La morale est dans la nature des choses.
Чем меньше женщину мы любим,
Тем легче нравимся мы ей
И тем ее вернее губим
Средь обольстительных сетей.
Разврат, бывало, хладнокровный
Наукой славился любовной,
Сам о себе везде трубя
И наслаждаясь не любя.
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хваленых дедовских времян:
Ловласов обветшала слава
Со славой красных каблуков
И величавых париков.
Кому не скучно лицемерить,
Различно повторять одно,
Стараться важно в том уверить,
В чем все уверены давно,
Всё те же слышать возраженья,
Уничтожать предрассужденья,
Которых не было и нет
У девочки в тринадцать лет!
Кого не утомят угрозы,
Моленья, клятвы, мнимый страх,
Записки на шести листах,
Обманы, сплетни, кольцы, слезы,
Надзоры теток, матерей
И дружба тяжкая мужей!
Так точно думал мой Евгений.
Он в первой юности своей
Был жертвой бурных заблуждений
И необузданных страстей.
Привычкой жизни избалован,
Одним на время очарован,
Разочарованный другим,
Желаньем медленно томим,
Томим и ветреным успехом,
Внимая в шуме и в тиши
Роптанье вечное души,
Зевоту подавляя смехом:
Вот как убил он восемь лет,
Утратя жизни лучший цвет.
В красавиц он уж не влюблялся,
А волочился как-нибудь;
Откажут – мигом утешался;
Изменят – рад был отдохнуть.
Он их искал без упоенья,
А оставлял без сожаленья,
Чуть помня их любовь и злость.
Так точно равнодушный гость
На вист вечерний приезжает,
Садится; кончилась игра:
Он уезжает со двора,
Спокойно дома засыпает
И сам не знает поутру,
Куда поедет ввечеру.
Глава четвертая
На четвертую главу Пушкину понадобилось почти два года, ведь параллельно он создавал «Бориса Годунова». Начав ее осенью 1824-го, он пишет последние строки весной 1826 года. Сама глава начинается с той же сцены, которой закончилась предыдущая, но затем в ней описывается уже осень 1820 года.
La morale est dans…
Эпиграф создает комический эффект, в оригинале имеется в виду, что нравственность – основа поведения человека, но в русском языке слово «мораль» может пониматься и как нравоучение, то есть подразумевается тут, конечно, отповедь Онегина.
VII. Со славой красных каблуков
И величавых париков.
Высокие красные каблуки были в моде при дворе Людовика XV, поэтому выражение «красные каблуки» стало определением предреволюционной аристократии. Большие парики были в моде в первой половине XVIII века, то есть примерно тогда же, когда писал Сэмюэл Ричардсон.
X. На вист вечерний приезжает…
Вист – карточная игра для четырех партнеров. Считалась неазартной, для «степенных», солидных людей.
Но, получив посланье Тани,
Онегин живо тронут был:
Язык девических мечтаний
В нем думы роем возмутил;
И вспомнил он Татьяны милой
И бледный цвет и вид унылый;
И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он.
Быть может, чувствий пыл старинный
Им на минуту овладел;
Но обмануть он не хотел
Доверчивость души невинной.
Теперь мы в сад перелетим,
Где встретилась Татьяна с ним.
Минуты две они молчали,
Но к ней Онегин подошел
И молвил: «Вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел
Души доверчивой признанья,
Любви невинной излиянья;
Мне ваша искренность мила;
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства;
Но вас хвалить я не хочу;
Я за нее вам отплачу
Признаньем также без искусства;
Примите исповедь мою:
Себя на суд вам отдаю.
Когда бы жизнь домашним кругом
Я ограничить захотел;
Когда б мне быть отцом, супругом
Приятный жребий повелел;
Когда б семейственной картиной
Пленился я хоть миг единой, —
То, верно б, кроме вас одной,
Невесты не искал иной.
Скажу без блесток мадригальных:
Нашед мой прежний идеал,
Я, верно б, вас одну избрал
В подруги дней моих печальных,
Всего прекрасного в залог,
И был бы счастлив… сколько мог!
