Листья на деревьях всё желтели и желтели, начался листопад, зашумели осенние ветры – настала поздняя осень. ˂…˃…В холодном воздухе кружилась только бабочка, последняя в этом году[1]

В первый день последнего осеннего месяца в небе появилось пёстрое перо. Его обронила дикая утка, которая вместе со стаей летела в нежную южную страну.

Перу вовсе не хотелось прощаться с тёплой уткой: там, среди других перьев и пуха, на тёплой утиной груди, ему жилось спокойно, безмятежно. Там у него даже было звание – покровное перо первого ряда! И имя – Фью.

Это имя досталось перу неслучайно.

Однажды старый селезень, вернувшись с зимовки, рассказал друзьям и подругам про далёкую тёплую реку – Фью-ме-воль-тур-но, как её называют местные утки.

«И течёт она, такая красивая, по городам, под каменными мостами, мимо старых зданий, то вправо возьмёт, то влево – длинная-длинная, широкая, древняя!

И впадает она в солёное море, по которому ходят большие корабли, а над ними летают великие чайки – не чета нашим озёрным!

И кричат эти чайки так громко, что волны останавливаются на полпути, а рыбы в страхе залегают на дно.

Но и утки в тех краях тоже не отстают!

Бока у них жирные, круглые, согретые южным солнцем, и плавают они по той реке важно, как птичьи короли, и никого не боятся, а наоборот – над всеми они хозяева!»

Утки слушали, разинув клювы, а потом разгорячились, захлопали крыльями, замекмекали и разом опустили головы под воду. Вынырнув, они уже забыли про неведомую реку и отправились по своим озёрным делам.

Но пёстрое перо не смогло легко расстаться с рассказом про Фью-ме-воль-тур-но. И с тех пор, пролетая над озером, оно мечтало, чтобы вода не заканчивалась за островком у дороги, а длилась и длилась – до самого моря. Перу нравилось думать, что на свете есть то, что никогда не заканчивается. Эти мысли делали его счастливее.

Пёстрое перо ещё нигде не было, ничего не видело, кроме озера, где родилось, и тихонько мечтало о приключениях и далёких невероятных полётах. Оно то и дело вспоминало рассказ старого селезня, с выдохом повторяя название реки: «Фью, Фью, Фью…» Только продолжение слова оно забыло, и другие перья так его и прозвали – Фью. Долго же они смеялись над своим впечатлительным братом: им было всё равно, что там, за пределами уютной утки, – родное ли озеро, небо ли, земля ли далёкой страны.

«Ну и смейтесь! – думал Фью. – Зато больше ни у кого из вас нет такого свистящего имени! Вообще никакого имени нет!»

У пера было три дома.

Первый – сама утка: тёплая, мягкая, родная. Фью нравилось слушать, как стучит её сердце, как она перебирает лапками в воде и причмокивает клювом.

В утке жило много перьев: большие и поменьше, яркие, с фиолетовым отливом, и неприметные, серо-коричневые; были перья с тяжёлым жёстким стержнем и лёгкие, пуховые – желтоватые, бурые, цвета молочного мороженого. Фью обитал на утиной груди и был гораздо легче, чем его сильные, крепкие братья, которые жили в крыльях и хвосте. Он никогда не участвовал в спорах маховых перьев на крыльях с рулевыми – в хвосте:

– Ну и куда бы вы без нас улетели? – с вызовом спрашивали братьев маховые перья.

– Мы хотя бы разбираемся в направлении полета! – отвечали рулевые.

– Больно нужно знать, куда там свернуть, если ты вообще не летишь! – ухмылялись маховые.

А в это время утиный пух вздрагивал и шептал:

– Конечно, правы те, кто в хвосте! – Но тут же добавлял: – И те, кто в крыльях, тоже правы!

Фью не вмешивался в споры, а просто молча радовался, что у него есть такая пёстрая и всё-таки дружная семья.

Другой дом был в воображении. Это та самая река, чьим именем прозвали его братья-перья. Фью ещё не видел её, но уже успел полюбить за ласковую воду зимой, за старинные каменные мосты, за изгибы и путь к солёному морю.

