Еlle était fille, elle était amoureuse.
«Куда? Уж эти мне поэты!»
– Прощай, Онегин, мне пора.
«Я не держу тебя; но где ты
Свои проводишь вечера?»
– У Лариных. – «Вот это чудно.
Помилуй! и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?»
– Нимало. – «Не могу понять.
Отселе вижу, что такое:
Во-первых (слушай, прав ли я?),
Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лен, про скотный двор…»
– Я тут еще беды не вижу.
«Да скука, вот беда, мой друг».
– Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг,
Где я могу… – «Опять эклога!
Да полно, милый, ради бога.
Ну что ж? ты едешь: очень жаль.
Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..[10]
Представь меня». – Ты шутишь. – «Нету».
– Я рад. – «Когда же» – Хоть сейчас.
Они с охотой примут нас.
Поедем. —
Поскакали други,
Явились; им расточены
Порой тяжелые услуги
Гостеприимной старины.
Обряд известный угощенья:
Несут на блюдечках варенья,
На столик ставят вощаной
Кувшин с брусничною водой.
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
…………………….
Они дорогой самой краткой
Домой летят во весь опор17).
Теперь послушаем украдкой
Героев наших разговор:
– Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. —
«Привычка, Ленский». – Но скучаешь
Ты как-то больше. – «Нет, равно.
Однако в поле уж темно;
Скорей! пошел, пошел, Андрюшка!
Какие глупые места!
А кстати: Ларина проста,
Но очень милая старушка;
Боюсь: брусничная вода
Мне не наделала б вреда.
Скажи: которая Татьяна?»
– Да та, которая грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна. —
«Неужто ты влюблен в меньшую?»
– А что? – «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет.
Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне:
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна
На этом глупом небосклоне».
Владимир сухо отвечал
И после во весь путь молчал.
Меж тем Онегина явленье
У Лариных произвело
На всех большое впечатленье
И всех соседей развлекло.
Пошла догадка за догадкой.
Все стали толковать украдкой,
Шутить, судить не без греха,
Татьяне прочить жениха;
Иные даже утверждали,
Что свадьба слажена совсем,
Но остановлена затем,
Что модных колец не достали.
О свадьбе Ленского давно
У них уж было решено.
Глава третья
Третью главу Пушкин начинает зимой 1824 года еще в Одессе, а заканчивает уже сосланным в Михайловское, осенью 1824 года. Действие самой главы, так же как и предыдущей, происходит летом 1820 года.
I. Отселе вижу, что такое…
Отселе – отсюда.
II. …Опять эклога!
Античный жанр стихотворений, часто в формате диалога, в которых описывалась картина пастушеской жизни.
II. Увидеть мне Филлиду эту…
Условное женское имя в идиллической поэзии (к которой относится и эклога).
III. Несут на блюдечках варенья…
Знаете, какое варенье было у Пушкина любимым? Крыжовниковое!
III. На столик ставят вощаной…
Имеется в виду вощеная (покрытая воском) скатерть. Такая ткань не пропускала влагу, и ее проще было чистить.
V. И молчалива как Светлана…
Светлана – главная героиня одноименной баллады Василия Жуковского, вольной обработки баллады немецкого поэта Готфрида Бюргера «Ленора» (1773), которую Жуковский также перевел под названием «Людмила». «Светлана» (1812) была образцом романтического фольклоризма. Стоит отметить, что рифма «Татьяна – Светлана» звучала для современников шокирующе, поскольку имя Светлана было фольклорно-древнерусским аналогом поэтических имен типа Хлоя или Лила, а имя Татьяны было бытовым и простонародным, звучащим «антипоэтически». Сопоставление этих героинь раскрывало не только общую для них народность, но и различие образов: одна ориентирована на романтическую фантастику и игру, а другая – на бытовую и психологическую реальность.
V. …Я выбрал бы другую…
Пушкин, между прочим, раздумывал над тем, что Онегин также влюбится в Татьяну!
V. Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне…
Речь о фламандском художнике эпохи Возрождения Антонисе Ван Дейке. Пушкин тут не имеет в виду какую-то конкретную картину, скорее стиль живописи.