Но я не создан для блаженства;
Ему чужда душа моя;
Напрасны ваши совершенства:
Их вовсе не достоин я.
Поверьте (совесть в том порукой),
Супружество нам будет мукой.
Я, сколько ни любил бы вас,
Привыкнув, разлюблю тотчас;
Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
Судите ж вы, какие розы
Нам заготовит Гименей
И, может быть, на много дней.
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Мечтам и годам нет возврата;
Не обновлю души моей…
Я вас люблю любовью брата
И, может быть, еще нежней.
Послушайте ж меня без гнева:
Сменит не раз младая дева
Мечтами легкие мечты;
Так деревцо свои листы
Меняет с каждою весною.
Так, видно, небом суждено.
Полюбите вы снова: но…
Учитесь властвовать собою;
Не всякий вас, как я, поймет;
К беде неопытность ведет».
XI. И в сладостный, безгрешный сон
Душою погрузился он.
Сон часто используется Пушкиным в значении мечты.
XII. Примите исповедь мою:
Себя на суд вам отдаю.
В речи Онегина отсутствуют литературные отсылки, этим она противопоставляется письму Татьяны.
XVI. Учитесь властвовать собою;
Не всякой вас, как я, поймет…
Онегин, не сообщив никому о письме и не воспользовавшись доверчивостью Татьяны, повел себя благородно и сохранил репутацию девушки.
Почему Онегин долго не отвечал, а потом отказал Татьяне
Татьяна выросла в семье, где была любовь. Хотя эта семья началась не с влюбленности, а с принуждения со стороны родителей молодоженов, со временем супруги привыкли друг к другу: каждый занимался тем, что ему нравилось, вместе растили дочерей, никто никому не мешал. Несмотря на то что Татьяна чувствовала себя чужой, она видела уважение родителей друг к другу, проводила много времени с няней и сестрой – словом, выросла в здоровой атмосфере и поэтому в концепции семьи как таковой не разочарована.
Семья Онегиных была совсем другой. И отец, и дядя Евгения, в отличие от отца Татьяны, умирают в одиночестве, рядом нет никого, кроме дворни и кредиторов или приехавших за наследством неблизких родственников. Это совсем другой тип семейных отношений, в которых нет ни тепла, ни заботы, ни любви. Неизвестно, что случилось с матерью Онегина: возможно, она умерла совсем рано. Ни с Madame, ни с Monsieur теплых отношений у Евгения не было. Став юношей, он не пытается создать семью, а на протяжении следующих восьми лет вступает в мимолетные связи с разными женщинами, в том числе замужними. Он разочарован в идее брака и семьи, не хочет повторять опыт отца и матери.
Татьяна близка Онегину по духу: он сразу обратил на нее внимание, как только вместе с Ленским поехал к Лариным в гости. Однако у него совсем нет надежды на то, что из брака даже с ней могло бы получиться что-то хорошее. И он совершенно прав: у него хорошая рефлексия, с помощью которой он легко смотрит на десять шагов вперед и видит, на что был бы похож их брак.
Пушкин иронизирует над благородством души Онегина – вероятно, он имеет в виду резкость отповеди, которая Татьяну не охладила, а, наоборот, раззадорила. Однако Онегин явно говорит очень искренне: в лице Татьяны он дает отповедь и самому себе, на миг рискнувшему помечтать о счастливой семейной жизни с порядочной и близкой по характеру женщиной. Он небезосновательно боится повторить судьбу отца и не хочет для Татьяны судьбы своей матери.
Так проповедовал Евгений.
Сквозь слез не видя ничего,
Едва дыша, без возражений,
Татьяна слушала его.
Он подал руку ей. Печально
(Как говорится, машинально)
Татьяна, молча, оперлась,
Головкой томною склонясь;
Пошли домой вкруг огорода;
Явились вместе, и никто
Не вздумал им пенять на то:
Имеет сельская свобода
Свои счастливые права,
Как и надменная Москва.
