Огромная черепаха, похожая на неровный бурый обломок астероида, случайно упавший на нашу планету, плелась по ночной саванне. На её задних лапах торчали острые шпоры, которыми она разрывала горячий песок, чтобы в прохладной яме укрыться от зноя. А ещё этими шпорами она должна была создать в земле кладку для яиц и подарить саванне десяток-другой маленьких черепашек. Но за всю жизнь она так и не успела этого сделать.

Черепаха ступала неспешно, как будто боялась потревожить ночной сон этой уставшей от засухи земли, как будто она стала временем, о котором так мечтают старые люди: чтобы оно шло медленнее, протяжнее, чтобы подольше не заканчивалось.

Но черепахе и не нужно было спешить. Она жила так долго, что уже пережила свои страхи, восторги и любопытство. Днём ей было душно, а по ночам к ней уже давно не приходили счастливые сны. Вообще никакие сны не приходили. И она смотрела бессонными глазами на небо, вытянув морщинистую шею – длинную, как подзорная труба. Она шла к древнему Бабаджайду, чтобы вспомнить, как звучит её имя – не то, которое все знают, а другое, тайное, скрытое ото всех. Она верила, что древнее дерево ей поможет. Черепаха помнила всё: запахи и звуки, человеческие слова, тепло рук. Но вот звучание имени покинуло её. И эта пустота вместо имени сделалась такой тяжёлой, такой страшной, что жить черепахе стало темно. А ведь это имя – черепаха знала наверняка – неповторимо и драгоценно, как солнечный свет на крыльях жука-бронзовки. И она шла к древнему баобабу, чтобы он подсказал ей, как же её звали однажды, в её другой, невероятной жизни.

Черепаха вылупилась из яйца рядом с Бабаджайдом, и первый её путь был путь к его корням. Тогда её звали Кривая Кора, потому что с рождения панцирь её был некрасивый, весь в бугорках и ямках, как кора старого дерева.

Она была из рода хранителей древнего заклинания баобаба. Много сотен лун назад её предок спас семя баобаба от когтей и клюва рогатого ворона, и с тех пор роду Кривой Коры доверили хранить тринадцать магических звуков, дарующих непобедимую силу дерева тому, кто о том попросит. Но просить эту силу за всё время жизни дерева можно только три раза и только для защиты, а не для нападения. Иначе баобаб иссохнет и превратится в труху.

Дожди за дождями, засуха за засухой черепахи чутко следили за тем, чтобы заклинание не попало к зверю, который задумал недоброе. Впрочем, за всю историю саванны никто так и не отважился попросить силу великого баобаба: это заклинание берегли для самого важного случая, для чего-то страшного, например всеафриканского пожара, или потопа, или нашествия на саванну чудовищ.

Кривая Кора была совсем маленькой, когда почувствовала, как кто-то взял её за панцирь и оторвал от земли. Она успела глотнуть воздуха и вжала голову поглубже – в темноту своего нутра. На весу черепаха несколько раз дёрнула лапками, в надежде нащупать под собой что-то твёрдое: корень, или камень, или что-нибудь ещё. Но поняв, что земля осталась далеко, она вжала и лапки, превратившись в камешек. И тут же неведомые щупальца отпустили её, и черепаха оказалась в мрачном, душном месте – на дне мешка. Она стукнулась обо что-то твёрдое и робко высунула голову. Кроме неё, здесь были ещё три маленькие черепахи. Они замерли от ужаса и неизвестности и боялись даже открыть глаза. Мешок качнулся вправо-влево, как будто они попали в желудок большого зверя и теперь он отправился дальше – может, за водой, может, на поиски новых жертв.

– Наверное, это люди нас поймали, – прошептала одна черепаха, которая была постарше.

– Люди? – удивилась другая.

– А зачем мы им? – спросила третья.

Кривая Кора вспомнила всё, что когда-то слышала о людях, и ещё глубже вжалась в панцирь.

Выбраться наружу они не могли, и оставалось только ждать.

Кривая Кора не помнила, сколько времени она провела без света, без еды, без знакомого воздуха саванны. Она уже стала привыкать к темноте и тяжкому полусну, как вдруг её снова схватили за панцирь, подняли и перенесли в другое место: там были и свет, и даже еда – овощи и срезанные листья салата. Однако сколько она ни пыталась пройти больше десяти своих черепашьих шагов, всякий раз натыкалась на невидимую преграду, стучалась в неё клювом, царапала её когтем, но это место не выпускало её, и тогда она с грустью возвращалась к овощам и без удовольствия откусывала кусочек от огурца или шкурки авокадо.

Теперь она жила в аквариуме, хотя и не знала, что это такое. И ещё она не знала, чего ей ждать: то ли того, что её съедят, а из панциря сделают какую-нибудь нелепую вещицу; то ли просто бесконечных дней впереди в этом странном месте, из которого – как ни старайся – не выбраться.

Поначалу Кривая Кора была здесь не одна, а с теми тремя несчастными черепахами. Они уже привыкли жить вместе, ходить по кругу, хрустеть одним и тем же огурцом, как вдруг одну за другой их забрали. Кривая Кора боялась подумать о том, что стало с ними, что станет с ней. Иногда она слышала крики большого разноцветного попугая, иногда наблюдала за тем, как медленный хамелеон по соседству с ней заглатывал сверчка.

Магазин редких животных «Мидори но неко» находился на окраине Токио, в районе Сетагая-ку, неподалёку от Морковной башни. Именно сюда из африканской саванны привезли маленьких черепах. Трёх из них быстро купили, а Кривая Кора осталась: она была самая некрасивая, никто не хотел её забирать. Но однажды всё изменилось.

В тот день, 5 января, Харуто возвращался домой раньше времени: его уволили. Сказали больше не приходить. Он неспешно шёл через парк, и ему казалось, будто озябшие птицы кричат: «Харуто, ты неудачник!» Будто на деревьях кто-то вырезал ножом: «Харуто, ты не справился!» Будто самолёт в небе написал: «Харуто, ты пропал!» И никто, никто не вспомнил про его собственный маленький праздник – день рождения. Никто не позвонил, не прислал открытку, не пожелал чего-то хорошего.

Чтобы разогнать печальные мысли, он решил зайти в магазин редких животных у Морковной башни. Ни зверя, ни птицу, ни даже рыбок покупать Харуто не собирался: за работу ему заплатили совсем немного. Да и то все деньги через три дня он должен был отдать вредной Фукуде-сан. Он снимал у неё каморку, скорее похожую на собачью конуру. Может, потому иногда Харуто чувствовал себя бездомным псом, который укрывается от непогоды где-нибудь под козырьком чужого дома. Так что тратить деньги – нет, не в этот раз. В «Мидори но неко» он хотел просто посмотреть на красивых животных. Яркие перья, острые клыки, нежная шерсть, сверкающая чешуя… В магазине у Морковной башни можно было провести весь день и не соскучиться!