Почему Онегин дружит с Ленским и одновременно издевается над ним
На поверхностный взгляд кажется, что Онегин не одобряет выбора друга, потому что Ольга слишком проста для Ленского и их супружество будет скучным.
Однако, скорее всего, история глубже. Бессознательно Евгений завидует другу, не разочаровавшемуся в любви и способному на глубокое чувство, в отличие от него самого, никому не доверяющего.
Кроме того, Онегин, близко сошедшийся с Ленским, ревнует молодого и искреннего друга, тронувшего своей пылкой привязанностью его за душу, и не хочет терять его компанию. Не так часто Евгению симпатичны люди в принципе. С Владимиром же он сблизился. Возможно, Онегину в целом сложно переживать потери, поскольку это напоминает о смерти матери.
Одновременно Онегин боится за Ленского, поскольку в семейной истории Онегиных глубокие чувства вели к смерти, депрессии и разрушению, и он не верит, что бывает иначе.
Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о том;
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Увы! теперь и дни и ночи,
И жаркий одинокий сон,
Все полно им; все деве милой
Без умолку волшебной силой
Твердит о нем. Докучны ей
И звуки ласковых речей,
И взор заботливой прислуги.
В уныние погружена,
Гостей не слушает она
И проклинает их досуги,
Их неожиданный приезд
И продолжительный присест.
VII. Алкало пищи роковой…
Алкать – сильно желать.
VII. Душа ждала… кого-нибудь…
Предназначенность героев друг другу, узнавание и моментальная влюбленность при встрече – штамп романтической литературы. Пушкин тут снова играет с ожиданиями, которые не оправдаются.
Почему Онегин понравился Татьяне
Татьяна увидела в Онегине человека, похожего на нее саму: грустного, замкнутого, избегающего людей, погруженного в свой внутренний мир.
Возможно, такое совпадение случилось с ней впервые в жизни. Все детство Татьяна прожила рядом с совсем другими людьми, неблизкими ей по духу: добрым и беззаботным отцом (вероятно, гипертимного склада), влюбчивой, затем разочарованной, но нашедшей себя в авторитарном стиле ведения хозяйства матерью (возможно, истеричного характера с элементами психопатии), веселой и милой сестрой (как и отец, гипертимного склада).
Довольно непросто жить в семье, где ощущаешь себя чужой. Судя по всему, общий язык Татьяна нашла только с няней – вероятно, эмотивной, – которая легко эмоционально откликалась на живые чувства девочки, знала много историй и сказок.
На этом фоне Онегин выглядит одновременно близким по духу и взрослым, зрелым, как если бы он уже прошел все, что Татьяне только предстоит пройти, и мог бы быть ей другом и наставником. Он как идеальный отец, которого у нее никогда не было. Но это на сознательном уровне.
Сильная влюбленность, как правило, связана с тем, что другой человек одновременно напоминает нам наши ранние объекты и дает надежду, что отношения с ним сложатся ближе и лучше, чем с ранним объектом.
Бессознательно Татьяна выбирает для себя человека в депрессивном состоянии, разочарованного жизнью, ощущающего постоянно скуку и безнадежность. В нем легко узнается портрет матери Татьяны первых лет ее младенчества. Их даже роднит любовь к моде и туалетам: и мать Татьяны всегда была одета по моде и к лицу, и Онегин проводит в приготовлениях к выходу в свет три часа.
Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман!
Счастливой силою мечтанья
Одушевленные созданья,
Любовник Юлии Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный,
И бесподобный Грандисон18),
Который нам наводит сон, —
Все для мечтательницы нежной
В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились.
Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной,
Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя…
Но наш герой, кто б ни был он,
Уж верно был не Грандисон.
Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец
Являл нам своего героя
Как совершенства образец.
Он одарял предмет любимый,
Всегда неправедно гонимый,
Душой чувствительной, умом
И привлекательным лицом.
Питая жар чистейшей страсти,
Всегда восторженный герой
Готов был жертвовать собой,
И при конце последней части
Всегда наказан был порок,
Добру достойный был венок.
