Слон и снег

Африканский слон Бонго шёл по ночной саванне.

Он просто шёл и думал о снеге: слон услышал о нём от болтливых перелётных птиц. «Неужели снег и правда лёгкий и белый? – размышлял слон. – Как пепел горящей травы? Как пух страуса? Как лепестки акации? Для чего он падает с неба? Дождь – чтобы напоить землю. А снег? Чтобы она стала белой? Чтобы она лишилась своего тепла?»

С такими мыслями слон шёл по тёмной саванне. Он шёл слишком долго, и ему даже стало казаться, будто он не идёт, а спит. И это мир проходит мимо него: хрупкая, неудержимая весна, упоительное травяное лето, лёгкая как пух осень и долгая тревожная зима. И все они кружатся над его головой, а он недвижим, спокоен, и его ничего не заботит, и он никуда не спешит.

Мир казался ему огромным, как его предок, слон Чилонгола, который жил в саванне с первых её дней. Луна казалась ему лицом этого предка, земля – его телом, ночной шорох – его ушами, а звёзды – вечными глазами.

Слон часто разговаривал со своим далёким предком, просил защиты у него для себя и многих-многих своих детей, которые, как и он, бродили по саванне. Он просил, чтобы в новом времени года ручьи снова стали реками, чтобы слоновья трава – вкусная, сочная – никогда не истончалась, чтобы за засухой пришли дожди и саванна наполнилась новыми звуками. Слон любил жевать траву и отдыхать в тени баобаба, он любил, когда солнце нагревало его морщинистую кожу и чтобы потом её непременно поливал дождь и обдувал внезапный ветер. Он любил жаркое время года, но мечтал увидеть снег, почувствовать его и понять, для чего тот падает на землю.

И слон шёл, и вся пустынная зимняя саванна шла вместе с ним, весь мир шёл вместе с ним – навстречу невидимому снегу.

Брат за брата

Разъярённый буйвол Зенабу тяжело ступал по ночной саванне.

Его широкие ноздри то становились ещё шире, то сжимались – яростно, быстро.

Его дыхание было таким горячим, что, казалось, ещё немного – и оно превратится в огонь, который поглотит всю саванну, до последней травинки.

Его сердце отяжелело. Оно уже было не сердцем, а огромным камнем. И этот камень ударялся о рёбра, как будто вот-вот вырвется из буйволовой груди, – чёрный, раскалённый, острый.

Буйвол волочил по земле левую заднюю ногу: из неё сочилась кровь. Он хотел бы думать только о боли. Но всё равно думал о брате. О старшем брате. Об одиноком брате. О Дагга-Ду.

Никто не знает, стал Дагга-Ду таким или таким родился. Когда его братья и сёстры всё ещё пили материнское молоко, он уже научился жевать и всё дальше отходил от матери. Он как будто не хотел, чтобы его кормили и защищали. Однажды зимой, когда буйволы собирались в стадо побольше, он сделал всё наоборот и ушёл из своей большой семьи.

С тех пор он один бродил по саванне и ни с кем не делил сочную траву, тёплую воду, нежную тень акации и любимую липкую грязь. Буйволу нравилось лежать в грязи, когда его тело спрятано от мира, и солнце припекает его, и можно ни о чём не думать – ни о том, где найти новое пастбище, ни о назойливых птицах, дни напролёт сидевших на его спине, ни о хитрых львах, которые иногда караулили его – одинокого зверя. Он никогда не мечтал о потомстве, никогда не сражался с другими буйволами за звание самого сильного, самого главного. Он не хотел, чтобы о нём знали. Но всё равно слава о его рогах достигала даже самых дальних пастбищ. И слава та была ненапрасная. За многие годы рога одинокого буйвола сделались такими огромными, такими крепкими, что ни молния, ни брошенный камень не пробили бы их. И конечно, ни один буйвол не смог бы его победить, если бы он пожелал драться. Но он не желал. Его так и прозвали Дагга-Ду – Броневые Рога.

И никто не подходил к нему, никто не решался его беспокоить, потому что всем он казался странным, и это пугало: «Мало ли что у такого на уме? Не зря же Всебуйвол саванны подарил ему такие рога! Значит, когда-то кто-то точно на них окажется. И повиснет безжизненной тушей!»