Но когда Харуто увидел в пустом аквариуме одинокую черепаху с кривым панцирем, то подумал, как ей должно быть грустно в чужой стране, в этой неуютной стеклянной коробке, зимой, без солнца – под неживым светом лампы. И он потянулся за кошельком.

– Как раз всё, что мне сегодня заплатили! – удивился он, услышав цену и отдав деньги хозяину магазина.

– Это мы ещё цену снизили, – важно сказал продавец. – А вообще… черепаха дорогая, из Африки!

– Надо же! А откуда именно?

– А вот отсюда, – хозяин магазина ткнул в карту, которая висела на стене. – Мне сказали, что она жила у какого-то огромного баобаба.

Харуто подошёл поближе к карте и принялся вглядываться в неё, запоминая название страны, хотя в тот момент он думал, что никогда в жизни не окажется за пределами Японии.

«Только как я теперь расплачусь с Фукудой-сан? – мелькнуло у Харуто в голове. Но эта мысль быстро покинула его. – А, неважно! У меня сегодня день рождения! Сегодня у меня праздник!»

Харуто поднял черепаху со дна аквариума: она оказалась тяжелее, чем он ожидал. В её глазах – африканское солнце. На её панцире – узоры песка и ветра, облик планеты, которая только-только родилась в космосе и ещё не знает, что на ней поселятся животные и люди.

– Симада! – сказал Харуто так громко, что хозяин магазина повернулся к нему и спросил:

– Что, простите?

– Я назову её Симада! Мой маленький остров!

– А-а, – протянул хозяин магазина. – Хорошее имя. – Он был рад, что наконец продал эту последнюю черепаху и можно освободить аквариум под ящерицу, которую привезли на днях.

Харуто нёс своё маленькое сокровище и думал, что теперь ему будет не так одиноко в его неуютной каморке. И что Симаде тоже будет веселее. Потому что теперь они вместе – человек и черепаха. А Кривая Кора – с этого времени Симада – думала: «Куда же меня несут?» Но почему-то ей больше не было страшно, и она спокойно вытянула шею в ожидании новой, неизвестной жизни.

– С днём рождения меня! – сказал Харуто и с радостью посмотрел на черепаху.

Он разрешил Симаде гулять по всей комнате и даже спать на футоне – тонком матрасе, который он сворачивал по утрам, чтобы в его крохотном жилище было чуть больше места. Каждый день Харуто нарезал огурец, брал себе кусочек, а остальное отдавал своей молчаливой подруге. Черепаха съедала всё без остатка, громко клацая клювом, и Харуто улыбался, если случайно замечал, как еда спускается внутри длинной черепашьей шеи. А черепаха заметила, что его глаза похожи на глаза сервала.

Симаде понравилось на новом месте. Здесь, конечно, было не так тепло, как в саванне, но зато и не так тесно, как в стеклянной коробке.

Два дня прошли незаметно, а на третий нужно было платить за квартиру.

– Фукуда-сан, прошу вас, дайте мне ещё несколько дней, я найду деньги!

– Нет, Харуто, простите. Я не могу ждать. Или вы платите мне сегодня, или завтра же уходите! Мне нужен ответственный жилец!

Так человек и черепаха оказались на улице. Харуто, конечно, досадовал, что теперь ему некуда будет возвращаться по вечерам и что ему так пока и не удалось найти новую работу. Но ни разу он не пожалел о том, что на последние деньги купил редкую африканскую черепаху.

Ночь они провели на скамейке в парке. Март в тот год был солнечным, но всё равно с заходом солнца ветер принёс с собой холод.

Харуто прижимал черепаху к себе, чтобы она не замёрзла, но и самому ему как будто становилось чуточку теплее, как будто панцирь Симады излучал солнечный свет, который не только согревал, а даже и освещал всё вокруг.

Как Харуто ни старался, но под утро он сильно замёрз: его пальцы посинели, ноги отяжелели, при каждом движении тело вздрагивало от озноба. Чтобы немного согреться, чтобы мысли не оледенели, а придумали, как быть дальше, Харуто постучал по панцирю Симады: «Там-тататам-тататам-там-там» – и спел то, что у него получилось, сначала тихо, потом громче и громче. Из тишины пустого парка, из стука пальцев по панцирю африканской черепахи рождалась музыка. Так сердце человека начинает стучать ещё до его рождения.

Харуто увлёкся, закрыл глаза и не заметил, как к нему подошёл высокий господин в шляпе и с кольцом на длинном пальце.

– Кто там у вас? – спросил он.

Харуто открыл глаза, вздрогнул от неожиданности и встал.

– Это моя черепаха Симада, господин, – ответил Харуто.

– А разве ей не холодно на улице?

– Холодно, господин. Но нам пока некуда идти. Я остался без дома.

– Без дома, но с музыкой, – сказал незнакомец. – Ты ведь любишь музыку, раз поёшь на весь парк?

– Не знаю, господин. Наверное. Я никогда до этого не пел. А эту… мелодию… я только что придумал. Простите, если я вас побеспокоил!

Харуто взял свой чемодан и собрался было идти куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда. «Ещё не хватало, чтобы этот человек позвонил в кейши-те и сказал, что я нарушаю порядок! – подумал Харуто. – Так Симада и вовсе пожалеет, что попала ко мне в руки!»

– Стойте-стойте! – окликнул господин. – Меня зовут Акира. Я подумал… ну если вам всё равно негде жить… Может, вы согласитесь жить в нашей школе музыки? Мы как раз ищем такого человека, кто бы убирал классы, следил за порядком, вы понимаете… Район Канда…

– Жить в школе? – удивился Харуто.

– Да-да. У нас там небольшая комната для сторожа. Но всё есть: кровать, окно… Тот, кто был до вас, к сожалению, уехал в Осаку. И мы уже несколько дней ищем. Соглашайтесь! Вы ведь любите музыку!

Харуто не очень понимал, при чём здесь музыка: он вообще о ней никогда особо не думал. С тех пор как он остался один, без родителей, он работал то садовником, то продавцом, то помощником в овощной лавке… И всегда эта работа доставалась ему с трудом, а с последнего места – почты, где он разгружал посылки, – его и вовсе уволили за то, что он уронил тяжёлую коробку. И тут вдруг рано утром в парке незнакомый человек сам предлагает ему работу и крышу над головой! Всё это казалось ему чем-то нереальным, похожим на фильм или на рассказ, когда случайно происходит то, что в жизни произойти не может никогда. Или почти никогда. Но на долгие размышления у него не было времени: руки его заледенели, а Симада спрятала голову от холода. И если он не согласится на эту школу, то кто знает, когда ещё они согреются, когда обретут хоть какой-то дом.