А нынче все умы в тумане,
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен – и в романе,
И там уж торжествует он.
Британской музы небылицы
Тревожат сон отроковицы,
И стал теперь ее кумир
Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный,
Иль Вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар19).
Лорд Байрон прихотью удачной
Облек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.
IX. Любовник Юлии Вольмар…
Любовник – здесь: возлюбленный. Юлия – героиня романа «Юлия, или Новая Элоиза» (1761). По сюжету, она влюблена в своего учителя Сен-Прё, но в итоге выходит замуж за Вольмара, а их отношения с Сен-Прё сменяются возвышенной дружбой.
IX. Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный…
Турок Малек-Адель – герой романа «Матильда, или Крестовые походы» (1805) французской писательницы Софи Коттен – был идеалом романтических барышень XIX века.
Де Линар – герой французского романа «Валери, или Письма Гюстава де Линара к Эрнесту де Г.» (1803) Юлии Крюденер.
Вертер – герой романа Иоганна Вольфганга фон Гёте «Страдания юного Вертера» (1774).
IX. В единый образ облеклись,
В одном Онегине слились.
Перечисленные выше персонажи – герои сентиментальных любовных романов XVIII века, которыми зачитывались в России во времена Пушкина. Татьяна, следуя распространенной тогда привычке, переносит литературные образцы на реального Онегина (для нас, читателей, тут двойная игра, так как они тоже литературные герои). Любопытно, что все эти любовные истории завершаются трагически.
X. Кларисой, Юлией, Дельфиной…
Клариса – героиня романа С. Ричардсона «Кларисса Гарлоу» (1748).
Дельфина – героиня романа «Дельфина» (1802) французской писательницы и мыслительницы мадам де Сталь, к которой Пушкин относился с большим уважением и интересом.
XI. Свой слог на важный лад настроя,
Бывало, пламенный творец…
В этой и следующей строфах противопоставляются устаревшие нравоучительные романы XVIII века и произведения эпохи романтизма, то есть начала XIX века, – в то время очень модные.
XII. А нынче все умы в тумане…
Помните, выше Германия была названа «туманной»? Этот эпитет Пушкин не раз повторяет применительно к романтизму.
XII. Британской музы небылицы…
Романтизм – во многом из-за Байрона – считался в первую очередь английским направлением в европейской литературе.
XII. Или задумчивый Вампир,
Или Мельмот, бродяга мрачный…
В 1816 году в Швейцарии группа друзей – Джордж Байрон, Перси Шелли, его молодая жена Мэри и врач Джон Полидори – оказались запертыми дома из-за дождя. Чтобы скоротать время, они решили сочинять друг для друга страшные истории. Из всей компании только Мэри Шелли справилась с заданием, написав знаменитый роман «Франкенштейн». Байрон же набросал лишь фрагмент истории о вампире. Позже, в 1819 году, Полидори развил эту идею и опубликовал роман «Вампир», который поначалу приписали Байрону. Однако Байрон настоял, чтобы Полидори признал авторство, и даже опубликовал свой оригинальный отрывок, демонстрируя разницу между их текстами.
Мельмот – главный герой романа ужасов «Мельмот Скиталец» Чарльза Роберта Метьюрина, который произвел сильное впечатление на Пушкина.
XII. Иль вечный жид, или Корсар,
Или таинственный Сбогар.
Вечный жид – вероятно, отсылка к роману «Амбросио, или Монах» Мэтью Льюиса, который в России ошибочно приписывали Анне Радклиф.
Корсар – герой одноименной поэмы Байрона.
Эти персонажи – Агасфер (Вечный жид, который, согласно легенде, был наказан бессмертием за то, что отказал Христу в приюте) и Корсар – воплощают романтическое зло: они загадочные, одинокие и страдающие.
Сбогар – герой романа Шарля Нодье «Жан Сбогар» (1818), предводитель разбойников, грабивший богатых, чтобы установить равенство. В России эта книга считалась запрещенной, но пользовалась большой популярностью.
XII. Облек в унылый романтизм
И безнадежный эгоизм.