Но однажды утром случилось странное. Дагга-Ду подошёл к воде: как всегда по утрам, он очень хотел пить. Шершавым языком буйвол зачерпнул воды, потом ещё и ещё – как будто хотел до краёв наполнить влагой своё большое тело. Вдруг в реке он увидел что-то тёмное и тут же замер. «А! Это хитрый нильский крокодил вздумал пообедать старым буйволом», – решил Дагга-Ду и быстро поднял голову, держа наготове острые рога. Но тот, в реке, не шевелился. Не высовывался из воды, не щёлкал пастью. Старый буйвол не боялся смерти, но и заканчивать жизнь в брюхе крокодила ему не хотелось, поэтому он резко попятился в сторону и… столкнулся с Зенабу – молодым буйволом, который далеко отошёл от своего стада. Это его отражение в реке Дагга-Ду принял за голодного крокодила. «Как он так тихо подошёл?» – подумал старый буйвол. Он не знал, что его левое ухо плохо слышало, а правое слышало ещё хуже. Мир для него был тихим, и это ему нравилось.

Дагга-Ду заревел, ударил копытом о землю, хлопнул себя хвостом по спине. Никто. Никогда. Не должен. Беспокоить. Буйвола Дагга-Ду – Броневые Рога. За долгие годы это правило старого буйвола стало законом для всех. И даже самые смелые молодые быки не подходили к нему.

Но Зенабу невозмутимо жевал прибрежную траву и не думал отступать. Он опустил голову, покачал ею вперёд-назад, два раза ударил передним правым копытом, семь раз – задним правым, а потом поднял голову и закинул её назад, так что острия рогов смотрели на север, а сам он – на юг, на Дагга-Ду. И всё это означало, что он младший брат Дагга-Ду, что между ними семь лет жизни, что одинокий буйвол уже бродил по земле, искал траву, пил воду, лежал в грязи, а Зенабу ещё только появился, только оставил первый след на влажном речном берегу.

Младшему брату Дагга-Ду было уже пять лет. Он давно ушёл из материнского стада и бродил по саванне с другими буйволами. Иногда он сражался, иногда побеждал, иногда осколки от его рогов падали на землю и после дождя сверкали на солнце, как драгоценные камешки. Он знал, что у него были дети, но они жили с матерями – так устроено в мире буйволов.

Однажды почтовый желтоклювый волоклюй, перелетавший от пастбища к пастбищу, сообщил Зенабу, что его старая мать Бедельва ушла в стадо небесной коровы и теперь будет пастись над землёй и жевать траву из облаков. За всю жизнь у неё было шестеро телят, но только Зенабу и Дагга-Ду дожили до взрослых лет, только их не тронули ни львы с крокодилами, ни болезни, ни голод…

Стоило Зенабу узнать эту новость, как он посмотрел на небо и решил, что непременно отыщет своего единственного брата – одинокого буйвола Дагга-Ду – Броневые Рога. Он хотел, чтобы брат научил его быть таким же одиноким и чтобы они всегда ходили вместе.

Дагга-Ду посмотрел на Зенабу, развернулся, ударил левым копытом, подошёл к реке и снова принялся зачерпывать воду шершавым языком. Он не желал, чтобы брат теперь всюду следовал за ним. Он хотел пить. И потом – долго лежать в грязи, пока она не покроет всё его тело твёрдой, горячей от солнца коркой.

А Зенабу не желал просто так уходить. Он проделал долгий путь в поисках брата и ни за что бы не вернулся в знакомое стадо жить знакомой жизнью. Каждой шерстинкой он чувствовал, что для него началось новое время. Но это время наступило только для Зенабу. Для Дагга-Ду всё оставалось по-прежнему. Он привык к одиночеству и ни с кем не хотел общаться, даже если этот кто-то – его родной брат. Он ни с кем не хотел делить тягучую грязь и воду любимой крокодильей реки – не потому, что был жадным, а потому, что не умел по-другому. «Если ты одинокий единожды, – решил он, – значит, ты одинокий навсегда. И ничего уже не изменить». Старый буйвол делал вид, что не замечает своего брата, и надеялся, что скоро Зенабу отстанет и вернётся в своё стадо. «Так правильно. А по-другому – неправильно, – рассудил он. – Тот, чьи рога знали сражения, кто падал и побеждал, кто оставил потомство и умеет защищать слабых, должен жить среди подобных ему, и нечего ему делать с тем, кто никогда не сражался, не приближался к коровам, не населял землю детьми и никогда никого не хотел защищать».