– Спасибо, Акира-сан, – произнес Харуто. – Только я с черепахой. Я без неё не пойду.

– С черепахой можно. Она у вас как музыкальный инструмент. Приходите сегодня в полдень. Скажите, что от Акиры Такамото.

Господин поправил шляпу, сверкнул кольцом на тонком пальце и ушёл.

Харуто сильнее прижал Симаду к груди, и черепаха даже услышала, как быстро и радостно стучало его сердце.

Так началась их новая жизнь в школе музыки.

Харуто следил за порядком, подметал классы, вытирал пыль, начищал до блеска рояли и пианино, подстригал кусты у входа в школу и всякий раз замирал, когда слышал, как кто-то поёт или играет – на флейте, на скрипке, на инструментах, названия которых он и не знал. А потом он возвращался в свою комнату, кормил черепаху, гладил её, тихонько выстукивал пальцами по её панцирю ритм: «Там-тататам-там-там» – и напевал только что рождённую мелодию.

Харуто никогда не думал о музыке, но ему понравилось ловить ритмы – в пустоте, в случайных звуках: стуке двери, плеске воды в ведре, скрипе педали на пианино – он иногда нажимал на неё, когда никто не видел… У всего был свой голос, своя история, которая могла стать мелодией. И такие мелодии всё чаще и чаще появлялись в его голове.

Сначала Харуто просто открывал крышку пианино в классе и нажимал на педали – всегда в одном и том же порядке: на правую, на левую, на среднюю. И тут же закрывал крышку. А потом, по вечерам, когда в школе уже никого не было, он приносил с собой Симаду в коробке, садился за пианино и изучал, как звучат клавиши, привыкал к ним, запоминал. И подбирал простые мелодии – сперва известные, а потом и свои собственные. Вечер за вечером, а иногда и ночь за ночью он сидел за пианино, слушал его, но и пианино тоже его слушало. Не всё получалось у Харуто, как он хотел, как слышал внутри, а всё-таки он не сдавался и снова, снова рассказывал пианино про то, какие он сочинил мелодии. Однажды Харуто отважился и сыграл свою музыку не только Симаде, но и своему приятелю Сатоши, с которым подружился в школе. Сатоши рассказал другим, и вскоре слух про сторожа, сочиняющего музыку, дошёл до директора школы. И Харуто приняли в ученики. Так началось ещё одно новое время.

Харуто учился, а Симада становилась всё больше и больше: панцирь её рос – и бугорки на нём делались ещё выше, а ямки – ещё глубже. В хорошую погоду она гуляла в школьном саду, грелась на солнце, выставляя под лучи голову, лапки и хвост. А в холодные дни пряталась под столом, похрустывая изумрудным листом или рыжим яблоком. И уже она ничего не боялась: с Харуто ей было спокойно, как в нежной скорлупе до рождения.

Вместе с панцирем черепахи росла и слава Харуто. Сначала его музыка понравилась одному человеку, потом – двоим, потом – целому классу, школе, городу, стране… Афиши с его именем висели повсюду в Токио. Его музыку играли в самых известных залах, и, наверное, каждый в городе знал, что знаменитый композитор любит гулять по улицам вместе со своей черепахой Симадой. Она стала такой большой, что её панцирь доходил почти до колена Харуто. Он шёл медленно, а Симада рядом с ним степенно переставляла лапы, вытягивала шею из резного панцирного воротника. Харуто угощал её самыми сочными, самыми редкими фруктами и два раза в неделю исправно купал её в тёплой воде.

Больше всего Харуто и Симада любили сезон ханами – время цветения сакуры. Они всегда приходили в Восточный сад Императорского дворца в конце марта – там было не так много людей, как в других местах, где цвели деревья. Год за годом они встречали весну в Восточном саду, и всякий раз, когда бело-розовый лепесток падал черепахе на панцирь, Харуто загадывал желание. Это была его собственная примета. Может, его мечты были слишком простыми, может, и правда что-то чудесное таилось в том ритуале, но всегда его весенние желания сбывались.

Много раз ещё сакура распускалась и теряла свои цветы, много раз ещё Харуто и Симада меняли свои жилища, и каждый их новый дом был больше и светлее прежнего. Харуто приглашали в разные города мира – чтобы только услышать, как он играет свою музыку. И всегда его черепаха была рядом: она летала с ним в самолётах, плавала на кораблях, ездила в поездах и автомобилях. Она слушала музыку в концертных залах, тихонько похрустывая огурцом в переносном домике, который соорудили специально для неё. Она появлялась на фотографиях вместе со своим другом Харуто, и эти фотографии разлетались по всему миру. Многие хотели посмотреть на знаменитую черепаху, постучать по её панцирю три раза – на удачу. А Симаде не было никакого дела до славы. Ей просто нравилось, что с Харуто всегда тепло, безопасно и есть чем похрустеть. И ещё с ним никогда не одиноко. Она думала, что так будет продолжаться всю жизнь. А жизнь у неё долгая, медленная.

Но однажды Харуто состарился. Он уже не мог поднять свою черепаху: слишком она стала тяжёлая, слишком слабым сделался он. И тогда Харуто сел перед Симадой на пол и сказал:

– Сестра моя, черепаха Симада-сан, скоро нам придётся расстаться. Но сначала я напишу свою самую главную музыку. И назову её «Африканская симфония».

Сочинить её Харуто решил непременно в Африке, на родине черепахи, чтобы кожей почувствовать солнце саванны, её ветер, её горячую землю. Так черепаха снова оказалась там, где родилась.

Вдохнув знакомый, но давно забытый воздух, Симада насторожилась. Как будто кто-то долго-долго рисовал огромный круг и наконец соединил линии. Как будто никто её не увозил отсюда, а она просто спала и видела такой необычный сон. Но она не спала. Харуто по-прежнему был рядом: он слушал музыку её родной земли, слушал рассказы тех, кто здесь родился, подолгу стоял на балконе гостиничного номера, смотрел на движение облаков и – как много лет назад – легонько выстукивал пальцами ритм на панцире своей черепахи. А потом играл что-то на рояле, и записывал, и снова играл. В какой бы гостинице он ни жил, всегда в его номере был рояль.

– Я создам для этой мелодии крылья, Симада! Вот увидишь, она полетит далеко над саванной, над пустынями, над горами и равнинами и даже над океаном! А потом она прилетит в наш любимый Восточный сад, и встретит меня, и обнимет меня за плечи.