А третий дом Фью любил не за что-то, а просто так. Здесь, к югу от северо-запада, где старательно строят гнёзда большекрылые аисты, где деревянные дома помнят грохот карет по мостовым, а луга и поля тянутся за горизонт, здесь, на островке в середине Чёрного озера, родилась его утка.

Здесь и сам он впервые увидел, как в июньской воде переливается солнце, как огромное старое дерево на обрывистом берегу отражается в озере, обнажив кривые, сильные корни, – будто хочет сделать шаг вперёд и поплавать вместе с утками. Фью побаивался этого дерева – ночью оно выглядело особенно страшным, – но в то же время считал его своим родственником. «Ну и что, что оно не умеет летать! И потом, это ещё нужно доказать. Может, по ночам, когда никто не видит, оно летает над озером или даже над целым миром. А утром не успевает вернуть корни в землю – так и торчит, точно вот-вот сорвётся в воду!» Фью знал наверняка: если вдруг однажды это старое дерево не вернётся из своего ночного полёта, если однажды земля не примет его обратно, то всё здесь станет другим: и берег, и островок в озере, и само озеро, и даже утки. Всё сделается обычным и утратит связь друг с другом. Придётся заново учиться понимать это место, обживать его, делать его родным. Поэтому он любил дерево, любил даже свой страх и трепет перед ним.

Место, где пёстрое любопытное перо появилось на свет, было таким красивым, что никаких слов не хватит описать его – ни утиных, ни человеческих. На небе ли, на земле не было для пера ничего роднее, ничего прекраснее Чёрного озера, в котором отражается не только огромное старое дерево, но и крохотный замок императора, правившего целую вечность назад. Больше всего в этом замке Фью нравилась высокая башня с флажком на красном шпиле и широкие окна, что смотрели прямо на озеро. Иногда по вечерам Фью так долго вглядывался в них, что ему казалось, будто в пустоте старинных комнат появляется призрак хозяина замка.

Возле замка всегда было много людей. Одинокие и в компаниях, нарядные – в шляпах, с зонтами, с бусами – и такие, как будто вышли на прогулку у дома, надев первое, что попалось, – они шумели, смотрели то на замок, то на уток, кидали им хлеб. Всякий раз Фью боялся, что вот сейчас его утка съест слишком много хлеба, станет тяжёлой, неповоротливой и не сможет взлететь. Тогда ей придётся зимовать на озере, холодить лапки об лёд, искать еду на замёрзшей земле и, конечно, забыть о далёкой тёплой реке, которая уходит в море. Но, по счастью, его утка была медлительной и нерасторопной, и хлеб чаще всего доставался её более шустрым и ловким братьям и сёстрам. «Ну и ладно! Это вовсе не полезно! Это даже вредно!» – успокаивала себя утка, постукивая клювом, и деловито ныряла, поднимая к небу пуховый зад.

Фью любил погружаться под воду вместе с уткой: холодные капли обнимали его, пытались зацепиться, но соскальзывали, и он всегда выныривал на свет сухим.

Как же это здорово! Из воды – и в небо!

С высоты утиного полёта Фью видел озеро, птичий островок на нём, замок с башней и луг, на котором синели незабудки, садик с розовыми кустами, улицу с резными деревянными домами и дальше, дальше – красивый город с птицами и людьми. Летнее солнце согревало его – до самой тонкой, самой невесомой пушинки.

А по вечерам на озере становилось прохладно. В середине июля, прощаясь с белыми ночами, небо обретало нежный синий цвет – уже не светлый, как в июне, но ещё и не обычный, ночной. И на этом синем небе стаи чаек казались белыми лепестками, которые кто-то случайно разбросал среди облаков.

Перед сном его утка по привычке опускала голову в воду, искала что-то вкусное, догадываясь, впрочем, что никакая еда ей уже не попадётся. Но она всё равно причмокивала, жевала пресную ряску, а потом прятала голову под крыло.

