Энцы обитают в низовьях Енисея по соседству с ненцами и нганасанами.

В прежние времена они подразделялись на несколько групп, каждая из которых называла себя по-своему, и лишь в XX веке известный этнограф Г. Н. Прокофьев ввел в обиход термин «энцы», образовав его от одного из старинных самоназваний народа «онэй эннэче», то есть «настоящие люди».

Энцы. 1913 г. Fridtjof Nansen / National Library of Norway

Энцы издревле кочевали в лесах и в тундре, занимались охотой, рыболовством и оленеводством. Сейчас их численность – чуть больше 200 человек.

Энцы, как и другие народы, представляли себе вселенную в виде Верхнего, Среднего и Нижнего миров. В Верхнем мире обитает верховный бог Нга и подвластные ему небесные божества и духи. «Нга» переводится как «бог» и может использоваться в качестве имени нарицательного по отношению к самым разным категориям божеств и духов. В Среднем мире, кроме людей и животных, живут хозяйка земли Дя-менюо и многочисленные духи – хозяева природных явлений и объектов. Их называют «биомо» – «хозяин», или «э» – «мать». Нижний мир представлялся энцам в виде семи слоев льда, среди которых обитают темное божество Тодотэ и подвластные ему злые духи амукэ.

Мифы, предания и сказки энцы обычно рассказывали зимой, особенно в период полярной ночи. Б. О. Долгих, много времени проживший среди энцев, писал: «Иногда вечером собираются старики. Об этом извещают заранее, сообщая, что, как настанет вечер, пусть старики и старухи соберутся в такой-то чум. Когда соберутся, хозяин чума или тот, кто старше всех, скажет: “Ну, старики, кто расскажет нам что-нибудь?” И тогда начинаются рассказы»[60].

В начале времен

Сказания о сотворении мира в энецкой мифологии кратки и отрывочны и в основном схожи с подобными сказаниями других самодийских народов. Энцам известен миф о сотворении мира водоплавающей птицей – гагарой, поднявшей по приказанию верховного божества Нга со дна Мирового океана комочек земли, из которого образовалась земная твердь.

Более подробны и разнообразны мифы о появлении человеческого рода. В одном из них прародителями людей выступают старик и старуха, а впоследствии они оказываются божествами земли – Дя-биомо и Дя-мэнюо.

В изначальные времена жили на берегу реки старик со старухой и полтора десятка их детей. Чум у них вместо нюков был засыпан землей, а кормились они рыбой, которую ловили в реке. Прясть нити тогда еще не умели, и рыболовные сети плели из древесных корней.

Пока дети были маленькими, они сидели в чуме, даже не выглядывая наружу, и не было у них ни одежды, ни обуви. Но однажды старик сказал жене: «Дети наши уже большими выросли. Сшей для них одежду, пора им начинать по земле ходить».

Штаны меховые детские – натазники. Конец XIX – начало XX в.

ГАУК НСО «НГКМ»

Принялась старуха за шитье. Сшила малицы – всем разные: одним подлиннее, другим покороче. Бакари тоже разные: одни мешком[61], другие по ноге.

Оделись дети, обулись, вышли из чума. Отец им и говорит: «Ступайте до высокой горы все вместе, а там разойдитесь в разные стороны. Вы станете предками разных народов, каждый из них будет жить на своей земле, но вы им скажите: “У всех людей, на всей земле один отец и одна мать”. А мы со старухой в своем земляном чуме останемся, в землю уйдем, там жить будем».

Заканчивая свой мифологический рассказ, сказитель пояснил: «Все люди от этих пятнадцати людей произошли… Отец пятнадцати детей – Дя-биомо (Земли хозяин); его жена – Дя-мэнюо (Земли старуха)»[62]. Примечательно, что здесь они выступают как супружеская пара, хотя, по сути, принадлежат к разным категориям мифологических персонажей: Дя-биомо – дух-хозяин, а Дя-мэнюо – божество.

В одной из мифологических сказок человеческий род происходит также от неких старика и старухи, чей сын берет в жены дочь сказочной птицы-ниохи.

Жили на берегу реки старик со старухой, и был у них единственный сын. Сами они были худенькие, маленькие, и ребенок такой же.

