В таком случае второй участник тоже менял свою тактику.
XVII. Всё это значило, друзья…
С приятелем стреляюсь я.
Это перевод с языка литературных штампов Ленского на авторский прозаический.
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах, может быть, ее любовь
Друзей соединила б вновь!
Но этой страсти и случайно
Еще никто не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно;
Одна бы няня знать могла,
Да недогадлива была.
Весь вечер Ленский был рассеян,
То молчалив, то весел вновь;
Но тот, кто музою взлелеян,
Всегда таков: нахмуря бровь,
Садился он за клавикорды
И брал на них одни аккорды,
То, к Ольге взоры устремив,
Шептал: не правда ль? я счастлив.
Но поздно; время ехать. Сжалось
В нем сердце, полное тоской;
Прощаясь с девой молодой,
Оно как будто разрывалось.
Она глядит ему в лицо.
«Что с вами?» – Так. – И на крыльцо.
Домой приехав, пистолеты
Он осмотрел, потом вложил
Опять их в ящик и, раздетый,
При свечке, Шиллера открыл;
Но мысль одна его объемлет;
В нем сердце грустное не дремлет:
С неизъяснимою красой
Он видит Ольгу пред собой.
Владимир книгу закрывает,
Берет перо; его стихи,
Полны любовной чепухи,
Звучат и льются. Их читает
Он вслух, в лирическом жару,
Как Дельвиг пьяный на пиру.
Стихи на случай сохранились;
Я их имею; вот они:
«Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Все благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!
Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..»
Так он писал темно и вяло
(Что романтизмом мы зовем,
Хоть романтизма тут нимало
Не вижу я; да что нам в том?)
И наконец перед зарею,
Склонясь усталой головою,
На модном слове идеал
Тихонько Ленский задремал;
Но только сонным обаяньем
Он позабылся, уж сосед
В безмолвный входит кабинет
И будит Ленского воззваньем:
«Пора вставать: седьмой уж час.
Онегин верно ждет уж нас».
Но ошибался он: Евгений
Спал в это время мертвым сном.
Уже редеют ночи тени
И встречен Веспер петухом;
Онегин спит себе глубоко.
Уж солнце катится высоко,
И перелетная метель
Блестит и вьется; но постель
Еще Евгений не покинул,
Еще над ним летает сон.
Вот наконец проснулся он
И полы завеса раздвинул;
Глядит – и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
Он поскорей звонит. Вбегает
К нему слуга француз Гильо,
Халат и туфли предлагает
И подает ему белье.
Спешит Онегин одеваться,
Слуге велит приготовляться
С ним вместе ехать и с собой
Взять также ящик боевой.
Готовы санки беговые.
Он сел, на мельницу летит.
Примчались. Он слуге велит
Лепажа39) стволы роковые
Нести за ним, а лошадям
Отъехать в поле к двум дубкам.
XX. Как Дельвиг пьяный на пиру.
Антон Дельвиг – близкий друг Пушкина с лицейских времен, остававшийся его верным товарищем и соратником в литературе. Дельвиг был спокойным и рассудительным человеком, но на дружеских встречах часто читал свои стихи. Таким его знали только самые близкие друзья. При жизни его стихи публиковались под инициалом Д., поэтому понять, кто автор, могли лишь избранные.
XXI. Я их имею; вот они…
Пушкин тут, как и в случае с письмом Татьяны и песней девушек, имитирует реальный документ. Якобы элегия Ленского написана штампами, но в то же время, за счет размера и интонации, встроена в текст, а потому читается не только как пародийный текст в тексте, но и несет трагический оттенок.
XXI. Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Похожие строки есть в стихотворении «К реке М.», приписываемом Ивану Крылову, анонимном «Утре», в «Падении листьев» и «Бедном поэте, вольном переводе из Жильберта» Михаила Милонова, у Жуковского в «Мечтах, песне [из Шиллера]», то есть много где у поэтов-современников.
XXI. Что день грядущий мне готовит?
Полемическая отсылка к стихотворению «Пробуждение» Вильгельма Кюхельбекера, объявившего войну элегиям.
XXI. Паду ли я, стрелой пронзенный…
Тут стрела означает смерть.
XXII. Блеснет заутра луч денницы…
Это отсылка к стихотворению «Письма Вертера к Шарлотте» Алексея Мерзлякова.
XXII. Забудет мир меня; но ты…
И это тоже.