Только утиный сон был хрупким. От каждого шороха, от всякого взмаха крыльев и плеска воды утка вздрагивала и оглядывалась: не все ещё спали на озере. Одни птицы с шумом садились на воду, другие – взлетали, птенцы копошились у островка, поросшего высокой травой. Даже глубокой ночью утка спала лишь наполовину: то правый, то левый её глазок чутко следил за всем, что происходит вокруг. Слух её всегда был настороже, крылья, а значит и перья, – всегда наготове.

Но в редкие минуты, когда всё же наступала утиная тишина, Фью казалось, что нет на свете места спокойнее и нежнее, чем Чёрное озеро.

Как ни пытался Фью удержаться за любимую утку, но всё же ему не повезло, и он оторвался и выпал из дружной семьи перьев и пуха.

А может, наоборот, ему повезло?

Только он пока ещё ничего не понял. Снаружи было холодно, и Фью растерялся: он не знал, куда ему теперь лететь.

Ему стало

страшно,

грустно,

одиноко,

зябко,

неуютно,

непонятно.

Фью улетал всё дальше и дальше от шумной стаи.

Но больше всего на свете ему хотелось вернуться на прежнее место – поближе к знакомому стуку утиного сердца. Он даже согласился бы без перерыва на сон слушать споры братьев и вздохи пуха – лишь бы снова оказаться дома. В тепле и спокойствии. Лишь бы снова у него появилась мысль о тёплой реке в далёкой солнечной стране. Ему показалось, что эту мысль у него забрали, вырвали из его нежных пушинок и бросили в ледяную воду.

А всё же ничего не поделаешь: листок, который упал с ветки, снова на ней не вырастет. Так и перо не сможет вернуться в свой тёплый птичий дом, в котором бьётся торопливое сердце.

«Странно, – решил Фью. – Я, кажется, уже давно лечу. И только сейчас понял, что я лечу – по небу. И что оно красивое! Разное».

Фью замер от удивления – перед небом, перед его красками, его неровным дыханием, его бесконечным движением.

– Ты кто? – пропищал рядом с ним голосок.

Перо огляделось и поначалу не поняло, кто это к нему обратился. Но потом всё же увидело что-то маленькое, белое, почти прозрачное, с едва различимым узором внутри.

– Я утиное перо по имени Фью! Выпало и лечу. А ты?

– Снежинка.

Фью никогда прежде не видел снежинок и про снег знал только со слов уток, которые беседовали однажды на рассвете в самом начале июня.

«Лишь бы успеть до первых холодов! – озабоченно сказал селезень, подёргивая завитком на хвосте. – В прошлом году снежинки появились раньше обычного!»

«Мек-мек! – согласилась утка. – Нужно бы вылететь пораньше».

«А вот кряквы с Белого озера остались тут на зиму, слышала?»

«Мек-мек! – подтвердила утка. – И ничем хорошим это для них не кончилось! Лично я больше всего на свете не хотела бы встретиться со снегом! Ни с единой снежинкой! Мек-мек!»

С тех пор Фью побаивался снежинок и представлял их себе злобными существами с острыми клыками. От их укусов, думал Фью, в утках застывает кровь, и они тут же становятся как камни и замертво падают на дно.

– Снежинка? – удивлённо переспросил он.

– Ну да, – смутилась снежинка. – Так мне сказали в облаке, где я родилась.

– И у тебя нет острых клыков?

– Не знаю. Вроде бы нет, – ответила снежинка. – Но, может быть, и есть. Как они выглядят? Я просто совсем, совсем ничего не знаю о мире. Кроме того, что очень хочу увидеть землю. Какая она? Скажи!

Фью задумался.