Три раза луна растаяла, три раза выросла. И тогда Харуто погладил черепаху и сказал:

– Кажется, готово! Ты первой услышишь эту музыку, Симада-сан.

И он долго играл ей на рояле и подпевал, а в голове у него уже звучали голоса всего оркестра: и задорная флейта, и задумчивая виолончель, и строгий гобой.

Гости из других номеров гостиницы вышли на балконы – послушать, что там за музыка. Одним не понравилось: они махнули рукой, закрыли окна и занялись своими делами – для кого-то дела всегда важнее музыки. Другие прислушались: что-то в этих звуках им показалось знакомым. Третьи окунулись в мелодию Харуто, как в воду, и поплыли – далеко от земли, к самому красивому на свете острову. На нём можно укрыться от любых штормов, от любых врагов, от горестей и неудач. Когда Харуто закончил играть, одни вздохнули с облегчением, другие захлопали, третьи вернулись с вымышленного острова к обычной жизни, но теперь она им показалась немножко другой.

– Ну вот и всё, – сказал Харуто. – Сегодня я куплю билет домой, а завтра, Симада-сан, я верну тебя саванне, потому что у тебя ещё есть время, а у меня его нет. Я не хочу, чтобы ты оставалась одна в Токио, а потом попала в чужие руки. Я не хочу, чтобы тебе было больно и страшно.

Они долго ехали на машине по саванне. Черепаха узнала свою родину, и глубоко под её панцирем засияла радость. Наконец они остановились у старого баобаба Бабаджайда. Харуто спустил черепаху на землю, порезал ей огурец и манго, погладил по голове, постучал пальцами по панцирю. За эти годы панцирь стал ещё прочнее и больше.

– Спасибо тебе, Симада-сан. Если бы я не увидел тебя, не потратил тогда свои последние деньги, может, я так бы и остался жить в той каморке и никогда не узнал, что умею сочинять музыку! Ступай себе. Пусть твоя родная горячая земля согревает твои лапы. И хранит тебя, Симада-сан. А если захочешь, подумай о нашем весеннем саде. И ты найдёшь меня там.

Харуто сел в машину, хлопнул дверцей и уехал. От этого звука рогатый ворон Абубакарр, сидевший на ветке баобаба и наблюдавший за Харуто и Симадой, встрепенулся и расправил крылья. А черепаха доела огурец и пошла от баобаба на восток.

– Кривая Кора вернулась! – сказало дерево.

– Кривая Кора вернулась! – прошептала земля.

И по всей саванне ветер разнёс весть о возвращении черепахи из рода хранителей заклинания Бабаджайда.

Безумный ворон – истребитель травяных крыс и земляных белок

Рогатый ворон Абубакарр летел над ночной саванной. Его крылья были такими же чёрными, как и его мысли.

Ровно три рассвета назад, ровно три заката назад с ним произошло что-то странное. Будто ещё один ворон, другой, поселился в нём и стал жить за него свою новую, страшную жизнь. Может, это дух саванны разгневался на него и лишил рассудка? Может, ворон что-то увидел или услышал? Может, он так сильно опечалился из-за того, что его подруга Лиридона куда-то улетела и всё ещё не вернулась? Прежде они всегда летали вместе, и делили добычу, и кричали в вечернем небе, распугивая подземных мышей. И не было для Абубакарра никого красивее Лиридоны, и даже звёздное небо казалось ему лишь отражением её перьев в надземном океане. Никогда раньше подруга Абубакарра не улетала так надолго. Может, поэтому он злится? Поэтому он не находит себе места ни на земле, ни в небе?

В тот день, в двадцать второй день зимы, ворон поймал травяную крысу. И после этой охоты Абубакарра словно подменили. Он сел на ветку акации, расправил крылья, затряс красной свисающей кожей на шее и закричал так неистово, что даже подземные мыши вздрогнули, а сурикаты попрятались в норы. И кричал он до самого заката, а на закате сорвался с ветки и отправился к древнему Бабаджайду.

Три раза он облетел верхушку дерева так, как вращается Земля, и пропел:

Три раза он облетел ветви дерева так, как вращается Венера, и пропел:

И ещё произнёс заклинание на древнебаобабском:

– Ш-ш-шундра амада!

Эти слова он хитростью узнал у черепахи. Всем в саванне известно, что старая черепаха Кривая Кора хранит заклинание Бабаджайда. И ворон стал думать, как бы выведать у неё эту тайну. Абубакарр долго кружил над ней и наконец вспомнил, что однажды он видел, как черепаха прощалась с каким-то человеком. «Наверное, это кто-то важный для неё», – решил ворон и подлетел к черепахе.

– Слушай, Кривая Кора, – сказал он. – Я много где летаю, всё вижу, всё слышу. И вот недавно в городе среди людей я встретил человека. Волосы у него белые от старости, а глаза точно как у сервала.

Черепаха вытянула шею и заволновалась. Она поняла, что ворон говорит о её друге.

– Так вот, – продолжил ворон. – Этот человек попросил меня, чтобы я у тебя узнал тринадцать тайных звуков Бабаджайда. Он сказал, что это очень важно для него.

– Не может быть! – удивилась черепаха. – Я же не могу просто так назвать заклинание древнего дерева!

– Именно так! Я просто передал тебе его слова. Ещё он сказал, что от этого зависит его жизнь!

Черепаха испугалась.

– Жизнь? – переспросила она.

Видя, что она сомневается, ворон повторил:

– Да-да, жизнь. Он такой, весь белый, с глазами, точно у сервала…

Сердце черепахи сжалось.

– Я скажу. Только ты никому, кроме него, не говори. И сам потом забудь эти слова! Пообещай!

– Обещаю!

Так ворон выведал волшебное заклинание Бабаджайда, желая забрать его силу.

И вот с первыми лучами солнца, заполучив силу ветвей баобаба, Абубакарр принялся охотиться, нападая на земляных белок. Только он их не ел, а оставлял бездыханными на зимней сухой земле саванны. И так за весь день он истребил всех земляных белок, кроме одной – маленькой Зэмбы. Ей удалось спрятаться в длинном подземном коридоре, где она просидела до нового рассвета, а потом и до нового заката – без еды, одна, не решаясь высунуть мордочку наружу.