XXII. Придешь ли, дева красоты…
А вот это отсылка к «Эде» Баратынского.
XXII. Рассвет печальный жизни бурной!..
Похожий мотив встречается в стихах «Бедный поэт, вольный перевод из Жильберта» Милонова или «К***» Василия Пушкина.
XXIII. Так он писал темно и вяло…
Намек на статьи Кюхельбекера об элегиях. Пушкин иронизирует и над Ленским, и над Кюхельбекером.
XXIII. На модном слове идеал…
В эпоху романтизма это слово имело специфический оттенок, связанный с романтическим противопоставлением низменного земного и возвышенного прекрасного, мечтательного. Пушкин в романе часто употребляет слово «идеал» именно по отношению к реальному миру.
XXIV. И встречен Веспер петухом…
Утренняя звезда, Венера.
XXIV. Глядит – и видит, что пора
Давно уж ехать со двора.
Пушкин подробно описывает время событий, потому что опоздание на дуэль могло стать причиной ее отмены (чего Зарецкий не сделал). В день дуэли, 14 января 1821 года, Венера была утренней звездой (хотя Пушкин называет ее Веспером, что неточно, так как Веспер – это вечерняя Венера). Венера взошла в 6:45 утра, что совпадает со словами Зарецкого: «Пора вставать: седьмой уж час». Дуэль должна была состояться до рассвета, но солнце взошло в 8:20, и встреча была назначена около этого времени. Подготовка к дуэли заняла бы около получаса, поэтому сама дуэль должна была начаться около 9 утра. Это время выбрали, чтобы было достаточно светло, но при этом риск появления посторонних свидетелей оставался минимальным. Однако Онегин опоздал: он еще не встал, когда «солнце катилось высоко» (около 10 утра). С учетом времени на дорогу он прибыл на место дуэли только около 11 утра, опоздав на два часа. Противники могли уже уйти, решив, что дуэль не состоится. Опоздание Онегина показывает, что он не относился к дуэли серьезно и не хотел никому причинять вреда. Это не просто небрежность денди, но и знак его безразличия к дуэльным правилам.
XXV. Лепажа стволы роковые…
Пистолеты парижского оружейного мастера Жана Лепажа считались лучшими для дуэлей. Их продавали парами в специальном ящике, где также были инструменты для изготовления пуль и заряжания. Такие пистолеты хранили дома только для дуэлей – использовать их в других целях запрещалось. Каждый участник дуэли приносил свои пистолеты на место поединка. Секунданты подтверждали, что оружие никогда не использовалось, а затем по жребию выбирали, какими пистолетами будут стрелять. Если требовался повторный выстрел, пистолеты меняли.
Опершись на плотину, Ленский
Давно нетерпеливо ждал;
Меж тем, механик деревенский,
Зарецкий жернов осуждал.
Идет Онегин с извиненьем.
«Но где же, – молвил с изумленьем
Зарецкий, – где ваш секундант?»
В дуэлях классик и педант,
Любил методу он из чувства,
И человека растянуть
Он позволял – не как-нибудь,
Но в строгих правилах искусства,
По всем преданьям старины
(Что похвалить мы в нем должны).
«Мой секундант? – сказал Евгений, —
Вот он: мой друг, monsieur Guillot.
Я не предвижу возражений
На представление мое:
Хоть человек он неизвестный,
Но уж конечно малый честный».
Зарецкий губу закусил.
Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» – Начнем, пожалуй, —
Сказал Владимир. И пошли
За мельницу. Пока вдали
Зарецкий наш и честный малый
Вступили в важный договор,
Враги стоят, потупя взор.
Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтиться ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.
Вот пистолеты уж блеснули,
Гремит о шомпол молоток.
В граненый ствол уходят пули,
И щелкнул в первый раз курок.
Вот порох струйкой сероватой
На полку сыплется. Зубчатый,
Надежно ввинченный кремень
Взведен еще. За ближний пень
Становится Гильо смущенный.
Плащи бросают два врага.
Зарецкий тридцать два шага
Отмерил с точностью отменной,
Друзей развел по крайний след,
И каждый взял свой пистолет.
«Теперь сходитесь».
Хладнокровно,
Еще не целя, два врага
Походкой твердой, тихо, ровно
Четыре перешли шага,
Четыре смертные ступени.
Свой пистолет тогда Евгений,
Не преставая наступать,
Стал первый тихо подымать.