«Утка моя всё дальше и дальше, – вспомнил он. – Скоро она прилетит в южную страну, ступит на тёплые камни, от которых пахнет листьями высоких нездешних деревьев, солнцем, спокойствием». Он с тоской подумал, что так и не успел узнать, какой он – южный берег, но зато полюбил запах весенней земли у его родного озера: от неё пахнет не спокойствием, а, наоборот, волнующим ожиданием: вот-вот станет по-настоящему тепло, и червяки уже зашевелились, и корни очнулись от долгого сна, и дожди пролились на эту землю – она вздохнула, раскрылась солнцу. Только память о снеге ещё жива, и последние зимние сны летают над высокой травой. Скоро-скоро они совсем исчезнут, растворятся в жарком воздухе. Фью любил слушать, как утка ходит по весенней земле. Он чувствовал себя частью этого берега, этой воды и наступающего долгого лета.

Он хотел было рассказать про землю своей новой приятельнице – снежинке, но её больше не было рядом: она улетела или растаяла. Первые снежинки часто тают, так и не коснувшись земли.

Фью позвал её:

– Снежинка-а-а!

Но вместо тонкого голоска в ответ он услышал вой холодного ветра.

– Ты какой? Попутный или встречный? – спросило у ветра пёстрое перо.

– Разве теперь это для тебя важно? – ответил ветер. – Теперь ты само по себе, и тебе всё равно, куда лететь! Теперь для тебя всякий ветер – попутный!

Когда Фью жил в семье, они с братьями обсуждали ветер. Он слышал, как рулевые перья переговаривались в хвосте: «Правый-правый! Ветер сменил направление! Включаем усиленный режим!» или «Левый рулевой! Бери западнее против ветра!» А маховые перья в крыльях любили пошутить – как всегда – над братьями в хвосте. «Таким ветром только рулевых пугать!» – смеялись они, когда ветер усиливался. Или вот ещё: «С этим ураганом наша утка останется без хвоста!» А бывало и так: «Теперь дует как надо! Утку подгоняет, и нам легче!»

Но сейчас… Фью не знал, куда он летит. И если ветер направится на юг, то и он с ним; а если – на север, значит, и он туда. Фью стало грустно: он привык, что ему всегда известно направление. И без этого знания он чувствовал себя неуютно, как если бы человек вышел на улицу в одной пижаме. Или даже без неё!

А ветру – хоть бы что! Где ему понять одинокое перо?

– Да ладно тебе! Не кисни! – сказал ветер. – Подумаешь, бросили тебя! Зато теперь ты свободный! Теперь с тобой может приключиться любая невероятная история! А в утиной стае – только путь на юг и обратно. Я, конечно, не тёплая птица, зато я умею летать быстрее любой утки! Вот так! – И ветер подхватил перо, закружил его, поднял до самого облака – со скоростью, не знакомой рассудительной водной птице.

Ветер ещё немного покружил Фью и опустил его на крышу высокого дома.

Здесь было пустынно и одиноко.

Перо огляделось.

Антенна на крыше дома напоминала древнее животное – голодное и потому худое, – одни острые кости торчат.

Перо подумало: «Как бы это было здорово, если бы на крыше росла зелёная радостная трава. И утки, летящие в далёкие страны, могли бы отдыхать на этой траве, и скворцы, и трясогузки, и даже дикие лебеди. А ещё животное-антенна стало бы её жевать и, может, сделалось бы большим и упитанным. И когда бы на крышу садились голуби или воробьи, это животное пугало бы их так: “Р-р-р-ру-у-ур-р-р!” Уток бы оно не пугало. Потому что утки – бесстрашные: они не боятся даже долгих перелётов, а животного на крыше – и подавно!»

«Вот если бы на крыше росла трава, мне бы сейчас было веселее и теплее! – решил Фью. – Здесь, над городом, солнце как будто ближе, и можно смотреть на него, греться, радоваться. И слушать, как внизу гудят машины, как кто-то громко разговаривает, кто-то раскрывает зонт, шлёпает по лужам, бежит, торопится или, наоборот, ступает медленно и тяжело».

Вдруг на крышу опустилась тяжёлая ворона. «Клац-клац-клац», – зацокала она лапами, застучала, замахала крыльями, пытаясь удержать равновесие и не скатиться с крыши. Но всё равно скатилась и – нырнула в воздух, как спортсмен с трамплина – в воду.