Однажды мальчик сказал отцу: «Сделай мне лук и стрелы, я стану учиться стрелять». Сделал ему отец лук и стрелы. Вышел мальчик на улицу, воткнул в землю палку, отошел на несколько шагов и стал в нее стрелять. Сначала летели стрелы мимо, но наконец одна попала точно в цель. Воткнул мальчик в землю другую палку, подальше, потом третью, еще дальше, и так незаметно оказался в незнакомых местах. Понял мальчик, что заблудился, испугался, заплакал. Видит – озеро, а над озером на высокой скале сидит огромная птица-ниохи.

Спрашивает птица-ниохи: «Как ты сюда попал?» Отвечает мальчик: «Я заблудился!» А птица вдруг обрадовалась: «Хорошо, что ты пришел. Ты поможешь мне в моей беде». – «Чем же» – удивился мальчик. А птица говорит: «Не улететь мне к себе на небо, сломано у меня крыло. Попроси своего отца, чтобы он выковал мне новое, из железа. А я тебя за это награжу». Отвечает мальчик: «Я бы попросил, но не знаю, как вернуться домой».

Тогда птица-ниохи указала ему, в какую сторону идти, и так мальчик вскоре вышел к своему чуму. Рассказал он отцу и матери, что с ним случилось, и стал просить отца для птицы-ниохи новое крыло выковать. «Нет, – сказал тот, – я не умею!» «Как не умеешь? – рассердилась на него жена. – Совсем старым, что ли, стал, ум потерял? Ты же любое железо куешь!» «Ладно, – ответил старик. – Так уж и быть. Ложитесь спать, а я сделаю то, о чем ты просишь».

Пошел отец в заросли тальника, отыскал в яме железо и принялся за работу. Утром проснулись старуха с мальчиком – а крыло готово. Говорит старик сыну: «Вот, можешь отнести его птице-ниохи».

Взял мальчик железное крыло, пошел к озеру, где на скале по-прежнему птица-ниохи сидела. Приладил он ей крыло, и взвилась она в небеса. Улетая, птица-ниохи крикнула: «Жди, никуда отсюда не уходи – и через семь дней получишь свою награду!»

Сел мальчик, стал ждать. Прошло шесть дней, на седьмой превратился он во взрослого парня – в сказках дети быстро растут. Смотрит – на скале, где сидела птица-ниохи, сидит теперь женщина в красивой одежде. Да только один глаз у нее железный, и одна рука железная, и одна нога. Манит женщина парня. Подошел тот, а ее уже нет: там, где она только что сидела, растет тонкое деревце. Говорит парень: «Птица-ниохи обещала мне награду. Если ты моя награда, то не морочь меня!» Смотрит – а вместо дерева стоит большой черный камень. Рассердился парень, закричал: «Опять ты меня морочишь! Перестань!» И камень тут же превратился в обычную девушку, и не было у нее ничего железного.

Говорит девушка: «Я дочь птицы-ниохи. Ты помог моему отцу, и он прислал меня тебе в жены. А в приданое за мной дал много оленей». И правда, потянулся с неба длинный аргиш: десять нарт грузовых, одна женская и одна мужская. На грузовых нартах сложены шесты для чумов и нюки, следом идут олени, быки и важенки с оленятами.

Истоки реки Гольчихи. Туруханский край. 1916 г.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Села дочь птицы-ниохи на женские нарты, парень – на мужскую, и поехали они домой. Вот уже должен показаться родительский чум. Только смотрит парень – вместо одного чума стоят рядком целых три. Помотал он головой – слились три чума в один, огромный, черный, будто каменный, никогда парень такого не видывал. Как это могло случиться? А каменный чум уже исчез, вместо него загорелся большой костер. Пахнуло парню в лицо жаром, зажмурился он, а когда открыл глаза, то увидел, что родительский чум стоит на своем месте, такой, каким всегда был. Зашел парень в чум, окликнул родителей, но никто ему не ответил – и старик, и старуха уже умерли.

Говорит парню дочь птицы-ниохи: «Мы здесь не останемся, откочуем отсюда подальше».

Перегнали они на новое место оленей, поставили там новый чум, стали жить. Родилось у них двадцать пять детей, и от этих детей пошли разные народы. Расселились они по всей земле, так до сих пор и живут.

Боги и духи

Верховное божество энецкого пантеона – Нга – обитает на седьмом уровне небес. Он бог-творец и хозяин всего сущего: людей, животных и растений. Нга распоряжается погодой и дарует охотникам удачу, ему подчинены все остальные боги.