Вот пять шагов еще ступили,
И Ленский, жмуря левый глаз,
Стал также целить – но как раз
Онегин выстрелил… Пробили
Часы урочные: поэт
Роняет молча пистолет,
На грудь кладет тихонько руку
И падает. Туманный взор
Изображает смерть, не муку.
Так медленно по скату гор,
На солнце искрами блистая,
Спадает глыба снеговая.
Мгновенным холодом облит,
Онегин к юноше спешит,
Глядит, зовет его… напрасно:
Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасный
Увял на утренней заре,
Потух огонь на алтаре!..
Недвижим он лежал, и странен
Был томный мир его чела.
Под грудь он был навылет ранен;
Дымясь, из раны кровь текла.
Тому назад одно мгновенье
В сем сердце билось вдохновенье,
Вражда, надежда и любовь,
Играла жизнь, кипела кровь:
Теперь, как в доме опустелом,
Все в нем и тихо и темно;
Замолкло навсегда оно.
Закрыты ставни, окны мелом
Забелены. Хозяйки нет.
А где, бог весть. Пропал и след.
XXVI. В дуэлях классик и педант…
Пушкин тут иронизирует, потому что Зарецкий нарушает все возможные правила дуэли, таким образом провоцируя максимально кровавую развязку.
XXVII. Мой секундант? – сказал Евгений. —
Вот он: мой друг, monsieur Guillot.
Секундантами не могли быть представители разных сословий. Для Зарецкого выбор в секунданты слуги – оскорбление, которое могло стать причиной отмены дуэли. Но Зарецкий и тут ничего не предпринимает.
XXVII. Хоть человек он неизвестный,
Но уж конечно малый честный.
Онегин оскорбляет Зарецкого не только тем, что приводит в качестве своего секунданта наемного лакея, но и этим обращением. «Неизвестный» здесь имеет ироническую окраску. Упоминание, что Гильо – «малый честный», было прямым оскорблением Зарецкому, поскольку подразумевало противопоставление одного секунданта другому. Именно поэтому «Зарецкий губу закусил».
XXVII. Онегин Ленского спросил:
«Что ж, начинать?» – Начнем, пожалуй…
На месте дуэли секунданты должны были попытаться помирить противников. Онегин, скорее всего, согласился бы на примирение, но инициатива должна была исходить от Зарецкого (Гильо, второй секундант, вряд ли мог взять на себя такую роль). Онегин не мог сам предложить мир – это сочли бы трусостью. Его слова Ленскому: «Что ж, начинать?» – были сказаны после паузы, во время которой он напрасно ждал, что Зарецкий попытается их помирить. Онегин обратился напрямую к Ленскому, нарушая правила (противники не должны общаться на поле боя), тем самым демонстративно игнорируя Зарецкого. Пушкин показывает, что Онегин, презирая Зарецкого, все же действует по его сценарию, хотя и противоречит себе.
XXIX. Гремит о шомпол молоток.
Пистолеты Лепажа снаружи выглядели как шестигранники, а внутри были гладкими. Порох засыпали в ствол через дуло и забивали пыжом, затем с помощью молотка и шомпола вставляли пулю. Пистолеты были кремневыми: кремень, закрепленный винтом, взводился, а на специальную полку насыпали мелкий порох. При ударе кремень поджигал порох на полке, что вызывало выстрел. Заряжал пистолеты один из секундантов под наблюдением другого. Подробное описание процесса заряжания в строфе XXIX отражает холодное, отстраненное наблюдение Онегина, который словно автоматически следит за происходящим.
XXIX. И щелкнул в первый раз курок.
При заряжании пистолета курок взводился (при этом раздавался щелчок), но оставался все еще на предохранительном взводе, не допуская случайного выстрела. Перевод на боевой взвод, сопровождавшийся вторым щелчком, производился при выходе на боевой рубеж.
XXIX. На полку сыплется. Зубчатый…
То есть похожий по форме на зуб.
XXXI. Его уж нет. Младой певец
Нашел безвременный конец!
Всё это элегические штампы. Молодость, как лучшая пора человека, сравнивалась с цветением, расставание с ней – и шире – с жизнью – с увяданием. Смерть также связывалась с образом потухшего светильника.
XXXII. Недвижим он лежал, и странен
Был томный мир его чела.
Детальное и реалистичное описание смерти в этой строфе противопоставляется поэтическому ранее.