Неловкая ворона зацепила и пёстрое утиное перо.

Оно завертелось над домом и только сейчас увидело, что никакой травы на холодной серой крыше не было – ни травинки. И только сейчас оно убедилось, что древнее худое животное и не животное вовсе, а нечто похожее на корягу или сухую ветку.

«Жаль, очень жаль, – вздохнул Фью. – Этой крыше явно не хватает травы. Не хватает жизни».

«О-о-ой! А что это здесь так колется?» – подумал Фью, попав на широкую ветку грустной сосны.

Грустной эта сосна была потому, что ей очень хотелось общаться, но никак у неё это не получалось! Вокруг не росло ни одного высокого дерева – только пышные кустарники. И сосна задавала им вопросы, рассказывала о прошлом, делилась мыслями, но те ей не отвечали.

«Наверное, они считают меня слишком колючей, – вздыхала сосна. – Ещё бы! Такие красивые! Весной они наряжаются во всё белое, летом они зелёные и нежные, а осенью – красно-жёлтые, нарядные, как будто собрались на бал. Даже зимой, когда листья их покидают, они всё равно гордо смотрят на прохожих, и их тонкие, хрупкие ветви напоминают людям о прошедшем лете. А я что? Всегда одинаковая. Не то что эти королевские кустарники! Да я для них просто палка с колючками!»

«Что это она так презрительно к нам относится? – недоумевали кустарники. – Сколько мы её ни зовём, сколько ни приветствуем каждое утро, она даже не посмотрит в нашу сторону. Совсем зазналась! Думает, наверное, что мы никчёмные коротышки!»

Дело было в том, что они просто не слышали друг друга: слова сосны улетали вверх, к небу, а слова кустарников расползались по земле. Только никто из них о том не догадывался.

«И вот поэтому мне грустно, и вот поэтому я прошу тебя: расскажи мне про свои приключения! Не улетай!» – прошептала сосна пёстрому перу и вздохнула.

Только Фью хотел рассказать сосне, что он выпал из тёплой утки, а прежде жил со своими братьями, что встретил снежинку, кружился с ветром, мечтал о траве на крыше, что он очень скучает по родному озеру и старому дереву и ещё по своей мечте о далёкой южной реке, как вдруг – пом! – откуда-то сверху упала старая шишка и задела ветку, на которой лежало перо. Ветка качнулась – и Фью покинул грустную сосну. Пролетая над кустарниками, он сказал им: «Сосна постоянно вам что-то рассказывает, а вы ей не отвечаете! Не обижайте сосну! Она колючая, но добрая!»

Кустарники затрясли ветками, засуетились, зашептались. Долго-долго ещё они обсуждали меж собой, в чём же дело, но в конце концов поняли: они с сосной просто не слышат друг друга!

Тогда они решили назначить знакомого поползня связным, чтобы он сообщал им новости сосны, а ей бы рассказывал о делах кустарников. За это они обещали поползню самое укромное местечко среди своих ветвей, защиту от голодных котов и грядущего холода.

А перо полетело дальше, дальше, дальше, мимо других деревьев, мимо высоких домов, пока не опустилось на железный подоконник, на котором были заботливо разложены хлебные крошки.

«Какое неуютное, скользкое место!» – подумал Фью и прикоснулся к стеклу. «На колючей сосне и то лучше! Она – из дерева, а не из холода! И пахнет радостно и звеняще».

А там, за стеклом, весёлый мальчик разглядывал большой жёлтый ёлочный шар.

– Только потом положи его в коробку. Пусть ждёт свою ёлку! – сказала мама мальчика.

Осенью ёлочному шарику, конечно, сил нет как скучно! Мальчик иногда воображал, что новогодние игрушки улетают после праздников куда-то на целый год и возвращаются из своего тайного места к середине декабря. А тут – первый день последнего осеннего месяца. И вот он! Новогодний шар! Такой хрупкий, одинокий, сверкает боками у него на ладони, не понимает, где он и зачем. Ведь кругом – ни снега, ни праздника.