Дагга-Ду уходил на дальний водопой, а Зенабу следовал за ним, Дагга-Ду искал сочную траву там, где не ступало ни одно буйволиное копыто, но Зенабу по-прежнему не отставал от него, хотя и не решался подходить слишком близко.

Так прошло много лун: дожди давно закончились, высокая трава истончилась, поредела, пожухла, реки обмелели, земля растрескалась и сделалась безжизненной: наступило время засухи, время зимы в саванне.

Искать траву становилось всё труднее, но Зенабу не возвращался в стадо, а ведь с другими буйволами пережить зиму было бы легче. Он неотступно шёл за Дагга-Ду, хотя тот по-прежнему был сам по себе и ему как будто не было никакого дела до того, что за ним повсюду следует его брат.

Иногда Зенабу подходил к Дагга-Ду на расстояние вытянутого хвоста.

Иногда Дагга-Ду смотрел на брата, и в его взгляде не было ни холода, ни превосходства, ни желания прогнать подальше, а только спокойная тишина. Но Зенабу всё равно не чувствовал, что они по-настоящему братья, всё равно между ними была целая невидимая саванна, которую Зенабу никак не мог пройти до конца, чтобы близко-близко подойти к брату и щипать с ним одну на двоих траву. «Неужели ему всё равно? Неужели я совсем ему не нужен?»

В тот день Зенабу узнал ответ на свой вопрос.

С самого утра всё было как-то не так. Они вышли на рассвете, и с первого шага путь показался Зенабу бесконечным. Он с трудом переставлял ноги, а к его копытам словно привязали по тяжёлому камню. Назойливые волоклюи – пернатые спутники буйволов – необычно притихли и молча сидели на их спинах. Травы нигде не было, и братья шли всё дальше и дальше. Силы Зенабу заканчивались. Перед глазами у него плыли тёмные пятна, и очень хотелось пить. Обычно он подолгу мог обходиться без воды, но не в тот день. «Может, и правда мне лучше вернуться в стадо? Может, Дагга-Ду прав? Может, я мешаю ему? И вообще, мне не суждено стать таким же сильным, как он, и таким же одиноким?» И когда, наконец, Зенабу увидел заболоченную реку, то уже не мог продолжать путь, а думал только о воде – пусть даже и такой грязной, непрозрачной. Дагга-Ду пить не хотел и отправился искать траву неподалёку: рядом с рекой всегда можно найти что пожевать. Даже в сухое время.

Зенабу склонил голову над рекой. Он не видел никого и ничего, позабыл обо всём на свете, и наполнялся водой, и тяжелел. Он не заметил тёмное пятно на заболоченной реке. Тень, которая медленно и упрямо приближалась к нему. И вот уже над водой показались два глаза и ноздри, тихо выпускавшие воздух, чтобы не спугнуть жертву. Нильский крокодил Джумаан. Он готовился напасть на уставшего буйвола и уже чувствовал тяжесть плоти на своих клыках. Ещё один вдох – и крокодил выпрыгнул из воды, распахнул огромную пасть и набросился на Зенабу. Буйвол попытался отбиться, но Джумаан уже ухватился за его ногу и стал тянуть в илистую воду. Зенабу понял, что это конец. Он запрокинул голову и издал глухой стон. Бедный буйвол даже не успел ни о чём подумать, кроме того, что в последний раз видит солнце, небо, саванну. «Где брат? Где Дагга-Ду?»

А Дагга-Ду не слышал, что у реки происходит что-то страшное, – слух его подвёл. Но чутьё не подвело старого буйвола. В тот самый миг, когда крокодил вынырнул из воды, Дагга-Ду бросил желанную траву и кинулся на помощь брату. Он вбежал в реку и ударил Джумаана рогами. Крокодил отпрянул, щёлкнул пастью и с новой силой напал, только теперь не на Зенабу, а на его брата. Брызги летели во все стороны, Дагга-Ду отчаянно сражался, бил копытами и рогами, но крокодил побеждал. Ещё немного – и он утащил бы Дагга-Ду с собой. Но вдруг Зенабу – из последних сил – разогнался и, пройдя сквозь пену в мутной воде, ударил Джумаану рогом в глаз. Крокодил зарычал так громко, так отчаянно – казалось, этот рык исходил не из глотки, а из самого его нутра. Но всё же он отстал, захлопнул окровавленную пасть и ушёл на дно.