От сильного увлечения Байроном Пушкин постепенно движется дальше.
Друзья мои, что ж толку в этом?
Быть может, волею небес,
Я перестану быть поэтом,
В меня вселится новый бес,
И, Фебовы презрев угрозы,
Унижусь до смиренной прозы;
Тогда роман на старый лад
Займет веселый мой закат.
Не муки тайные злодейства
Я грозно в нем изображу,
Но просто вам перескажу
Преданья русского семейства,
Любви пленительные сны
Да нравы нашей старины.
Перескажу простые речи
Отца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на язык,
От коих я теперь отвык.
Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь,
Ты негу жизни узнаешь,
Ты пьешь волшебный яд желаний,
Тебя преследуют мечты:
Везде воображаешь ты
Приюты счастливых свиданий;
Везде, везде перед тобой
Твой искуситель роковой.
Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идет она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах…
Настанет ночь; луна обходит
Дозором дальный свод небес,
И соловей во мгле древес
Напевы звучные заводит.
Татьяна в темноте не спит
И тихо с няней говорит:
«Не спится, няня: здесь так душно!
Открой окно да сядь ко мне».
– Что, Таня, что с тобой? – «Мне скучно,
Поговорим о старине».
– О чем же, Таня? Я, бывало,
Хранила в памяти не мало
Старинных былей, небылиц
Про злых духов и про девиц;
А нынче все мне тёмно, Таня:
Что знала, то забыла. Да,
Пришла худая череда!
Зашибло… – «Расскажи мне, няня,
Про ваши старые года:
Была ты влюблена тогда?»
– И полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь;
А то бы согнала со света
Меня покойница свекровь. —
«Да как же ты венчалась, няня?»
– Так, видно, Бог велел. Мой Ваня
Моложе был меня, мой свет,
А было мне тринадцать лет.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Благословил меня отец.
Я горько плакала со страха,
Мне с плачем косу расплели
Да с пеньем в церковь повели.
И вот ввели в семью чужую…
Да ты не слушаешь меня… —
«Ах, няня, няня, я тоскую,
Мне тошно, милая моя:
Я плакать, я рыдать готова!..»
– Дитя мое, ты нездорова;
Господь помилуй и спаси!
Чего ты хочешь, попроси…
Дай окроплю святой водою,
Ты вся горишь… – «Я не больна:
Я… знаешь, няня… влюблена».
– Дитя мое, Господь с тобою! —
И няня девушку с мольбой
Крестила дряхлою рукой.
«Я влюблена», – шептала снова
Старушке с горестью она.
– Сердечный друг, ты нездорова.
«Оставь меня: я влюблена».
И между тем луна сияла
И томным светом озаряла
Татьяны бледные красы,
И распущенные власы,
И капли слез, и на скамейке
Пред героиней молодой,
С платком на голове седой,
Старушку в длинной телогрейке;
И все дремало в тишине
При вдохновительной луне.
И сердцем далеко носилась
Татьяна, смотря на луну…
Вдруг мысль в уме ее родилась…
«Поди, оставь меня одну.
Дай, няня, мне перо, бумагу,
Да стол подвинь; я скоро лягу;
Прости». И вот она одна.
Все тихо. Светит ей луна.
Облокотясь, Татьяна пишет,
И все Евгений на уме,
И в необдуманном письме
Любовь невинной девы дышит.
Письмо готово, сложено…
Татьяна! для кого ж оно?
Я знал красавиц недоступных,
Холодных, чистых, как зима,
Неумолимых, неподкупных,
Непостижимых для ума;
Дивился я их спеси модной,
Их добродетели природной,
И, признаюсь, от них бежал,
И, мнится, с ужасом читал
Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда20).
Внушать любовь для них беда,
Пугать людей для них отрада.
Быть может, на брегах Невы
Подобных дам видали вы.
Среди поклонников послушных
Других причудниц я видал,
Самолюбиво равнодушных
Для вздохов страстных и похвал.
И что ж нашел я с изумленьем?