Главное женское божество – хозяйка Среднего мира Дя-менюо («Старуха земли») – почитается как мать всего живого. Она хранит у себя души еще не родившихся людей и по мере надобности посылает их на землю на лучах утреннего солнца. Она ведет книгу судеб, отмеряя срок человеческой жизни, охраняет домашний очаг, лечит детские болезни, обучает девушек шитью. В некоторых мифологических рассказах ее называют женой Нга. Она живет на земле, но может подниматься на небо. Когда Дя-менюо гуляет по небу, люди видят разноцветную кайму на ее подоле – радугу.

Владыка Нижнего мира Тодоте – старший сын Нга. Он олицетворяет злое начало, человек для него – такая же добыча, как лесной зверь для людей. Ему подчинены невидимые духи амуки («схватывающие»), которые по его приказанию насылают на людей болезни. Однако Тодотэ не может причинять людям зло без разрешения Нга.

Младший сын Нга – Минлей, божество ветра. Он представлялся в образе огромной птицы с семью парами железных крыльев, от взмахов которых поднимался ветер. Минлей также является олицетворением грозы: когда он хлопает крыльями, гремит гром, когда сверкает глазами, рождаются молнии.

Посредником между людьми и богами был Диа – небесный лыжник, весельчак и обманщик – «энецкий Меркурий», как его иногда называют. Диа все видит, все знает и разносит вести по всему миру. В ряде мифов он выступает как культурный герой: учит людей охотиться, объясняет, мясо каких животных пригодно в пищу, и т. д.

Шайтанская нарточка и жертвованные им рыба и рога. Гольчиха. 1918 г.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Особое место в энецком пантеоне занимает Дюба-нга – покровитель энецкого народа, сын земли и неба, воспитанный в человеческом мире и до поры до времени не знающий о своем божественном происхождении. Имя его означает «Бог-сирота». Известен он также под другими именами: Нгуоку – «Травинка» и Сидынэ бадаси нга – «О нас заботящийся бог».

В давние времена мать всего живого Дя-менюо поселилась среди людей, в стойбище на берегу бурливого ручья, там, где впадает он в Енисей. Живет Дя-менюо в своем чуме, в хорошие годы ест досыта, в плохие голодает вместе со всеми. Много лет так прожила, состарилась, одряхлела, почти забыла, кто она такая.

Однажды пришла в стойбище страшная болезнь, и все люди умерли. Осталась старая Дя-менюо одна. Ходит по опустевшему стойбищу – чумы развалились, нюки сгнили. Плачет старуха: «Ой, беда, беда! Все умерли». Да и есть ей нечего, того гляди с голоду умрет.

Вот легла она спать и, засыпая, подумала: «Если за ночь не помру, завтра пойду по морошку. Хоть морошки поем».

Не померла. Утром взяла котелок и пошла в лес. А уже осень – ягодное время. Вышла старуха на болотистую равнину – лайду. Лайда большая, круглая, на той стороне лес чернеет. Самое место, где быть морошке, а почему-то нет ее. Ходила, ходила старуха – хоть бы ягодку нашла. Устала, от голода совсем ослабела.

Поднялась она на сухую сопку, присела отдохнуть. Думает: «Видно смерть моя пришла. До стойбища мне не дойти, а если и дойду, там все равно еды нет. Лучше здесь буду помирать». Легла на бок и закрыла глаза. Вдруг слышит – словно плачет кто. Встала старуха, пошла на голос. Видит – лежит в траве ребенок, маленький совсем, месяцев двух, ручками шевелит.

Взяла старуха его на руки, говорит: «Бедный ты, бедный! Кто же тебя здесь оставил? Отнесу-ка я тебя к себе в чум». И пошла – откуда только силы взялись. По дороге думает: «Счастливая я. Пошла по морошку, а нашла себе внука. Вырастет – станет на охоту ходить, рыбу ловить – меня, старуху, кормить».

Стали они жить вдвоем. Парнишка растет быстро, с каждым днем все выше становится, в плечах шире. Вот уже ходить начал, потом бегать. А есть не просит. И старуха хоть и не ест, а вроде сыта. Имя внуку она дала – Нгуоку, «Травинка», потому что нашелся он в траве.