Дагга-Ду упал у самого берега. Он ещё дышал, но раны были такими глубокими, что вместе с кровью из них вытекала его буйволиная жизнь. Зенабу стоял над братом и махал хвостом, пытаясь отогнать от него смерть. Но она подкралась уже слишком близко и протянула мохнатые когтистые лапы к старому буйволу.

– Я буду в небесной саванне, – прохрипел Дагга-Ду. – И ты найдёшь меня там.

И хотя солнечный луч ещё сверкал в его глазах, жизнь уже их покинула. А волоклюи всё топтались по буйволиной спине, щебетали, как будто ничего не случилось.

Зенабу не знал, что ему делать дальше. Как волна, в нём поднялась ненависть к Джумаану, и гнев, и нежелание верить в то, что его брата больше нет. Он стоял и стоял над Дагга-Ду и ждал, что тот встанет и отправится дальше, к новому пастбищу, на поиски новой травы. А он, Зенабу, поплетётся следом, сначала робко, а потом наберётся смелости и подойдёт на расстояние вытянутого хвоста и ещё ближе! Но Дагга-Ду не встал. Солнце спряталось за далёкой горой, и нужно было искать место для ночлега.

Зенабу слышал, что древний баобаб Бабаджайд умеет дарить спокойствие. А это то, что ему было сейчас нужнее всего. Зенабу не знал, что ему делать дальше, и отправился в сторону великого баобаба. Рана на ноге болела, а сердце стало каменным от гнева. Волоклюи со спины его брата перелетели ему на спину – как последний привет от Дагга-Ду – Броневые Рога.

Разъярённый буйвол шёл по ночной саванне, хромая на заднюю левую ногу, и вся саванна как будто изнывала от боли вместе с ним.

Страшно решиться

Бессонная львица Бахати бежала по ночной саванне с двумя уставшими львятами.

Бахати родила их в дождливое время года в зарослях высокой травы. Первый, Готто, был крепким и радостным, а второй, Гугу, оказался медленным, робким и хрупким. Первый открыл глаза через десять дней и громко запищал от восторга и удивления. Второй увидел мир только на двадцатый день и заплакал.

– Ну чего же ты плачешь? – спросила его мама-львица. – Посмотри, какая красивая наша саванна!

Бахати вспомнила, как во время дождей здесь цветут акации, раскрываются тёмно-зелёные листья монгонго, как ветер колышет слоновью траву, как важно выхаживает по красноватой земле громкий рогатый ворон: клюв у него громадный, а глаза похожи на человечьи.

Готто побежал уже после первого полнолуния – да так далеко, что львице пришлось догнать его, схватить зубами и отнести обратно в прайд. А Гугу в это время только начал ходить – медленно, переставляя лапу за лапой, оглядываясь, осматриваясь: не крадётся ли кто-то сзади, не летит ли кто-то сверху? Львица старалась всегда быть рядом с ним, а уходя на охоту, поручала заботу о младшем сыне своей сестре. Старший львёнок и сам уже мог о себе позаботиться.

Всю добычу львица тащила в стаю. Первым всегда ел вожак Кинизела – большой, сильный лев. Он защищал стаю от хищников и прочих врагов, и за это от всякой добычи ему доставался самый сочный, самый вкусный кусок.

Следом по закону стаи должна была обедать львица, которая принесла добычу. А львятам доставались объедки. И часто бывало так, что малыши получали только кости.

Но Бахати каждый раз лишь делала вид, что ест, а сама тайком носила еду вечно голодному старшему сыну и вечно грустному младшему.

Готто с жадностью набрасывался на еду, а Гугу долго смотрел на неё, как будто не знал, что с ней делать.

– Ешь давай! – рычал Готто. – А не то я сам всё проглочу!

Львица ничего не говорила, а просто смотрела на Гугу. И тогда он представлял себе опустевшую от засухи саванну, долгий бег, он слышал хрип антилопы и тяжёлое дыхание матери и принимался медленно жевать, опустив голову.

Бахати тратила последние силы на охоте и сделалась тощей: рёбра проступали сквозь шкуру, лапы её поднимались тяжело, глаза её как будто засыпало землёй. В стае стали догадываться, что сама она ничего не ест, а отдаёт всю еду своим детям. На неё шипели и рычали, ведь львица должна быть сильной и упитанной, чтобы радовать взгляд вожака:

– Р-р-р-р-р, Бахати!

– Ш-ш-ш, Бахати!