Мальчик погладил ёлочный шарик, подышал на него и решил поторопить время, чтобы Новый год пришёл быстрее. Он тридцать раз прокрутил стрелки часов – как будто прошло тридцать дней и наступил декабрь, вырезал пять снежинок и повесил их на шкаф, нарисовал снегиря на белой ветке и приколол его кнопкой к стене.

Фью смотрел на то, что происходило в комнате, и удивлялся: «Зачем он устраивает зиму внутри тёплого дома? Жуки, растения, деревья – все засыпают на зиму. Утки улетают подальше от снега и холодов!»

В жёлтом свете ёлочного шарика Фью увидел солнце той южной страны, куда сейчас летела его родная утка. В этом ёлочном шарике он увидел радость.

Мальчик принёс вату и решил приклеить её к подоконнику со стороны улицы: «Так шарик точно подумает, что уже зима»!

Он подошёл к осеннему окну и открыл его. Тёплый воздух выпорхнул из комнаты и, как невидимая метла, смахнул пёстрое перо с подоконника, и оно полетело дальше.

Как же понравилось Фью лететь над землёй – так, чтобы не слишком высоко, но и не низко. Облака, крыша, верхушка сосны и окно остались уже далеко над ним, но и до земли ещё было целое приключение!

Так бы, может, и летело перо долго-долго, может, и до южной страны долетело бы – кто знает? Но вдруг с неба спустился ноябрьский занудный, долгий дождь.

Тяжёлые капли прибили перо к шляпе господина в синем плаще.

«Фух! Здесь хотя бы можно отдохнуть, – подумал Фью. – Лежишь себе, а тебя везут. Только вот очень сыро!»

Господин как будто услышал своего случайного пассажира и громко щёлкнул зонтиком.

Пёстрое перо оказалось под чёрным куполом.

«Надо же, как быстро настала ночь!» – удивилось оно и уснуло.

И приснился ему сон. А во сне

Дождь закончился. Высокий господин сложил зонтик, снял шляпу и стряхнул с неё капли. Вместе с каплями со шляпы упало и утиное перо. Оно было сонным и ещё не успело понять, что это с ним произошло, как вдруг оказалось на качелях.

«Как же тут зя-я-ябко! – подумало перо. – И как хорошо было во сне!»

«Скирип-рип-рип, скирип-рип-рип», – тихонько вздыхали качели на ветру. Давно никто на них не садился, никто не раскачивался, не взлетал к небу. А качели неизменно гордились тем, что умеют подниматься в воздух, приближаясь к облакам.

«Горка что? – важно скрипели они. – С неё можно только скатиться. И вертушка тоже так себе: крутится и крутится у самой земли – ни ввысь, ни вдаль. В песочнице скучно, и на железном корабле тоже скучно: он просто стоит на месте, и руль в нём ненастоящий! А вот мы ближе всех к небу! Мы почти научились летать!»

Иногда качели мечтали о том, что кто-нибудь сильно-сильно раскачает их – и они улетят. Куда? Этого они точно не знали.

«Может быть, туда, куда осенью улетают утки? – скрипели они. – Нет, лучше не утки. Лучше красивые дикие гуси. Или чёрные дрозды!» Весной радостный дрозд садился на перекладину, к которой крепились качели, и затягивал долгую песню. Перья его переливались на солнце, и он сверкал, как пернатая драгоценность. А качели слушали дрозда и думали, что такой песне он выучился где-то на небе.

«Вот и мы научимся! – мечтали они. – И мы запоём!»

Мальчик, проходивший мимо, остановился и со всей силы раскачал их. Они поднялись в сторону облака, похожего на птицу. На качельной высоте утиное перо не удержалось и выпорхнуло. «Может, у меня получится и я улечу обратно вверх – туда, откуда я так долго падаю», – подумал Фью. Но нет, он сделал крохотный круг в воздухе и стал снижаться.

Утиное перо падало-падало-падало, пока не приземлилось на что-то жёсткое и пахучее.

«Оу! Да это же пёс! – понял Фью. – Я на спине лохматого бездомного пса!»