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего;
Враги его, друзья его
(Что, может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.
А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты;
Я только в скобках замечаю,
Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной
И светской чернью ободренной,
Что нет нелепицы такой,
Ни эпиграммы площадной,
Которой бы ваш друг с улыбкой,
В кругу порядочных людей,
Без всякой злобы и затей,
Не повторил стократ ошибкой;
А впрочем, он за вас горой:
Он вас так любит… как родной!
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте: может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Итак, дай бог им долги дни!
Зато любовь красавиц нежных
Надежней дружбы и родства:
Над нею и средь бурь мятежных
Вы сохраняете права.
Конечно так. Но вихорь моды,
Но своенравие природы,
Но мненья светского поток…
А милый пол, как пух, легок.
К тому ж и мнения супруга
Для добродетельной жены
Всегда почтенны быть должны;
Так ваша верная подруга
Бывает вмиг увлечена:
Любовью шутит сатана.
Кого ж любить? Кому же верить?
Кто не изменит нам один?
Кто все дела, все речи мерит
Услужливо на наш аршин?
Кто клеветы про нас не сеет?
Кто нас заботливо лелеет?
Кому порок наш не беда?
Кто не наскучит никогда?
Призрака суетный искатель,
Трудов напрасно не губя,
Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!
Предмет достойный: ничего
Любезней, верно, нет его.
Что было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало все, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Увы, Татьяна увядает,
Бледнеет, гаснет и молчит!
Ничто ее не занимает,
Ее души не шевелит.
Качая важно головою,
Соседи шепчут меж собою:
Пора, пора бы замуж ей!..
Но полно. Надо мне скорей
Развеселить воображенье
Картиной счастливой любви.
Невольно, милые мои,
Меня стесняет сожаленье;
Простите мне: я так люблю
Татьяну милую мою!
XVII. (Как говорится, машинально)…
В то время это слово считалось разговорным и в поэзии могло выглядеть как диссонанс.
XIX. А что? Да так. Я усыпляю
Пустые, черные мечты…
Автор противопоставляет идиллический культ любви и дружбы в литературе тому, как это часто происходит в реальности – особенно в светском обществе.
XIX. Что нет презренной клеветы,
На чердаке вралем рожденной…
Тут подразумевается конкретный случай: распространение позорящих Пушкина слухов Фёдором Толстым-Американцем (которого Пушкин считал приятелем). Чердак – литературно-театральный салон князя Александра Шаховского.
XX. Гм! гм! Читатель благородный…
Автор подражает устной речи, чтобы имитировать живой разговор с читателем.
XX. Что значит именно родные.
Тут показано особое значение родственных связей в пушкинское время. Любое знакомство начиналось с того, чтобы «счесться родными», то есть выяснить по возможности степень родства. Это же влияло на все виды карьерных и должностных продвижений (впрочем, так часто происходит и до сих пор).
XX. О Рождестве их навещать…
То есть в Рождественский сочельник – это было время обязательных официальных визитов.
XXII. Любите самого себя,
Достопочтенный мой читатель!
Здесь Пушкин иронизирует над романтическим эгоизмом.
XXIII. Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Это отсылка к поэме «Эда» Баратынского и вообще к литературной традиции, где героиню трагически соблазнял герой-искуситель. В романе Пушкина ситуация как раз не литературная, а обычная, бытовая, но, вводя ее в текст, автор делает ее литературой.
XXIV. Пора, пора бы замуж ей!..
Татьяне в это время 17 лет. К сожалению, во времена Пушкина это была распространенная ситуация.
Почему Татьяна так расстроилась из-за отказа Онегина
Татьяна, получив отказ Онегина, снова переживает болезненный опыт несовпадения, уже знакомый ей по общению в кругу семьи, где она с детства ощущала себя чужой.
Евгений, в отличие от домашних, казался Татьяне очень близким по духу и подходящим для совместной жизни, но у него обнаружились совсем другие планы на жизнь, которые не подразумевали брака и долгосрочных отношений. Надежда на совместность и душевную близость снова разбита. А возможно ли тогда вообще совпадение, бывает такое в жизни?