Приятно дерзкой эпиграммой
Взбесить оплошного врага;
Приятно зреть, как он, упрямо
Склонив бодливые рога,
Невольно в зеркало глядится
И узнавать себя стыдится;
Приятней, если он, друзья,
Завоет сдуру: это я!
Еще приятнее в молчанье
Ему готовить честный гроб
И тихо целить в бледный лоб
На благородном расстоянье;
Но отослать его к отцам
Едва ль приятно будет вам.
Что ж, если вашим пистолетом
Сражен приятель молодой,
Нескромным взглядом, иль ответом,
Или безделицей иной
Вас оскорбивший за бутылкой,
Иль даже сам в досаде пылкой
Вас гордо вызвавший на бой,
Скажите: вашею душой
Какое чувство овладеет,
Когда недвижим, на земле
Пред вами с смертью на челе,
Он постепенно костенеет,
Когда он глух и молчалив
На ваш отчаянный призыв?
В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит», – решил сосед.
Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой
Стальные мочат удила,
И полетели как стрела.
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Их не свершив еще для света,
Чуть из младенческих одежд,
Увял! Где жаркое волненье,
Где благородное стремленье
И чувств и мыслей молодых,
Высоких, нежных, удалых?
Где бурные любви желанья,
И жажда знаний и труда,
И страх порока и стыда,
И вы, заветные мечтанья,
Вы, призрак жизни неземной,
Вы, сны поэзии святой!
XXXVI. И страх порока и стыда…
Русский дворянин XVIII – начала XIX века жил под влиянием двух главных правил поведения. Как верный слуга государства, он подчинялся приказам под страхом наказания. Как представитель высшего сословия, он следовал законам чести, где главным стимулом был стыд. Дворянская культура стремилась к идеалу, когда страх изгонялся, а честь считалась главной. Именно поэтому занятия, требующие бесстрашия, высоко ценились. Например, если государство видело в храбрости дворянина на войне лишь средство для достижения государственных целей, то с точки зрения чести храбрость выглядела как самоцель. Это особенно ярко проявлялось в дуэлях: опасность и близость смерти считались способом смыть оскорбление. Оскорбленный сам решал, насколько серьезно оскорбление. Если оно было незначительным, достаточно было показать готовность к бою (далее следовало примирение после вызова). Если оскорбление считалось серьезным, требовалось пролитие крови (ранение любого из участников). В самых тяжелых случаях дуэль могла закончиться смертью одного из участников. Важно, чтобы оценка оскорбления совпадала с мнением общества: слишком мягкий человек мог прослыть трусом, а слишком жестокий – бретёром.
Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден;
Его умолкнувшая лира
Гремучий, непрерывный звон
В веках поднять могла. Поэта,
Быть может, на ступенях света
Ждала высокая ступень.
Его страдальческая тень,
Быть может, унесла с собою
Святую тайну, и для нас
Погиб животворящий глас,
И за могильною чертою
К ней не домчится гимн времен,
Благословение племен.
А может быть и то: поэта
Обыкновенный ждал удел.
Прошли бы юношества лета:
В нем пыл души бы охладел.
Во многом он бы изменился,
Расстался б с музами, женился,
В деревне, счастлив и рогат,
Носил бы стеганый халат;
Узнал бы жизнь на самом деле,
Подагру б в сорок лет имел,
Пил, ел, скучал, толстел, хирел,
И наконец в своей постеле
Скончался б посреди детей,
Плаксивых баб и лекарей.
XXXVII. Быть может, он для блага мира
Иль хоть для славы был рожден…
В строфах XXXVII, XXXVIII и XXXIX Пушкин показывает, что у Ленского могло быть две судьбы: героическая (поэтическая) и обыденная (прозаическая). Для Пушкина важно, что жизнь человека – это лишь одна из возможностей, а настоящий характер раскрывается в сумме всех потенциальных путей, как реализованных, так и нереализованных. Именно поэтому неважно, какая из двух судеб Ленского была бы более вероятной, – в момент смерти в нем заложены обе возможности. Если бы осуществилась одна, другая осталась бы скрытой, показывая, что в романтическом герое таилась пошлость, а в обычном помещике – скрытый героизм. Филолог Сергей Бочаров назвал такое положение в «Евгении Онегине» «возможным сюжетом». Подобные моменты встречаются в романе трижды: когда Онегин мог полюбить Татьяну, здесь (с Ленским) и в финале, когда Татьяна могла уйти от мужа ради Онегина (как позже сделает Анна Каренина). Этот прием отражает саму суть жизни, где всегда есть выбор и варианты развития событий.