На закате Абубакарр снова отправился к баобабу. И снова он облетел баобаб, только уже не верхушку дерева, а его ствол, и снова он произнёс заклинание. А на рассвете ворон принялся охотиться, нападая на травяных полосатых крыс. Ни одну из них он не съел, а только оставлял их бездыханными на зимней сухой земле саванны. И так за весь день он истребил всех травяных крыс, кроме двух сестёр – Лумузи и Мазози. Спасаясь от злокрылого ворона, они забежали в подземное укрытие белки Зэмбы, прижались друг к дружке и просидели втроём до нового заката.

И хотя Абубакарр нападал только на травяных крыс и земляных белок, все прочие звери стали его бояться: никто не знал, кого безумная птица выберет с новыми лучами солнца, кого вздумает истребить. При виде ворона маленькие животные разбегались, иногда сталкиваясь друг с другом, иногда прячась в одной норе, даже если сами были из враждующих семей. Но когда над саванной появлялась тень Абубакарра, тут уже было не до вражды: главное – успеть поскорее скрыться. Птицы, завидев его, замолкали и старались не шевелиться – даже не дышать. Жирафы, буйволы, носороги и антилопы убегали в заросли, бегемоты окунались под воду, черепахи прятались в панцири, змеи прижимались к камням. Одни только львы оставались на месте, но и они – с каждым вдохом – готовились к схватке с жестокой птицей.

Абубакарр летел над ночной саванной к древнему баобабу, чтобы в третий раз забрать его силу. Последнюю силу – корней. И на своих крыльях безумный ворон нёс чёрную печальную тайну.

На закате – в путь!

Две травяные крысы и земляная белка семенили по ночной саванне. И если был в ту ночь кто-то, кто меньше всего хотел выходить из уютной норы и пускаться в опасный путь к древнему Бабаджайду, то это были они – Лумузи, Мазози и Зэмба. Но выбора у них не осталось.

– И ты правда ничего не знаешь? – прошептала Мазози. В подземном жилище Зэмбы они говорили шёпотом. Безумный Абубакарр обладал чутким слухом и легко мог подкараулить оставшихся в живых травяных крыс и земляную белку. Каждый в саванне понимал, что ворон задумал истребить этих зверей всех до единого.

– Не знаю… Откуда мне знать? – удивилась Зэмба. – Я как спряталась тут, так и сижу. Света не вижу. Хорошо, что вы появились. Втроём и умирать не так страшно…

– Хватит причитать! – шикнула Лумузи. – Лучше послушай, почему мы все страдаем! Не без помощи твоей родни!

И Лумузи с Мазози наперебой стали рассказывать то, что им известно о вороне и его злодействах.

– В общем, он поймал нашу тётку, старуху Макхамбу, – начала Лумузи. – Поймал, значит, и к себе притащил, есть собрался. А она – смелая такая крыса! – она ему в глаза прямо: «Ты, Абубакарр, решил погубить меня, маленькую крысу».

– Не маленькую, – перебила сестру Мазози. – Она сказала не маленькую, а крохотную!

– Да какая разница! – возмутилась Лумузи. – Главное, что дальше было!

– А дальше, – Мазози придвинулась поближе к белке, – тётка наша говорит: «Ты думаешь, я глупая и беспомощная. Думаешь, можно так просто взять меня и съесть. Так вот знай, что твоя подруга Лиридона не улетела на охоту, не спряталась от засухи, не сидит на ветке где-то на далёкой акации. Знай, что она никогда уже не вернётся! Потому что стала добычей льва Кинизелы! Вчера на закате он поймал её, прижал лапой к земле и…

– Нет же! Не так всё было! – вмешалась Лумузи. – Тётка не стала описывать подробности. Она просто сказала так: «А когда лев насытился, то пришли мы – травяные крысы и подземные белки. То-то был у нас пир!» – так и сказала старуха Макхамба! – И напоследок ещё добавила: – «А теперь давай, Абубакарр, ешь меня! Но помни, что в моих кишках ещё осталась твоя Лиридона!»

Подземная белка закрыла глаза пушистым хвостом и пробормотала:

– Какой ужас! А вы-то откуда об этом узнали?

– Оттуда и узнали! – с гордостью сказала Лумузи.

– От нашей тётки! – объяснила Мазози. – Безумный ворон расцарапал ей брюхо, но отпустил, не стал её есть. И вот она доползла до нашей норы, всё нам рассказала, подарила чернющее перо той самой Лиридоны и испустила дух.

– А потом Абубакарр начал охоту на нас. И на вас, – сказала Зэмба как будто в темноту и тишину своего пустого жилища.

– Именно! – подтвердила Мазози.

– И если мы сегодня же не убежим отсюда, – прошептала Лумузи, – то нам конец. Я не знаю, кто из ваших белок и наших крыс пировал на костях Лиридоны, но ворон не пожалел никого. Мы остались последние. Так что поджимаем хвосты и бежим! Если нам дороги наши жизни!

– Но куда? – спросила Зэмба.

– И как? – спросила Мазози.

– Слушайте, – прошептала Лумузи. – Вы же помните про Бабаджайда? У его корней ни один зверь не может напасть на другого зверя! Нам надо добраться туда, отдохнуть и поесть. А потом решим, что делать.

– Но это так далеко! – испугалась Мазози.

– А путь такой сложный! – вздохнула Зэмба.

– Знаете что! – решительно произнесла Лумузи. – Бабаджайд далеко, а погибель наша близко! И лучше я рискну и попытаюсь спастись, чем буду сидеть тут и ждать смерти от голода! Если вы со мной, то выходим на закате! Если нет, то я пойду одна! И тогда уж точно прощайте навеки!

– С тобой мы! С тобой! – сказали Зэмба и Мазози, но их лапки и хвосты дрожали от страха, а уши прижимались к голове.

– Лучше погибнуть, что-то делая, чем не делая ничего! – заключила Лумузи. – Собираемся! На закате – в путь! – И она гордо опустила лапу на перо Лиридоны, которое принесла с собой в нору белки. – Им можно будет укрыться в случае опасности. Под чёрным пером ворон не разглядит нас!

Сначала Лумузи высунула мордочку из норы, огляделась, сверкнула глазом и шепнула сестре с белкой:

– Чисто! Выходим!

Они тихо-тихо выбрались из норы, вытащили перо и отправились в сторону Бабаджайда, не зная ещё, дойдут ли до него или рогатый ворон увидит их раньше. Прячась за камни, отдыхая в корнях, осматриваясь с каждым вдохом, шаг за шагом они двигались к заветному дереву – в сторону яркой звезды, которая всегда сияла над ним. И по очереди они несли в зубах чёрное перо Лиридоны.

Едва касаясь земли

Призрак лошадиной голубой антилопы, едва касаясь сухой травы, плыл по ночной саванне. И это был первый раз, когда зверь из небесной саванны спустился в саванну земную. Здесь она когда-то бегала по зелёным равнинам, здесь когда-то бродили её предки, и жевали самую высокую траву, и поводили длинной шеей с жёсткой маленькой гривой.