Чтобы найти своих, когда за твоими плечами опыт многочисленных неудач, нужно много сил и мужества, а также неудачных попыток. Это путь надежды и отчаяния. В современной психотерапии человек с подобным детским опытом имеет возможность сначала получить такой опыт с психологом, который прилагает максимум усилий, чтобы совпадение произошло, а несовпадения стали переносимыми.
У Татьяны перед глазами только опыт матери и няни, которые вышли замуж не по любви. Неоткуда взять силы снова пробовать и разочаровываться, неоткуда взять надежду. Татьяна не просто расстается с Онегиным, она расстается с мечтой построить другую жизнь, семью, основанную на любви и сходстве, а не на привычке. Поэтому ей так больно.
Час от часу плененный боле
Красами Ольги молодой,
Владимир сладостной неволе
Предался полною душой.
Он вечно с ней. В ее покое
Они сидят в потемках двое;
Они в саду, рука с рукой,
Гуляют утренней порой;
И что ж? Любовью упоенный,
В смятенье нежного стыда,
Он только смеет иногда,
Улыбкой Ольги ободренный,
Развитым локоном играть
Иль край одежды целовать.
Он иногда читает Оле
Нравоучительный роман,
В котором автор знает боле
Природу, чем Шатобриан,
А между тем две, три страницы
(Пустые бредни, небылицы,
Опасные для сердца дев)
Он пропускает, покраснев.
Уединясь от всех далеко,
Они над шахматной доской,
На стол облокотясь, порой
Сидят, задумавшись глубоко,
И Ленский пешкою ладью
Берет в рассеянье свою.
Поедет ли домой: и дома
Он занят Ольгою своей.
Летучие листки альбома
Прилежно украшает ей:
То в них рисует сельски виды,
Надгробный камень, храм Киприды,
Или на лире голубка
Пером и красками слегка;
То на листках воспоминанья
Пониже подписи других
Он оставляет нежный стих,
Безмолвный памятник мечтанья,
Мгновенной думы долгий след,
Все тот же после многих лет.
Конечно, вы не раз видали
Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С конца, с начала и кругом.
Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью
В знак дружбы верной внесены,
Уменьшены, продолжены.
На первом листике встречаешь
Qu’écrirez-vous sur ces tablettes,
И подпись: t. à v. Annette[12],
А на последнем прочитаешь:
«Кто любит более тебя,
Пусть пишет далее меня».
Тут непременно вы найдете
Два сердца, факел и цветки;
Тут верно клятвы вы прочтете
В любви до гробовой доски;
Какой-нибудь пиит армейский
Тут подмахнул стишок злодейский.
В такой альбом, мои друзья,
Признаться, рад писать и я,
Уверен будучи душою,
Что всякий мой усердный вздор
Заслужит благосклонный взор,
И что потом с улыбкой злою
Не станут важно разбирать,
Остро иль нет я мог соврать.
XXVI. Природу, чем Шатобриан…
Под природой имеются в виду порядок вещей и суть человека.
Франсуа Рене де Шатобриан – французский писатель, автор романов «Атала» и «Рене», главный герой второго – литературный предшественник Онегина. Литературные вкусы Ленского – это предромантизм (Шиллер, Гете, Стерн, нравоучительные романы), Шатобриан же – представитель романтизма, с его эгоизмом и скепсисом он Ленскому неблизок.
XXVII. Летучие листки альбома…
Альбом на рубеже XVIII–XIX веков был популярным элементом культуры. В него записывали известные стихи, прозу, а гости дома оставляли короткие записи или рисунки. Часто тексты дополнялись иллюстрациями – их либо рисовали самостоятельно (дворян учили живописи), либо вклеивали готовые гравюры. Альбомы создавались под влиянием печатных книг, но, в свою очередь, сами влияли на то, как оформлялись издания.
XXVII. Надгробный камень, храм Киприды…
Имеется в виду аллегорический рисунок, обозначающий любовь до гроба.