Они, суровым поведеньем
Пугая робкую любовь,
Ее привлечь умели вновь,
По крайней мере, сожаленьем,
По крайней мере, звук речей
Казался иногда нежней,
И с легковерным ослепленьем
Опять любовник молодой
Бежал за милой суетой.
За что ж виновнее Татьяна?
За то ль, что в милой простоте
Она не ведает обмана
И верит избранной мечте?
За то ль, что любит без искусства,
Послушная влеченью чувства,
Что так доверчива она,
Что от небес одарена
Воображением мятежным,
Умом и волею живой,
И своенравной головой,
И сердцем пламенным и нежным?
Ужели не простите ей
Вы легкомыслия страстей?
Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя
И предается безусловно
Любви, как милое дитя.
Не говорит она: отложим —
Любви мы цену тем умножим,
Вернее в сети заведем;
Сперва тщеславие кольнем
Надеждой, там недоуменьем
Измучим сердце, а потом
Ревнивым оживим огнем;
А то, скучая наслажденьем,
Невольник хитрый из оков
Всечасно вырваться готов.
Еще предвижу затрудненья:
Родной земли спасая честь,
Я должен буду, без сомненья,
Письмо Татьяны перевесть.
Она по-русски плохо знала,
Журналов наших не читала
И выражалася с трудом
На языке своем родном,
Итак, писала по-французски…
Что делать! повторяю вновь:
Доныне дамская любовь
Не изъяснялася по-русски,
Доныне гордый наш язык
К почтовой прозе не привык.
Я знаю: дам хотят заставить
Читать по-русски. Право, страх!
Могу ли их себе представить
С «Благонамеренным»21) в руках!
Я шлюсь на вас, мои поэты;
Не правда ль: милые предметы,
Которым, за свои грехи,
Писали втайне вы стихи,
Которым сердце посвящали,
Не все ли, русским языком
Владея слабо и с трудом,
Его так мило искажали,
И в их устах язык чужой
Не обратился ли в родной?
XIII. И, Фебовы презрев угрозы…
Феб, он же Аполлон, – древнегреческий бог солнца и поэзии.
XIII. Унижусь до смиренной прозы…
В поэтиках XVIII века проза считалась низменным жанром по сравнению со стихами. Пушкин здесь отстаивает право писать стихами о самой обыденной жизни.
XIV. Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Впрочем, сам Пушкин пишет роман не об этом (спойлер: никто из его главных героев друг с другом под венец не пойдет).
XVI. И тихо с няней говорит…
Прототипом няни Татьяны стала Арина Родионовна Яковлева – няня Пушкина, его сестры и брата. Это один из немногих реальных прототипов в романе, о котором рассказал сам автор.
XVIII. И полно, Таня! В эти лета
Мы не слыхали про любовь…
Когда Татьянина няня была юной, о браке по любви среди крепостных не могло быть и речи: девочек выдавали замуж около 13 лет по барскому приказу. Любовь чаще бывала запретной и не к мужу.
XVIII. Мне с плачем косу расплели…
Незамужняя девушка носила одну косу, замужняя – две, которые на улице или при незнакомцах нужно было покрывать.
XXII. Над их бровями надпись ада:
Оставь надежду навсегда.
Цитата над вратами ада из культовой средневековой поэмы Данте Алигьери «Божественная комедия» уже во времена Пушкина была крылатым выражением.
XXVI. Она по-русски плохо знала…
Татьяна знала русский язык на бытовом уровне и понимала церковные тексты. Но, как и многие женщины своего времени, не владела письменным языком и не смогла бы выразить в письме те оттенки чувств, для которых на французском брала готовые, устоявшиеся формы из литературы. Любовное письмо требовало стиля, более книжного, чем устная речь, и менее книжного, чем язык церковных текстов. На русском такой стиль только формировался – в том числе Пушкиным.
XXVII. С Благонамеренным в руках!
«Благонамеренный» – известный литературно-общественный журнал начала XIX века, который издавался, однако, очень небрежно и неаккуратно. Пушкин относился к нему иронически.
Не дай мне бог сойтись на бале
Иль при разъезде на крыльце
С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Как уст румяных без улыбки,
Без грамматической ошибки
Я русской речи не люблю.