Пёс стоял и равнодушно смотрел на небо. Шерсть его, мокрая от дождя, слиплась и висела клочьями, но пса это, кажется, ничуть не заботило. В такие минуты, когда ветер был особенно злым, а дождь – особенно холодным, когда в ранних сумерках почему-то не зажигался ни один фонарь, а прохожие шарахались от него, обычного пса, будто вместо ушей у него выросли рога, а вместо хвоста поднимался огненный столп, – в такие минуты являлся он – его хозяин. Вернее, образ хозяина. И тогда он, совсем прозрачный, точно сделанный из утренней туманной дымки, обнимал своего хвостатого друга – грязного, мокрого, блохастого, – трепал его за ухом и совсем не боялся испачкаться. И тогда пёс снова обретал имя – Мальчик – и подавал хозяину лапу. «Возвращайся домой, – он слышал, – возвращайся домой. Ты найдёшь меня там».

Только всякий раз его лапа проваливалась сквозь прозрачное тело и опускалась на землю. А Мальчик понимал, что дома его никто не ждёт. Люди смотрели на него и никак не могли понять, что же происходит со странным псом – не заболел ли он. И что это за такая собачья болезнь, когда животное ни с того ни с сего поднимает и опускает лапу, поднимает её и снова опускает…

Мальчик бесконечно возвращался в тот день, когда его хозяин утром, как обычно, насыпал ему в миску сухого корма, погладил по голове и закрыл за собой дверь. Пёс поел, поспал, посмотрел в окно, погрыз косточку, расчесал ранку на шее, потянулся, зевнул, ещё поел… И это был последний день его счастливой собачьей жизни. Вечером хозяин не вернулся. И на следующий день не вернулся. А потом пришли люди – они шумели, громко ходили, хлопали дверьми, – невыносимо было их слушать! И Мальчик выбежал из квартиры. Целый день он провёл во дворе, надеясь, что вот-вот появится его хозяин. Но тот так и не появился.

Пёс стоял и смотрел в небо, чувствуя, как холод сучит длинными лапками под кожей. Он стоял и вспоминал, как вдруг на его мокрую шерсть легло пёстрое утиное перо.

Фью поморщился всеми своими щетинками и подумал о родной утке: «На груди у неё пахло гораздо приятнее: чем-то тёплым, мягким, речной сыростью и тиной».

– Фу-у-у-у! – сказало перо.

– Чего это «фу»? – буркнул пёс. – Тоже мне! Важный гость! Подумаешь! Перо! Мокрое утиное перо! Ладно бы из лебедя! Или хоть из дикого гуся!

– Ну, знаешь! – возмутился Фью. – Я вообще-то с утиной груди! И я тут летаю!

– А я вообще-то со двора! И я тут живу! – фыркнул пёс.

Пёс сделал несколько шагов и отряхнулся. Со спутанной шерсти упали капли дождя и пёстрое утиное перо.

Фью взметнулся и тихонько лёг на воду. Ему показалось, что это какая-то большая река, полная рыбы, ряски и мелких камешков на дне.

«Бр-р-р! – подумало перо. – Как же холодно! Неужели рыбы под водой не мёрзнут? Эй, рыбы! Что вы там делаете? Караси и щуки! Отзовитесь!»

«Господин Карась! Госпожа Щука! Как же они там? Успели укрыться?» – волновалась утка, переваливаясь с боку на бок в тени старого дерева на обрывистом берегу.

Фью вспомнил то утро, когда началось Великое Поднятие Дна – так это называют местные птицы и рыбы. Об этом событии они слагают легенды и поют песни. После Великого Поднятия Дна у обитателей озера начинается новая жизнь, которая длится несколько поколений – до следующего такого дня. Раз в два или даже три десятилетия люди поднимают со дна всё, что там собирается за долгое время: от подгнивших брёвен и костей умерших животных до… целого велосипеда! После Великого Поднятия Дна вода вздыхает с облегчением, рыбы радостно машут плавниками, а утки вглядываются в озеро: «Как хорошо всё видно! Как светло и прозрачно!»