Но что бы ни было, читатель,
Увы, любовник молодой,
Поэт, задумчивый мечтатель,
Убит приятельской рукой!
Есть место: влево от селенья,
Где жил питомец вдохновенья,
Две сосны корнями срослись;
Под ними струйки извились
Ручья соседственной долины.
Там пахарь любит отдыхать,
И жницы в волны погружать
Приходят звонкие кувшины;
Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.
Под ним (как начинает капать
Весенний дождь на злак полей)
Пастух, плетя свой пестрый лапоть,
Поет про волжских рыбарей;
И горожанка молодая,
В деревне лето провождая,
Когда стремглав верхом она
Несется по полям одна,
Коня пред ним остановляет,
Ремянный повод натянув,
И, флёр от шляпы отвернув,
Глазами беглыми читает
Простую надпись – и слеза
Туманит нежные глаза.
И шагом едет в чистом поле,
В мечтанья погрузясь, она;
Душа в ней долго поневоле
Судьбою Ленского полна;
И мыслит: «Что-то с Ольгой стало?
В ней сердце долго ли страдало,
Иль скоро слез прошла пора?
И где теперь ее сестра?
И где ж беглец людей и света,
Красавиц модных модный враг,
Где этот пасмурный чудак,
Убийца юного поэта?»
Со временем отчет я вам
Подробно обо всем отдам,
Но не теперь. Хоть я сердечно
Люблю героя моего,
Хоть возвращусь к нему, конечно,
Но мне теперь не до него.
Лета к суровой прозе клонят,
Лета шалунью рифму гонят,
И я – со вздохом признаюсь —
За ней ленивей волочусь.
Перу старинной нет охоты
Марать летучие листы;
Другие, хладные мечты,
Другие, строгие заботы
И в шуме света и в тиши
Тревожат сон моей души.
Познал я глас иных желаний,
Познал я новую печаль;
Для первых нет мне упований,
А старой мне печали жаль.
Мечты, мечты! где ваша сладость?
Где, вечная к ней рифма, младость?
Ужель и вправду наконец
Увял, увял ее венец?
Ужель и впрямь и в самом деле
Без элегических затей
Весна моих промчалась дней
(Что я шутя твердил доселе)?
И ей ужель возврата нет?
Ужель мне скоро тридцать лет?
Так, полдень мой настал, и нужно
Мне в том сознаться, вижу я.
Но так и быть: простимся дружно,
О юность легкая моя!
Благодарю за наслажденья,
За грусть, за милые мученья,
За шум, за бури, за пиры,
За все, за все твои дары;
Благодарю тебя. Тобою,
Среди тревог и в тишине,
Я насладился… и вполне;
Довольно! С ясною душою
Пускаюсь ныне в новый путь
От жизни прошлой отдохнуть.
Дай оглянусь. Простите ж, сени,
Где дни мои текли в глуши,
Исполнены страстей и лени
И снов задумчивой души.
А ты, младое вдохновенье,
Волнуй мое воображенье,
Дремоту сердца оживляй,
В мой угол чаще прилетай,
Не дай остыть душе поэта,
Ожесточиться, очерстветь,
И наконец окаменеть
В мертвящем упоенье света,
В сем омуте, где с вами я
Купаюсь, милые друзья!40)
XL. Там у ручья в тени густой
Поставлен памятник простой.
Ленский, видимо, похоронен не на кладбище. Сам факт, что другие участники дуэли не были наказаны, говорит о том, что ее утаили от властей и, скорее всего, поэт был похоронен как самоубийца – за кладбищенской оградой.
XLI. И, флёр от шляпы отвернув…
Флёр – вуаль.
Строфы XLIII, XLIV, XLV, XLVI
Типичная для элегий тема прощания с молодостью здесь связана с биографией автора. Пушкин совмещает литературные штампы – «Мечты, мечты! где ваша сладость?» (автоцитата первых строк лицейского стихотворения «Пробуждение») и «Весна моих промчалась дней…» – с разговором о реальном возрасте поэта. Литературное прощание с молодостью и жизнью поэта-героя сменяется собственным авторским прощанием с молодостью.
XLIII. Лета к суровой прозе клонят…
Лета – годы.
XLVI. Купаюсь, милые друзья!
По первоначальному замыслу шестой главой должна была заканчиваться первая часть романа.