Быть может, на беду мою,
Красавиц новых поколенье,
Журналов вняв молящий глас,
К грамматике приучит нас;
Стихи введут в употребленье;
Но я… какое дело мне?
Я верен буду старине.
Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей
По-прежнему сердечный трепет
Произведут в груди моей;
Раскаяться во мне нет силы,
Мне галлицизмы будут милы,
Как прошлой юности грехи,
Как Богдановича стихи.
Но полно. Мне пора заняться
Письмом красавицы моей;
Я слово дал, и что ж? ей-ей
Теперь готов уж отказаться.
Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.
Певец Пиров и грусти томной22),
Когда б еще ты был со мной,
Я стал бы просьбою нескромной
Тебя тревожить, милый мой:
Чтоб на волшебные напевы
Переложил ты страстной девы
Иноплеменные слова.
Где ты? приди: свои права
Передаю тебе с поклоном…
Но посреди печальных скал,
Отвыкнув сердцем от похвал,
Один, под финским небосклоном,
Он бродит, и душа его
Не слышит горя моего.
Письмо Татьяны предо мною;
Его я свято берегу,
Читаю с тайною тоскою
И начитаться не могу.
Кто ей внушал и эту нежность,
И слов любезную небрежность?
Кто ей внушал умильный вздор,
Безумный сердца разговор,
И увлекательный и вредный?
Я не могу понять. Но вот
Неполный, слабый перевод,
С живой картины список бледный
Или разыгранный Фрейшиц
Перстами робких учениц:
Я к вам пишу – чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала я молчать хотела;
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Все думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи.
Но, говорят, вы нелюдим;
В глуши, в деревне все вам скучно,
А мы… ничем мы не блестим,
Хоть вам и рады простодушно.
Зачем вы посетили нас?
В глуши забытого селенья
Я никогда не знала б вас,
Не знала б горького мученья.
Души неопытной волненья
Смирив со временем (как знать?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была бы верная супруга
И добродетельная мать.
Другой!.. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
То в вышнем суждено совете…
То воля неба: я твоя;
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан Богом,
До гроба ты хранитель мой…
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Давно… нет, это был не сон!
Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!
Не правда ль? я тебя слыхала:
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
И в это самое мгновенье
Не ты ли, милое виденье,
В прозрачной темноте мелькнул,
Приникнул тихо к изголовью?
Не ты ль, с отрадой и любовью,
Слова надежды мне шепнул?
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это все пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное…
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю…
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.
Я жду тебя: единым взором
Надежды сердца оживи
Иль сон тяжелый перерви,
Увы, заслуженным укором!
Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю…
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю…
XXVIII. С семинаристом в желтой шале
Иль с академиком в чепце!
Так Пушкин не очень лестно отзывается об ученых женщинах (например, могла иметься в виду поэтесса Анна Бунина).
XXIX. Неправильный, небрежный лепет,
Неточный выговор речей…
Светский, особенно дамский жаргон имел нечеткую и небрежную артикуляцию.
XXIX. Мне галлицизмы будут милы…
Заимствования из французского.
XXIX. Как Богдановича стихи.
Ипполит Богданович – поэт, автор стихотворной сказки «Душенька», основанной на мифе об Амуре и Психее. Пушкин относился к его стихам скорее как к документу эпохи и ценил в первую очередь языковые ошибки, которые, вопреки намерению самого Богдановича, придавали его поэзии обаяние устной речи.
XXIX. Я знаю: нежного Парни
Перо не в моде в наши дни.
Подразумеваются элегии о любви. Эварист Парни – французский поэт, самая известная книга которого называется «Любовные стихотворения» (1778).
XXX. Певец Пиров и грусти томной…
Пушкин тут обращается к своему литературному приятелю Евгению Баратынскому, одному из наиболее выдающихся поэтов той эпохи. В момент написания этих строк творческая карьера Баратынского только начиналась, и его воспринимали как поэта-элегика, а также автора двух поэм – шутливой «Пиры» и романтико-психологической «Эда».