Но она никого не слушала. Главное, чтобы Гугу набирался сил. То, что он вообще выжил, было для неё настоящим чудом, и теперь ни за что на свете она не отдала бы его в лапы голодной звериной смерти.

Через две луны львицы в стае привыкли к странностям Бахати. И они уже шипели и рычали на кого-то другого.

В саванне длилось, длилось время без дождей. Земля превратилась в жёлто-коричневый океан засохшей травы. Звери – большие и поменьше, тяжёлые и как будто невесомые, с толстой кожей и меховые – плавали по этому океану в поисках еды. А еды было мало.

Потихоньку Готто и Гугу подросли. Они уже не были беспомощными котятами, но и взрослыми львами ещё не стали.

«Скоро, скоро, – думала львица, – лапы их будут сильными и крепкими, шерсть – густой и сияющей, и они убегут далеко отсюда, и победят других львов, и станут вожаками. И никогда не вспомнят об этой зиме. И обо мне не вспомнят. А у меня уже будут другие дети. И другие зимы».

Но однажды молодой лев по имени Адебоул решил стать вожаком их стаи и вызвал Кинизелу на бой. Они сражались до самого заката. С последним лучом солнца силы покинули Кинизелу. Он захрипел, посмотрел на небо, и в то же мгновение его глаза потухли, лапы онемели, будто львиный бог вырвал из него жизнь, как ураган вырывает из земли цветок с длинным корнем.

По закону стаи Адебоулу на рассвете предстояло избавиться от всех детей прежнего вожака, чтобы освободить место для своего потомства. С восходом солнца десятки львят будут задушены и брошены на сухую траву саванны как напоминание о бесславном поражении их отца.

«О когтелапая небесная матерь, заступница львиного рода! – взвыла Бахати, узнав про падение Кинизелы. – Зачем ты позволила случиться такой беде? Для чего ты наслала это несчастье на нашу стаю? Мало я тебе приносила на вершину холма антилопьих костей? Мало я просила у тебя помощи и защиты? Почему ты не слышишь меня?»

В середине ночи, когда весь прайд уже уснул, Бахати решила спасти своих детей сама, раз ни прежний вожак, ни когтелапая небесная матерь не смогли их защитить.

Она разбудила Готто и Гугу и велела им идти за ней – тихо-тихо, так, чтобы никто их не услышал, чтобы ни один глаз не открылся, ни одно ухо не дёрнулось. Лапа за лапой шли они в ряд, хвост в хвост: сначала Бахати, потом Гугу и в конце Готто – сильный и ловкий, способный постоять за себя, если что.

Шаг за шагом пробирались они по владениям стаи, и это время показалось им самым долгим в их жизни. Они боялись даже вдохнуть и замирали при каждом шорохе, словно превращаясь в камни. Шаг, ещё шаг, ещё один… Медленно они поднимали тяжёлые лапы и опускали их на землю, чувствуя каждый корешок, каждую неровность уставшей без дождя земли. Готто хотелось рычать, Гугу едва не пищал, а Бахати из последних сил сдерживала отчаянный львиный крик: «Почему ты не слышишь меня, о когтелапая небесная матерь? Почему?»

Но вот наконец они добрались до заветного куста акации жирафа, которая служила границей между владениями их стаи и большой саванной.

– А теперь – бежим! Как можно дальше! И как можно быстрее!

Луна сияла над ними, как белое пятно на груди когтелапой небесной матери.

И они бежали, бежали – на юг, к баобабу, за которым была обмелевшая река, а за рекой начинался другой мир – тот, где новый вожак никогда не достанет её детей. Бахати хотела довести Готто и Гугу до реки, а дальше они бы уже пошли сами – через обмелевшее русло на берег, где для них начнётся новая жизнь. Львица не знала, выживут они или нет: Готто – слишком отчаянный, а Гугу – слишком робкий для жизни в саванне, где каждая охота – настоящая битва и даже маленькая антилопа может смертельно ранить острым, изогнутым рогом. Бахати предстояло вернуться в стаю, и она думала, что Готто и Гугу будет лучше одним, без старой, уставшей львицы. Она не умела жить без стаи и знала, что к рассвету окажется на своём привычном месте, но оно больше не будет прежним. Оно станет для неё пустынным и слишком большим.

Но это всё потом, а сейчас Бахати, Готто и Гугу бежали без оглядки, и вся зимняя саванна бежала вместе с ними, и весь мир бежал вместе с ними – навстречу спасению.