Киприда – одно из имен античной богини любви Афродиты.
XXVII. Или на лире голубка…
Смысл этого рисунка – поэзия служит любви: лира – символ поэзии, голубок – птица Афродиты.
XXVII. Пониже подписи других…
Альбомы заполняли по порядку: сначала писали родители и старшие, потом – друзья и подруги. Ближе к концу альбома оставляли более личные и нежные записи, а последняя страница считалась самой важной. Первую же страницу часто оставляли пустой, потому что верили, что тот, кто начнет с нее, может навлечь на себя беду.
XXVIII. На первом листике встречаешь
Qu’écrirez-vous sur ces tablettes…
Чужая речь: стереотипные альбомные записи.
XXIX. В любви до гробовой доски…
А это поэтические клише провинциальных альбомных стихов.
XXIX. Какой-нибудь пиит армейской…
Пиит – поэт.
Но вы, разрозненные томы
Из библиотеки чертей,
Великолепные альбомы,
Мученье модных рифмачей,
Вы, украшенные проворно
Толстого кистью чудотворной
Иль Баратынского пером,
Пускай сожжет вас Божий гром!
Когда блистательная дама
Мне свой in-quarto подает,
И дрожь и злость меня берет,
И шевелится эпиграмма
Во глубине моей души,
А мадригалы им пиши!
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь, бог ведает, кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.
Но тише! Слышишь? Критик строгий
Повелевает сбросить нам
Элегии венок убогий
И нашей братье рифмачам
Кричит: «Да перестаньте плакать,
И все одно и то же квакать,
Жалеть о прежнем, о былом:
Довольно, пойте о другом!»
– Ты прав, и верно нам укажешь
Трубу, личину и кинжал,
И мыслей мертвый капитал
Отвсюду воскресить прикажешь:
Не так ли, друг? – Ничуть. Куда!
«Пишите оды, господа,
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…»
– Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не все ль равно?
Припомни, что сказал сатирик!
«Чужого толка» хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей? —
«Но все в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы можно
Поспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить не хочу.
Поклонник славы и свободы,
В волненье бурных дум своих,
Владимир и писал бы оды,
Да Ольга не читала их.
Случалось ли поэтам слезным
Читать в глаза своим любезным
Свои творенья? Говорят,
Что в мире выше нет наград.
И впрямь, блажен любовник скромный,
Читающий мечты свои
Предмету песен и любви,
Красавице приятно-томной!
Блажен… хоть, может быть, она
Совсем иным развлечена.
Но я плоды моих мечтаний
И гармонических затей
Читаю только старой няне,
Подруге юности моей,
Да после скучного обеда
Ко мне забредшего соседа,
Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу,
Или (но это кроме шуток),
Тоской и рифмами томим,
Бродя над озером моим,
Пугаю стадо диких уток:
Вняв пенью сладкозвучных строф,
Они слетают с берегов.
А что ж Онегин? Кстати, братья!
Терпенья вашего прошу:
Его вседневные занятья
Я вам подробно опишу.
Онегин жил анахоретом:
В седьмом часу вставал он летом
И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке;
Певцу Гюльнары подражая,
Сей Геллеспонт переплывал,
Потом свой кофе выпивал,
Плохой журнал перебирая,
И одевался…
Прогулки, чтенье, сон глубокий,
Лесная тень, журчанье струй,
Порой белянки черноокой
Младой и свежий поцелуй,
Узде послушный конь ретивый,
Обед довольно прихотливый,
Бутылка светлого вина,
Уединенье, тишина:
Вот жизнь Онегина святая;
И нечувствительно он ей
Предался, красных летних дней
В беспечной неге не считая,
Забыв и город, и друзей,
И скуку праздничных затей.
XXX. Толстого кистью чудотворной…
Федор Толстой – художник, иллюстратор, медальер и скульптор, знакомый Пушкина и декабрист.
XXX. Мне свой in-quarto подает…
Тут имеется в виду размер альбома – 24,15 × 30,5 см. Это была четверть типографского листа и в то же время четыре страницы книги.