XXX. Один, под финским небосклоном…
Баратынский в то время в качестве наказания за шалость вынужден был служить унтер-офицером в Финляндии.
XXXI. Письмо Татьяны предо мною…
Пушкин хотел сделать письмо Татьяны максимально приближенным к реальным письмам и сначала думал изложить его в прозе и по-французски. Придумав прием с переводом, он дает текст не в формате строф, как в остальном романе, чем также выделяет его как якобы реальный документ.
XXXI. Неполный, слабый перевод…
Ход с переводом – в первую очередь литературная игра, но для нее есть некоторые основания. В письме Татьяны очень много отсылок к письмам разных героинь французской литературы. Таким образом, это своеобразный перевод языка чувств, пока еще не очень развитого на русском.
XXXI. Или разыгранный Фрейшиц…
Популярная в то время новинка – опера Карла Марии фон Вебера «Фрейшютц» («Вольный стрелок») (1820).
XXXI. То воля неба: я твоя…
Отсылка к «Юлии, или Новой Элоизе» Руссо.
XXXI. Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала…
Отсылка к элегии французской поэтессы Марселины Деборд-Вальмор.
XXXI. Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель…
Татьяна вновь переносит в жизнь литературные образцы, и характер Онегина для нее сводится к двум противоположностям: положительный, как Грандисон, или отрицательный, как Ловлас.
XXXI. Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю…
Татьяна, отправляя письмо Онегину, ведет себя как героиня романов. По нормам поведения незамужней девушки того времени она нарушает все возможные приличия: пишет без разрешения матери почти незнакомому мужчине, первая признается ему в любви. Неслыханно! Если бы о письме кто-то узнал, ее репутация сильно пострадала бы.
Татьяна то вздохнет, то охнет;
Письмо дрожит в ее руке;
Облатка розовая сохнет
На воспаленном языке.
К плечу головушкой склонилась,
Сорочка легкая спустилась
С ее прелестного плеча…
Но вот уж лунного луча
Сиянье гаснет. Там долина
Сквозь пар яснеет. Там поток
Засеребрился; там рожок
Пастуший будит селянина.
Вот утро: встали все давно,
Моей Татьяне все равно.
Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит на подносе чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет».
– Ах! няня, сделай одолженье. —
«Изволь, родная, прикажи».
– Не думай… право… подозренье…
Но видишь… ах! не откажи. —
«Мой друг, вот Бог тебе порука».
– Итак, пошли тихонько внука
С запиской этой к О… к тому…
К соседу… да велеть ему,
Чтоб он не говорил ни слова,
Чтоб он не называл меня… —
«Кому же, милая моя?
Я нынче стала бестолкова.
Кругом соседей много есть;
Куда мне их и перечесть».
– Как недогадлива ты, няня! —
«Сердечный друг, уж я стара,
Стара; тупеет разум, Таня;
А то, бывало, я востра,
Бывало, слово барской воли…»
– Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину. – «Ну, дело, дело.
Не гневайся, душа моя,
Ты знаешь, непонятна я…
Да что ж ты снова побледнела?»
– Так, няня, право ничего.
Пошли же внука своего.
Но день протек, и нет ответа.
Другой настал: все нет как нет.
Бледна, как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?
Приехал Ольгин обожатель.
«Скажите: где же ваш приятель? —
Ему вопрос хозяйки был. —
Он что-то нас совсем забыл».
Татьяна, вспыхнув, задрожала.
– Сегодня быть он обещал, —
Старушке Ленский отвечал, —
Да, видно, почта задержала. —
Татьяна потупила взор,
Как будто слыша злой укор.
Смеркалось; на столе, блистая,
Шипел вечерний самовар,
Китайский чайник нагревая;
Под ним клубился легкий пар.
Разлитый Ольгиной рукою,
По чашкам темною струею
Уже душистый чай бежал,
И сливки мальчик подавал;
Татьяна пред окном стояла,
На стекла хладные дыша,
Задумавшись, моя душа,
Прелестным пальчиком писала
На отуманенном стекле
Заветный вензель О да Е.