Пришла зима. Нгуоку уже совсем взрослый стал. Говорит он старухе: «Бабушка, я на охоту пойду, куропаток тебе настреляю, а то ты давно ничего не ела». Сделал себе из тальника лук, заострил стрелы и в путь отправился. Подстрелил большую белую куропатку, довольный повернул к дому.

Шагает, на небо смотрит. Вдруг видит: идет по небу человек на лыжах. Остановился Нгуоку. А человек все ниже и ниже спускается, да так на снег и вышел. Стоит шагах в пяти от Нгуоку, лыжи у него длинные – до самых ног Нгуоку. Одет Небесный человек чисто, одежда туго подпоясана, ничего не болтается. Сам усмехается, вот-вот рассмеется.

Спрашивает Небесный человек Нгуоку: «Ты кто таков, каких отца-матери сын?» Нгуоку отвечает: «Бабушка нашла меня в траве и назвала Нгуоку, а родителей у меня нет». Тут Небесный человек радостно воскликнул: «Да я ж о тебе все знаю! Вот, посмотри наверх, видишь небо? Прошлой осенью спустился оттуда на землю Нга-ныо – бог неба. Повстречал он среди леса на круглой лайде Дя-каты – дочь земли. Ты их дитя. И скажу тебе – придет время, ты сам станешь богом!»

Тут Небесный человек перешагнул через Нгуоку и пошел по небу. Потом обернулся, издалека крикнул: «Бабушке передай, что встретил Диа и он рассказал тебе, кто твои отец и мать». Двинул лыжами раз, другой – и скрылся из глаз.

Пришел Нгуоку домой, отдал бабушке куропатку. Обрадовалась старуха, развела огонь, сварила ее, сели они ужинать. Нгуоку говорит: «Бабушка, я нынче повстречал Диа, он сказал мне, что мой отец – сын неба, мать – дочь земли, а сам я стану богом. Это правда?» Отвечает старуха: «Когда-то я хорошо знала Диа – он десять слов скажет, девять солжет. Но тебе правду сказал».

На другой день Нгуоку опять на охоту пошел. За ночь выпал свежий снег. Идет Нгуоку по пушистому снегу, а кажется ему, будто он по воздуху летит. Обернулся, чтобы на свои следы посмотреть, видит – нет на снегу следов. Думает Нгуоку: «Не пойму – то ли я по земле иду, то ли повыше».

Вот дошел он до круглой лайды. Посреди нее туман сгустился, а в том тумане двое: женщина и мужчина. Облачена женщина во все зеленое, словно летняя трава, а одежда мужчины будто из небесных туч сшита, звездами вышита. Разговаривают они о чем-то, смеются, Нгуоку не замечают.

Подошел парень поближе, поздоровался. Те двое испугались, друг от друга отпрянули. Женщина под землю провалилась, мужчина в небо взвился. Подивился Нгуоку. Стал искать, нет ли в земле какой дыры, – не нашел. Посмотрел на небо – увидел одни облака.

Тут пролетела мимо большая куропатка. Сбил ее Нгуоку метким выстрелом. Птица такая крупная, что в руках нести тяжело. Обернул Нгуоку ее крылья себе вокруг пояса, связал за спиной и пошел домой.

Вот уже стойбище близко. Вдруг появился в небе Диа. Как и в прошлый раз спустился на землю, остановился на пути у Нгуоку. Говорит Диа: «Ты видел на лайде своих отца и мать. Да только они тебя не узнали». Хотел Нгуоку спросить, как же ему родителям открыться, но Диа перешагнул через него и скрылся в небе. Нгуоку подумал: «Что это он все через меня перешагивает? Как будто не может кругом обойти!»

Рассказал он бабушке, что видел на лайде. Бабушка говорит: «Не ходи больше туда. Узнает тебя мать, Дя-каты, – утащит под землю, узнает отец, Нга-ныо, – унесет на небо. А ты, пока не пришло твое время, на земле должен жить, по земле, как все люди, ходить». Спрашивает Нгуоку: «А почему Диа через меня перешагивает? За человека, что ли, не считает?» Бабушка засмеялась: «Это он о тебе заботится. Ты ведь легче обычных людей, вот он и боится тебя ненароком за собой утянуть, на всякий случай лыжами к земле придавливает. Диа – он умный».

Много времени прошло. Нгуоку каждый день в лес ходил, но круглой лайды сторонился. И Диа больше не видел.