Фью запомнил здоровенного металлического зверя с длинными щупальцами, который в то утро появился на берегу. Зверь зарычал, запыхтел, поднял щупальца и со скрипом опустил их на илистое дно. Утки, конечно, разлетелись, а вот рыбы… «Господин Карась! Госпожа Щука! Мек-мек!» – кричала с берега утка, но её никто не слышал: слишком шумно было на озере.

Фью видел, как со дна достали что-то белое и круглое.

«Голова! Это чья-то голова! – встрепенулись утки, и с южного берега озера к северному, от дворца – к мосту полетел тревожный утиный крик: – Голова! Голова!»

Это была голова красивой старинной статуи. Несколько веков назад ею любовался хозяин крохотного замка и гости его парка; а утки – прапрапрабабушки и дедушки нынешних – летали над ней и считали её таким же родным существом, каким для Фью стало дерево на обрыве.

«Надо же, – подумал Фью, – выходит, наши утки плавали над головой статуи! А наши рыбы щекотали её плавниками! Каково это: сначала стоять на земле под лучами солнца среди таких же мраморных подруг, наблюдать за нарядными людьми, а потом вдруг раз – и на дне озера! Бр-р-р!»

Фью даже немного обрадовался, что оказался на воде. Он так соскучился по дому, что готов был потерпеть холод – лишь бы хоть на один взмах крыла снова почувствовать себя водоплавающим. Он слушал медленное предзимнее дыхание воды и думал о своём озере: «Как оно там без меня? Неужели я никогда больше его не увижу? А утка увидит. Весной она вернётся, и сядет на воду, и станет грести лапками: вверх-вниз, вверх-вниз. И прохладная вода, в которой отражается башня с красной крышей, обнимет утиные пёрышки. Заметит ли озеро, что у одной из уток не хватает пера? Красивого пера на груди! Скажет ли оно: «Утка, где же ты летала, что потеряла своё самое прекрасное перо? Самое яркое, самое любимое!»

Вдруг Фью почувствовал тепло. Неожиданное, похожее на тепло летних листьев. А потом услышал громкий голос:

– Ну зачем ты полезла в лужу? Зачем тебе это перо?

«Лужа? – подумал Фью, – выходит, я лежал в луже… и никакие рыбы здесь не живут… А вдруг и моё дорогое Чёрное озеро тоже лужа? Нет! Это невозможно! Я сам видел, как там плавали рыбы! Я даже слышал, как утка разговаривала с ними!»

– А я знаю! Знаю, для чего оно мне! – Девочка в зелёном пальто подняла пёстрое, уставшее от долгого путешествия перо и бережно сжала его в ладонях.

– Я повешу его над кроватью, чтобы летать во сне! – сказала она.

– Да оно же мокрое! – снова раздался громкий голос.

– Я согрею его! – ответила девочка.

– И грязное!

– Я помою его!

В сомкнутых ладонях девочки было темно, но Фью не боялся: он попал в тёплую, нежную темноту, сквозь которую пробивался осенний дневной свет. И так ему стало спокойно – первый раз за долгое время, так стало радостно, как будто к нему вернулась мечта о далёкой южной реке, а может, даже сама эта река подхватила его и понесла к морю.

Он почувствовал, как бьётся сердце девочки – медленнее, чем утиное, но в этом стуке он расслышал мелодию, какая никогда не звучала в груди его родной утки.

«Та-дам, та-дам, та-да-а-ам, – пропел Фью. – Я высохну, стану чистым и научу тебя летать! Потому что перо должно летать, а иначе оно и не перо вовсе. Я расскажу тебе о красивом Чёрном озере и замке, который в нём отражается; о чутком утином сне, о древнем дереве – оно хоть и не птица, но всё равно мне как родственник; я расскажу о доверчивой снежинке, о ветре, о крыше, на которой живет голодное животное; о грустной сосне, о мальчике, ждущем Новый год; о поющих качелях и одиноком псе… И пока я буду рассказывать и учить тебя летать, на землю опустится зима».