XXX. И шевелится эпиграмма…
Эпиграмма – небольшое сатирическое стихотворение.
XXX. А мадригалы им пиши!
Имеется в виду своеобразный комплимент в стихах, типичный альбомный жанр того времени.
XXXI. Так ты, Языков вдохновенный…
Николай Языков – поэт-романтик. Летом 1826 года он, студент Дерптского (ныне Тартуского) университета и друг Алексея Вульфа, приехал в гости к семье Осиповых в Тригорское – соседнее имение от Михайловского, где и познакомился с Пушкиным.
Алексей Вульф – сын соседки Пушкина, Прасковьи Осиповой, который тоже учился в Дерпте и во время визитов к семье подружился с поэтом.
XXXII. Но тише! Слышишь? Критик строгий…
Речь идет о Вильгельме Кюхельбекере, друге Пушкина со времен учебы в Царскосельском лицее. В этих строфах Пушкин отвечает на статью Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии…», в которой тот критиковал элегии, где поэты якобы писали только о себе, и предлагал взамен возвышенные жанры, особенно оду. Он считал, что ода, воспевая героев, славу Отечества и обращаясь к вечному, способна вдохновлять и потрясать читателя.
XXXII. Трубу, личину и кинжал…
Все перечисленное – атрибуты Мельпомены, музы трагической поэзии. Личина – маска.
XXXIII. Припомни, что сказал сатирик!
Имеется в виду Иван Дмитриев – поэт, соратник Карамзина.
XXXIII. Чужого толка хитрый лирик…
В сатире «Чужой толк» (1795) Дмитриев высмеял одическое «парение», обвинив творцов торжественных од в неискренности и продажности.
XXXIV. И впрям, блажен любовник скромный…
Любовник – здесь: возлюбленный.
В пушкинское время это слово имело два значения и в качестве «возлюбленного» считалось поэтизмом, то есть словом именно поэтического языка.
XXXV. Подруги юности моей…
Слово «подруга» в то время было высоким, поэтическим. Назвать так старушку-няню, простую крестьянку, – смелый шаг. Это показывало, что поэт сам решает, что считать красивым и важным в мире вокруг себя.
XXXV. Ко мне забредшего соседа…
Работая в 1824–1825 годах в Михайловском над «Борисом Годуновым», Пушкин читал его соседу и приятелю Алексею Вульфу, который оставил дневник со многими воспоминаниями о Пушкине.
XXXV. Поймав нежданно за полу,
Душу трагедией в углу…
Ирония над образом поэта-графомана.
Строфы XXXVI, XXXVII
Описывая быт Онегина в деревне, Пушкин взял за образец собственный быт в Михайловском.
XXXVII. Онегин жил анахоретом…
Анахорет – отшельник.
XXXVII. И отправлялся налегке
К бегущей под горой реке…
Сам Пушкин регулярно купался в реке Сороть.
XXXVII. Певцу Гюльнары подражая…
Гюльнара – героиня поэмы Байрона «Корсар».
XXXVII. Сей Геллеспонт переплывал…
Геллеспонт – древнегреческое название Дарданелльского пролива, который Байрон переплыл 3 июля 1810 года.
Но наше северное лето,
Карикатура южных зим,
Мелькнет и нет: известно это,
Хоть мы признаться не хотим.
Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.
Встает заря во мгле холодной;
На нивах шум работ умолк;
С своей волчихою голодной
Выходит на дорогу волк;
Его почуя, конь дорожный
Храпит – и путник осторожный
Несется в гору во весь дух;
На утренней заре пастух
Не гонит уж коров из хлева,
И в час полуденный в кружок
Их не зовет его рожок;
В избушке распевая, дева23)
Прядет, и, зимних друг ночей,
Трещит лучинка перед ней.
И вот уже трещат морозы
И серебрятся средь полей…
(Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)
Опрятней модного паркета
Блистает речка, льдом одета.