Озумэйр – так звали голубую антилопу. И жила она здесь несколько столетий назад.

«Озумэйр», – пел для неё ветер в цветах акации.

«Озумэйр», – шептала ей река, в которой отражались летящие над водой древесные утки и нильские гуси.

«Озумэйр», – нежно звала её земля, когда, набегавшись на высоких ногах, голубая антилопа ложилась в тени большого дерева.

Озумэйр – так звали последнюю голубую антилопу на земле.

Она ушла в небесную саванну не от болезни, не от старости, не от голода. Но её болезнью, её старостью, её голодом стал человек. Чужой, далёкий, нездешний. Ему просто понравились антилопьи рога, похожие на сабли, ему просто хотелось похвастаться редкой добычей. Он и не знал, что стреляет в последнюю голубую антилопу, что другие охотники – такие же нездешние, как он, – убили всех сородичей Озумэйр – ради рогов, из-за необычного цвета кожи, из любопытства. Он и не знал, что люди, живущие в этих краях тысячи и тысячи лет, верили в тайную силу голубых антилоп, в то, что они посланники другого мира, невидимого нам. Что они хранители небесной тайны, и потому цвет их шкуры так напоминает цвет небосвода. Эти люди – необычный народ сан – называли Озумэйр своим божеством. Они собирались у хижин из дерева и пальмовых веток, били в тамтамы, и в каждом ударе звучало: «О-зу-мэйр! О-зу-мэйр!»

Но однажды антилопа услышала другой удар – странный звук: быстрый, глухой и звонкий одновременно. Страшный звук, который забрал у неё жизнь.

«Пф-ф!» – и пуля пробила её голубоватую кожу, и капли крови упали на зелёную траву. Ноги антилопы подкосились, она рухнула на землю у корней старой акации. Озумэйр не поняла, что случилось, и ещё долго смотрела на небо, но уже не различала ни птиц, ни облака – только яркое солнечное пятно, которое становилось всё шире, разливалось по всей саванне и даже по её телу и обжигало, обжигало. Ей стало трудно дышать, но она не закрывала глаза, как будто зрение связывало её с жизнью. Она жадно глотала воздух, думала, что в нём было волшебное исцеление от того непонятного, страшного, что с ней произошло.

Озумэйр попыталась встать, но силы окончательно оставили её. Обжигающий солнечный свет померк, и тут же стало темно, и она уже ничего не видела, и уже ничего не связывало её с жизнью. «Поем ли я ещё высокую траву? Самую высокую на свете траву?»

Последняя голубая антилопа покинула своё длинноногое тело и, не глядя на него, не глядя на охотника, довольного, что вернётся с такой редкой добычей, побежала над землёй выше и выше, на север, туда, где за горизонтом начиналось царство небесной саванны. Но следы Озумэйр – длинноногого божества древнего народа – навсегда остались на ладонях земли, стали её линиями, а о том охотнике никто не вспомнит, его имя давно сделалось пылью.

Там, в небесной саванне, Озумэйр забыла о боли и страхе: там звери ничего не боятся – ни людей с ружьями, ни голода, ни друг друга. И всё у них есть, и ничего им больше не нужно.

Только в этом мире нет солнца – такого, как в мире живых людей и зверей, а тепло и свет им дарит Бабаджайд. Его ветви тянутся вверх и там, в высоте, становятся лучами, которых живые не видят, не чувствуют их тепла. Но для обитателей верхнего мира нет ничего важнее этого тепла и света: без такой заботы дерева в небесной саванне наступит вечная ночь и вечная зима.

И когда рогатый ворон Абубакарр вздумал воровать силу древнего Бабаджайда, свет в небесной саванне стал меркнуть, тепло – таять. Звери замерзали, и печаль поселилась в небесной саванне. Ещё немного – и у баобаба совсем бы не осталось сил согревать надземных животных. Нет, они бы не погибли от холода – ведь они и так неживые, но мучения их сделались бы невиданными, и никогда бы уже они не согрелись и от рогов до копыт, от усов до когтей покрылись бы густым, вечным инеем.

И тогда Верховный Бородавочник созвал зверей на всенебесный совет и сказал:

– Сегодня ночью злодейский ворон в третий раз прилетит к баобабу. Сегодня ночью он заберёт у нашего дерева силу корней. И тогда мы все пропадём, и тогда мы все навеки окажемся в холоде и темноте. Есть только один способ спасти небесную саванну: спуститься на землю и привести этого ворона к нам. Но только по его воле! И чтобы он сам вернул баобабу то, что взял у него. А иначе дерево потеряет свою силу навсегда. Поэтому одному из вас позволено будет явиться в мир живых на одну ночь. И за эту ночь привести к нам злокрылого ворона. А если не получится, то готовьтесь к вечной зиме и вечному мраку!

Звери небесной саванны всполошились: кого же отправят на землю? Кто окажется избранным? Ведь никому из небесных животных нельзя спускаться в мир живых. А многим из них хотелось бы хоть ненадолго оказаться в земной саванне, взглянуть на пастбища, где они искали еду, на деревья, под которыми спасались от зноя, на реки с самой вкусной водой. Одни мечтали увидеть своих потомков, другие – отомстить обидчикам, оставшимся на земле. Третьи и вовсе просили: «Только бы не я!» – так страшно, так горестно им было среди живых, что они ни за что на свете не хотели бы вернуться, пусть даже на одну ночь. А голубая антилопа Озумэйр ни о чём таком не думала. Если она и хотела бы ненадолго вернуться на землю, то только для того, чтобы снова почувствовать, будто она до сих пор жива и принадлежит этой неспокойной саванне, и долго-долго жевать траву под тёплым дождём. Тут, над землёй, она грустила о любимой сочной высокой траве, вкус которой и был самой жизнью.

Верховный Бородавочник вышел вперёд и торжественно объявил:

– Итак, это сложное задание я поручаю… поручаю… – Он уверенно посмотрел на зверей и произнёс: – Озумэйр.

Звери переглянулись. Кто-то опечалился и забил копытом, кто-то, наоборот, обрадовался, что ему не придётся связываться с рогатым вороном.

– Озумэйр, – продолжил Бородавочник, – самая быстрая из нас. На таких длинных ногах она до рассвета домчится до земли. И там она встретится с ужасным и безжалостным вороном. – Он посмотрел на Озумэйр. – Только помни: всё нужно успеть до восхода! Ни один житель небесной саванны не должен смотреть на солнце, иначе он тут же рассыплется в пыль и рассеется по ветру!