И между тем душа в ней ныла,
И слез был полон томный взор.
Вдруг топот!.. кровь ее застыла.
Вот ближе! скачут… и на двор
Евгений! «Ах!» – и легче тени
Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью.
И, задыхаясь, на скамью
Упала…
«Здесь он! здесь Евгений!
О боже! что подумал он!»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды темный сон;
Она дрожит и жаром пышет,
И ждет: нейдет ли? Но не слышит.
В саду служанки, на грядах,
Сбирали ягоду в кустах
И хором по наказу пели
(Наказ, основанный на том,
Чтоб барской ягоды тайком
Уста лукавые не ели
И пеньем были заняты:
Затея сельской остроты!).
Девицы, красавицы,
Душеньки, подруженьки,
Разыграйтесь, девицы,
Разгуляйтесь, милые!
Затяните песенку,
Песенку заветную,
Заманите молодца
К хороводу нашему.
Как заманим молодца,
Как завидим издали,
Разбежимтесь, милые,
Закидаем вишеньем,
Вишеньем, малиною,
Красною смородиной.
Не ходи подслушивать
Песенки заветные,
Не ходи подсматривать
Игры наши девичьи.
Они поют, и, с небреженьем
Внимая звонкий голос их,
Ждала Татьяна с нетерпеньем,
Чтоб трепет сердца в ней затих,
Чтобы прошло ланит пыланье.
Но в персях то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит…
Так бедный мотылек и блещет
И бьется радужным крылом,
Плененный школьным шалуном;
Так зайчик в озими трепещет,
Увидя вдруг издалека
В кусты припадшего стрелка.
Но наконец она вздохнула
И встала со скамьи своей;
Пошла, но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени,
И, как огнем обожжена,
Остановилася она.
Но следствия нежданной встречи
Сегодня, милые друзья,
Пересказать не в силах я;
Мне должно после долгой речи
И погулять и отдохнуть:
Докончу после как-нибудь.
XXXII. Облатка розовая сохнет…
Облатка – кружок клейкой массы или проклеенной бумаги, которым запечатывали конверты.
XXXVI. Бледна как тень, с утра одета…
Утром женщины обычно надевали дезабилье («утренний убор»), в котором считались неодетыми и могли видеться только с домашними. Татьяна переживает и ждет встречи с Онегиным и поэтому уже с утра одета в туалет для приемов гостей.
XXXVI. Да, видно, почта задержала.
Почта приходила и отправлялась дважды в неделю – к этому моменту нужно было подготовить письма к отправке, а также сразу просмотреть полученные, чтобы ответить в случае необходимости. Татьяне тут слышится намек на ее письмо.
XXXVIII. Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад…
У помещичьих домов обычно было два входа – парадный и во двор.
XXXVIII. Кусты сирен переломала…
То есть кусты сирени.
XXXVIII. Девицы, красавицы
Душеньки, подруженьки…
Песня девушек – еще одна вставка как бы реального текста в роман. Песню, естественно, сочинил сам Пушкин, хотя и на основе фольклорных произведений, услышанных им в Михайловском. Любовный мотив песни перекликается с настроением Татьяны.
XL. Так зайчик в озиме трепещет…
Озимая культура – это однолетнее растение (чаще всего злак), которое для нормального роста и развития должно пережить зиму. Ему нужно несколько месяцев холода, чтобы потом дать урожай.
XLI. Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени…
Мы видим Онегина глазами Татьяны – и перед ней он предстает с чертами романтического демонического героя, то есть скорее злодея-искусителя.
XLI. Пересказать не в силах я…
Действие обрывается на самом интересном месте, а роман, как мы помним, выходил по главам, как сериал. Таким образом, уже в то время писатели умели придумывать клиффхэнгеры.
XLI. И погулять и отдохнуть:
Докончу после как-нибудь.
В небольшом отрывке соединяются сразу несколько стилистических уровней: фольклорный в песне девушек, романтический во взгляде Татьяны и иронический в авторской отсылке к барочной поэзии – «Орлеанской девственнице» Вольтера. Для своего времени это было очень экспериментально!