Мальчишек радостный народ24)
Коньками звучно режет лед;
На красных лапках гусь тяжелый,
Задумав плыть по лону вод,
Ступает бережно на лед,
Скользит и падает; веселый
Мелькает, вьется первый снег,
Звездами падая на брег.
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот W. Scott[13].
Не хочешь? – поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, а завтра тож,
И славно зиму проведешь.
Прямым Онегин Чильд Гарольдом
Вдался в задумчивую лень:
Со сна садится в ванну со льдом,
И после, дома целый день,
Один, в расчеты погруженный,
Тупым кием вооруженный,
Он на бильярде в два шара
Играет с самого утра.
Настанет вечер деревенский:
Бильярд оставлен, кий забыт,
Перед камином стол накрыт,
Евгений ждет: вот едет Ленский
На тройке чалых лошадей;
Давай обедать поскорей!
Вдовы Клико или Моэта
Благословенное вино
В бутылке мерзлой для поэта
На стол тотчас принесено.
Оно сверкает Ипокреной25);
Оно своей игрой и пеной
(Подобием того-сего)
Меня пленяло: за него
Последний бедный лепт, бывало,
Давал я. Помните ль, друзья?
Его волшебная струя
Рождала глупостей не мало,
А сколько шуток и стихов,
И споров, и веселых снов!
Но изменяет пеной шумной
Оно желудку моему,
И я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
К Аи я больше не способен;
Аи любовнице подобен
Блестящей, ветреной, живой,
И своенравной, и пустой…
Но ты, Бордо, подобен другу,
Который, в горе и в беде,
Товарищ завсегда, везде,
Готов нам оказать услугу
Иль тихий разделить досуг.
Да здравствует Бордо, наш друг!
XLI. На нивах шум работ умолк…
Нивы – засеянные поля.
XLI. Его почуя, конь дорожный
Храпит – и путник осторожный…
Популярный в романтической литературе мотив – преследование путника волками, у Пушкина же – обычное бытовое происшествие.
XLII. (Читатель ждет уж рифмы розы;
На, вот возьми ее скорей!)
Пушкин иронизирует над ограниченностью и от этого клишированностью рифм в русском языке. Но сам обыгрывает рифму совсем небанально: если «морозы» относятся к реальному пейзажу, то «рифмы розы» – к проблемам поэтическим, то есть действительность сопоставляется с литературой отнюдь не в пользу последней.
XLII. Мальчишек радостный народ
Коньками звучно режет лед…
Пушкин здесь и в последних трех строках строфы выше поэтически описывает совсем непоэтическую реальность. Для его времени это было неслыханно, на чем даже акцентировали внимание критики.
XLIII. Читай: вот Прадт, вот W. Scott.
Не хочешь? – поверяй расход…
Доминик Прадт – французский публицист, бывший священник Наполеона. Его имя ассоциировалось с актуальным чтением. Упоминание Прадта в романе показывает, что Онегин был непохож на соседей, которые предпочитали вино и подсчеты доходов.
Вальтер Скотт – английский писатель, автор исторических и приключенческих романов. Пушкин читал его книги во французских переводах, как и другую английскую литературу. Он часто просил брата присылать ему произведения Скотта, называя их «пищей для души». Это увлечение повлияло и на героев «Евгения Онегина».
XLIV. Прямым Онегин Чильд Гарольдом…
Имя Чайльд-Гарольда стал нарицательным для обозначения разочарованного байронического героя.
XLIV. Со сна садится в ванну со льдом…
Пушкин списал это с себя.
XLIV. На тройке чалых лошадей…
Лошади с отдельными белыми волосками в шерсти; светлого окраса с черной гривой и хвостом или наоборот.
XLV. Благословенное вино…
В данном случае шампанское.
XLV. Оно сверкает Ипокреной…
Ипокрена – в древнегреческой мифологии источник поэтического вдохновения.