– Стойте! – послышался вдруг тихий голос. Это Лиридона, подруга рогатого ворона, подлетела к голубой антилопе. – Не так ужасен мой Абубакарр, как говорит Верховный Бородавочник. Он благородный ворон, а не дикий воришка! Вот, отдай ему моё перо – и тогда он сам прилетит в небесную саванну. Скажи ему, что Лиридона ждёт его.

Голубая антилопа не могла взять перо: у неё не было ни крыльев, ни пальцев. И тогда Лиридона приклеила своё перо к голове Озумэйр на липкую воронью слюну.

– Не забудь про перо! И вернитесь до рассвета! Я не хочу, чтобы мой Абубакарр превратился в пыль! – каркнула Лиридона и улетела прочь. С тех пор как её разлучили с вороном, она ни с кем не общалась.

Озумэйр поклонилась Верховному Бородавочнику и побежала из небесной саванны в земную. Ей стало грустно, что никого из её сородичей не осталось в мире живых, что она оказалась последней.

У корней Бабаджайда

Первой к великому баобабу Бабаджайду прибежала львица Бахати с львятами Готто и Гугу. Они тяжело дышали от бега, их лапы гудели, в ушах звенели невидимые колокольчики, а перед глазами летали невидимые звёздочки, похожие на снежинки. Но Бахати, Готто и Гугу никогда не видели снега и решили, что перед ними разлетелась солнечная пыльца. Они постояли, отдышались, и вскоре всё стало по-прежнему: ни звёздочек перед глазами, ни звуков в ушах. Робко, будто боясь увидеть что-то страшное, Бахати оглянулась: не было ли за ними погони?

Сердце львицы забилось сильнее. Кто-то медленно и тяжело двигался с юга в сторону баобаба. Это был буйвол Зенабу. Он шёл так, будто вот-вот упадёт. Из раны на ноге вытекали его буйволиные силы, и совсем непонятно, как он добрёл до Бабаджайда. Жизнь внутри него держалась за тонкую жилку и в любой момент могла покинуть это большое тело.

Перед буйволом, шурша крохотными лапками, спешили две травяные полосатые крысы и земляная белка. Только оказавшись у корней дерева, они посмотрели на небо – просто так, просто потому, что давно не смотрели на него спокойно, без страха, что в любое мгновение там окажется ворон и схватит их. Крысы громко запищали от радости. За дни вороньего ужаса они приучили уши и голоса к молчанию. А какое, оказывается, это счастье – пищать и не бояться.

Слон Бонго тоже подошёл к баобабу с южной стороны, услышал крысиный писк и дёрнул правым ухом. Этот писк ему не понравился, и тогда слон перешёл на северную сторону дерева. Ему хотелось зачерпнуть хоботом тишины и полить себя ею от кончиков ушей до хвоста.

Но тишины не получилось. С севера явилась тень голубой антилопы. Она молчала, но её беспокойство звенело, как натянутые струны коры. Все поняли, что антилопа кого-то ищет, что не просто так из мира мёртвых животных спустился её беспокойный дух. Она оглядывалась, всматривалась в живых зверей, а они смотрели на неё и при лунном свете видели в её глазах пустоту, из которой пришли и в которую уйдут. Но не было среди зверей того, кого она искала, – злокрылого ворона, похитителя баобабовой силы.

Вдруг поднялся ветер. И дрогнули кисточки на львиных хвостах, и волоклюи на спине буйвола встрепенулись, и слон закрыл глаза от поднявшейся пыли, и травяные крысы с земляной белкой прижались друг к другу. Это летел он – безумный ворон саванны, крылатое зло. Это летел он – за силой древнего дерева, за главной силой Бабаджайда, таящейся в корнях.

Призрак голубой антилопы встал на его пути и принялся расти, расти – ввысь и вширь, точно хотел поймать ворона на лету и не отпускать никогда. Абубакарр сел на землю рядом с баобабом, у самых копыт Озумэйр:

– Зачем я тебе, антилопий дух?

– Чтобы увести тебя в царство мёртвых животных. Чтобы ты больше не забирал силу у древнего баобаба! Чтобы прежние силы – ствола и веток – вернулись к нему. И снова бы в небесной саванне было тепло и радостно.

Львица со львятами, слон, травяные крысы с подземной белкой и буйвол с желтоклювыми волоклюями смотрели то на ворона, то на антилопу, слушали живое дыхание чёрной птицы и бездыханный голос животного из небесной саванны.

– Без силы древнего Бабаджайда мне не победить Кинизелу, львиного вожака. А без победы над ним я не уйду с этой земли! – сказал ворон. – И никто меня не остановит – ни буйвол, ни ты, бестелесная антилопа! Потому что моя месть всё равно сильнее! – Ворон затряс красной кожаной бородой, распахнул крылья. – И я заберу у этого дерева его последнюю силу!

– Но оно погибнет! – сказала антилопа.

– И пусть гибнет! Зато я искупаюсь в львиной крови, как в озере!

И тогда звери обступили ворона, и слон сказал:

– Я не знаю, зачем ты мстишь львиному вожаку, но твоя месть точно не важнее прохладной тени, которую дарит Бабаджайд!

И тогда звери ещё ближе обступили ворона, и буйвол сказал:

– Я не знаю, зачем ты мстишь львиному вожаку, но я понимаю тебя, злокрылый ворон! Только ни одна месть не важнее утешения, которое дарит Бабаджайд!

И тогда звери ещё ближе обступили ворона, и травяные крысы с подземной белкой пропищали:

– А мы знаем, зачем ты мстишь львиному вожаку, но твоя месть точно не важнее защиты, которую дарит Бабаджайд!

И тогда звери совсем близко подошли к ворону, и львица сказала:

– Я не знаю, зачем ты мстишь львиному вожаку, но ты опоздал. Кинизелу убил молодой лев. И теперь у стаи новый вожак.

Ворон расправил крылья ещё сильнее, так что коснулся слона и буйвола, затряс головой, закричал на всю саванну:

– Я хочу увидеть его! Я хочу раскидать его плоть по земле! Я не пойду с тобой, антилопа! Кр-р-р-р-р-р-!

И то был страшный крик, от которого дрогнула земля, от которого хотелось убежать далеко, на другой конец мира. Но звери стояли, склонившись над вороном, не расходились, не пускали его.

Озумэйр не знала, что ей делать. Если ворон сам не согласится отдать украденную силу дереву, если не отправится с ней в небесную саванну, то всё пропало. Ещё немного – и рассветёт!