XLV. (Подобием того-сего)…
Пушкинская фраза «подобие того-сего» могла восприниматься как шутливая отсылка к распространенному литературному штампу «шампанское – молодость». Однако этот намек был понятен только узкому кругу друзей. В начале 1826 года уже одобренная цензурой книга Баратынского «Эда и Пиры» была пересмотрена, и цензор, напуганный обстановкой после восстания декабристов, запретил сравнение шампанского с «гордым умом». Этот случай много обсуждался в кругу Баратынского, Дельвига, Вяземского и Пушкина. Вяземский даже писал Жуковскому, что цензура стала еще строже и глупее. В такой обстановке пушкинское «подобие того-сего» было для посвященных смелой заменой запрещенного цензурой сравнения.
XLV. Последний бедный лепт, бывало…
Лепта – название монеты в Древней Греции, то есть имеется в виду грош. Отсюда же знакомое всем выражение «внести лепту».
XLVI. И я Бордо благоразумный
Уж нынче предпочел ему.
Бордо – красное вино.
XLVI. К Аи я больше не способен…
Аи – шампанское.
Огонь потух; едва золою
Подернут уголь золотой;
Едва заметною струею
Виется пар, и теплотой
Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит. Светлый кубок
Еще шипит среди стола.
Вечерняя находит мгла…
(Люблю я дружеские враки
И дружеский бокал вина
Порою той, что названа
Пора меж волка и собаки,
А почему, не вижу я.)
Теперь беседуют друзья:
«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»
– Налей еще мне полстакана…
Довольно, милый… Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!.. Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот… какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван.
«Я?» – Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать. —
«Но куча будет там народу
И всякого такого сброду…»
– И, никого, уверен я!
Кто будет там? своя семья.
Поедем, сделай одолженье!
Ну, что ж? – «Согласен». – Как ты мил! —
При сих словах он осушил
Стакан, соседке приношенье,
Потом разговорился вновь
Про Ольгу: такова любовь!
Он весел был. Чрез две недели
Назначен был счастливый срок.
И тайна брачныя постели,
И сладостной любви венок
Его восторгов ожидали.
Гимена хлопоты, печали,
Зевоты хладная чреда
Ему не снились никогда.
Меж тем как мы, враги Гимена,
В домашней жизни зрим один
Ряд утомительных картин,
Роман во вкусе Лафонтена…26)
Мой бедный Ленский, сердцем он
Для оной жизни был рожден.
Он был любим… по крайней мере
Так думал он, и был счастлив.
Стократ блажен, кто предан вере,
Кто, хладный ум угомонив,
Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге,
Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок;
Но жалок тот, кто все предвидит,
Чья не кружится голова,
Кто все движенья, все слова
В их переводе ненавидит,
Чье сердце опыт остудил
И забываться запретил!
XLVII. Камин чуть дышит. Дым из трубок
В трубу уходит.
Трубка была предметом угощения. Предварительно раскуренную слугой, ее на длинном чубуке (полый деревянный стержень) подавали после обеда гостям.
XLVII. Пора меж волка и собаки…
Галлицизм. Имеются в виду сумерки.
XLIX. Стакан, соседке приношенье…
То есть выпил за ее здоровье.
XLIX. Гимена хлопоты, печали…
То есть брачные хлопоты. Гимен, или Гименей, – в древнегреческой мифологии бог брака.
XLIX. Роман во вкусе Лафонтена…
Жан де Лафонтен – французский романист, пользовавшийся успехом в конце XVIII века. Активно пропагандировался карамзинистами.
LI. Покоится в сердечной неге,
Как пьяный путник на ночлеге…
Характерное для всей главы противопоставление возвышенного поэтического и сниженного бытового. Пушкин как бы намекает на грядущую победу прозы над поэзией, то есть реальности над мечтаниями.
LI. Или, нежней, как мотылек,
В весенний впившийся цветок…
Отсылка к описанию Ольги в строфе XXI главы второй:
В глазах родителей, она
Цвела как ландыш потаенный,
Незнаемый в траве глухой
Ни мотыльками, ни пчелой.
LI. Но жалок тот, кто все предвидит…
Противопоставление скептика и энтузиаста намекает на противоположность характеров Онегина и Ленского.