Она три раза обошла вокруг Бабаджайда: «Как быть? Вернуться ни с чем? Но тогда наступит мрак, звери замёрзнут и целую вечность будут винить в этом меня. Нет уж! Лучше дождаться рассвета и вовсе не возвращаться! Или… или… должен ведь быть выход!» Озумэйр встала, посмотрела на буйвола, на то, как волоклюи на его спине чистят перья, и вдруг вспомнила: «Перо! Точно! Как я могла забыть про перо! Это последняя надежда!»

Она попыталась скинуть с головы перо Лиридоны, но ничего не получилось: видимо, оно упало где-то по дороге. Отчаяние Озумэйр было таким же огромным, как ствол баобаба. А ворон продолжал каркать и кричать, что он не сдастся, не станет возвращать силу Бабаджайду, не пойдёт с антилопой в небесную саванну. Что он раскидает по земле плоть несчастного Кинизелы. Звери же всё стояли вокруг него, и не пускали, и просили отдать баобабу то, что он у него украл.

Тогда Озумэйр сказала ворону:

– Послушай, Абубакарр, если ты не вернёшь силу дереву, то в небесной саванне будет мрак и холод. И тогда твоя Лиридона не увидит больше света, не согреет свои перья!

– Откуда ты знаешь про Лиридону? – прокричал ворон. – Я тебе не верю! Она не с вами! Не там! Она в другой саванне!

– Нет другой саванны для нас, Абубакарр! Все звери после жизни попадают в небесную саванну! Лиридона просила передать, что она ждёт тебя! – ответила Озумэйр.

Но ворон ещё сильнее расправил крылья и закричал:

– Не верю! Не верю! Моя Лиридона подала бы мне знак!

– Она дала мне перо для тебя.

– Перо? – заволновался ворон. – Перо! Где оно?

Озумэйр виновато опустила голову:

– Кажется, я его потеряла по пути.

– Значит, не было никакого пера! Значит, я не верю тебе! – закричал Абубакарр.

Антилопа уже представила, как она встречает рассвет, как смотрит на солнце, по которому она так соскучилась, как оно снова, как тогда, в её последний день на земле, обжигает её тело, растекается по нему, как она медленно исчезает, на этот раз – навсегда, разлетаясь пылинками по этой большой, опасной, иногда одинокой, но самой красивой равнине на свете.

Вдруг посреди ночной темноты раздался тихий голосок. Это смелая травяная крыса Лумузи решилась обратиться к Абубакарру:

– Антилопа говорит правду! – И она протянула большое воронье перо в крохотной лапке. – Вот оно. Антилопа обронила его, а мы подобрали. Вот тебе знак! Вот тебе доказательство!

Озумэйр не верила своим ушам: «Этого не может быть! Откуда? Как? Неужели предки услышали мои мольбы?»

Ворон посмотрел на перо. Клюнул его. Тронул когтем.

– Да, – произнёс он. – Это перо Лиридоны. – Он сложил крылья и взглянул на антилопу. – Выходит, она правда ждёт меня. Выходит, мне больше нечего делать на земле. Веди меня в небесную саванну, антилопа. Я возвращаю Бабаджайду силу веток и ствола. Она мне больше не нужна. И Кинизела мне больше не нужен – ни живой, ни мёртвый.

Антилопа подошла к буйволу.

– Мы уходим, – сказала она. – Отдай мне свою рану – и ты снова сможешь бегать по саванне.

– Спасибо тебе, Озумэйр.

И рогатый ворон с голубой антилопой отправились вдвоём на север, далеко-далеко за горизонт. И в этот миг на ветвях баобаба появились белые бутоны и стали медленно раскрываться. Казалось, что ничего белее ещё не было на нашей планете – никакой снег, никакой свет не могли сравниться с этой белизной.

Звери расступились и увидели, что в центре их круга недвижимо лежал рогатый ворон. Его чернокрылое тело. А его освобождённый дух летел теперь рядом с голубой антилопой к новой земле.

Львица посмотрела на цветущий баобаб и решила, что не вернётся в стаю, что вместе с Готто и Гугу переправится на другой берег, и останется с ними, и будет рядом, пока они не превратятся во взрослых львов, пока не обретут свои стаи. Она подошла к обмелевшей реке. Готто и Гугу запрыгнули к ней на спину, и втроём они отправились туда, куда точно не дотянутся клыки и лапы нового вожака.

Буйвол посмотрел на цветущий баобаб и решил, что отпустит свою месть, как отпустил её ворон. Он больше не думал про кровавого крокодила, а думал теперь о том, что вернётся к своим, в стадо, из которого когда-то ушёл. И всем он расскажет о старшем брате – одиноком Дагга-Ду – Броневые Рога. И тогда вместе с буйволами по саванне вечно будет бродить память о нём. Зенабу побрёл к своему стаду, и с каждым шагом к нему возвращалась жизнь. Нога его больше не болела, он ступал по саванне медленно и спокойно. «И на земле мир, и на земле мир», – прощебетал волоклюй на его шерстяной спине.

Травяные крысы и подземная белка посмотрели на цветущий баобаб и решили основать новую колонию крыс и белок на востоке саванны – там, где растут высокие акации и где ничто не напомнит им о страшных днях. Друг за дружкой они засеменили на восток, довольные тем, как они ловко приспособили перо Лиридоны, доставшееся им от тётки Макхамбы.

Слон посмотрел на цветущий баобаб и решил, что его мечта наконец сбылась. Что снег похож на эти белые цветы – такой же красивый и беззащитный. Бонго вдохнул поглубже, и вместе с воздухом в него проникла необъяснимая радость баобаба, который не должен цвести зимой, но вдруг зацвёл. Довольный, Бонго пошёл восвояси. Он ещё не знал, где окажется днём и куда приведут его ноги. Но слон знал, что скоро он остановится на ночлег. И к нему придут сны – хрупкие, травяные, лёгкие, тревожные. Бонго знал, что теперь он почти увидел снег. И этого знания ему хватало для счастья.

Все разошлись, и только чернотелый ворон лежал под цветущими ветвями. Медленно-медленно к Бабаджайду приблизилась черепаха: «Что здесь случилось? Кажется, я опять оказалась последней!» И она вспомнила, как сотни лун назад она грустила одна в пустом аквариуме, в незнакомом месте, и думала, что быть последней – это самое великое несчастье. А всё получилось наоборот.

Черепаха посмотрела на цветущий баобаб. На горизонте, за широким стволом, начинался рассвет. Белые цветы уже увядали, и один лепесток упал на её многолетний панцирь. «Совсем как в Восточном саду!» – вспомнила черепаха. От этой памяти ей стало легко и светло. И она снова услышала, как звучит её имя: «Си-ма-да». И она снова услышала музыку.