Наступило лето. Однажды Нгуоку отправился на охоту в дальний лес. Жили в том лесу злые амукэ, но парень про то не знал – идет себе, по сторонам смотрит. Вдруг с дерева прыгнула ему на плечи косматая амукэ, впилась когтями, зарычала: «Повезло мне с добычей! Разорву тебя на куски и съем!» Вскрикнул Нгуоку, оторвал ее от себя, отшвырнул подальше, а сам скорее отцепил от пояса огниво, высек огонь и поджег сухую лесину. Снова бросилась на него амукэ, но он поймал чудище на лету и кинул в пламя. Как сухая трава, вспыхнула косматая шерсть амукэ, полетели во все стороны искры. Зарычала амукэ: «Все равно тебе от меня не избавиться! Эти искры разлетятся по всей земле и станут комарами. Будут они без жалости кусать и людей, и животных!» Так оно потом и случилось.

Сел Нгуоку на землю, отдышался. И вдруг видит: спускается к нему с неба Диа. Не на лыжах, как прежде, а на санках, запряженных двумя белыми оленями. Говорит Диа: «Здравствуй, сын неба и земли! Вижу, ты уже сильным стал, победил злую амукэ. А велика ли твоя мудрость? Скажи-ка, сколько звезд на небе?» Подумал Нгуоку и ответил: «Семь тысяч да еще дважды по семь». «Верно, – подтвердил Диа. – Мне Иро-каса, хозяин луны, то же самое говорил». Тогда Нгуоку и спрашивает: «А сказал тебе Иро-каса, какова высота от земли до неба?» «Нет, – отвечает Диа. – Этого он и сам не знает». «А я знаю, – говорит Нгуоку. – Если семь орлов взлетят один над другим, так, чтобы едва-едва друг друга видеть, то и будет высота от земли до неба». «Ишь ты, – удивился Диа. – Скажу об этом Иро-каса, пусть знает. Что ж, мудрости у тебя не меньше, чем силы. Значит, пришло твое время. Я высоко в небо уйду, люди меня больше не увидят. А ты останешься вместо меня. Возьми мою оленью упряжку – на ней и по земле, и по небу ездить можно». «А как же ты без нее?» – спросил Нгуоку. «А я на лыжах». Достал он из санок пару лыж, надел на ноги. «Прощай, – говорит, – сын неба и земли». И покатил. Только след в небе остался – до сих пор виден. Энцы называют его Лыжня Диа, русские – Млечный Путь.

А Нгуоку на подаренной упряжке поехал домой.

Бабушка его ждала. «Садись, – говорит, – внучек, поешь. В последний раз мы с тобой вместе ужинаем. Потом ты уйдешь на небо, а я – под землю». Опечалился Нгуоку, говорит: «Зачем тебе под землю, живи здесь». А бабушка отвечает: «Тебе теперь открыты многие тайны мира, так знай и еще одну: я Дя-менюо, мать всего живого, поселилась в этом стойбище, чтобы дождаться твоего рождения и воспитать тебя. А больше мне нечего делать в мире людей». Поцеловала она внука и сказала: «Прощай. Твои олени ждут, чтобы отвезти тебя туда, куда ты прикажешь».

Вышел Нгуоку из чума. На пороге обернулся, а бабушки уже нет – пустой чум. Закрыл Нгуоку дверь, подпер снаружи колышком и сказал: «Прощай, бабушка. Спасибо тебе». Сел на санки, велел оленям везти его в лес, на круглую лайду.

Понеслись олени что есть духу. Вот и лайда. А посреди нее, как и в прошлый раз, Нга-ныо с Дя-каты о чем-то разговаривают.

Соскочил Нгуоку с санок, намотал на руку олений повод, неслышно подкрался к ним, ухватил правой рукой отца за полу, левой – мать за рукав. Хотела Дя-каты его вниз утащить, да он крепко ногами в землю упирается. Хотел Нга-ныо его на небо унести, да он что есть силы за олений повод держится.

Тут Дя-каты его узнала, обрадовалась: «Да это же наш сын!» «Хоу-ха! – закричал Нга-ныо. – Сильный парень наш сын! Что же нам с ним делать?» Потом говорит: «Пусть живет и на земле, и на небе. Хочет – по земле ходит, хочет – по небу. Олени-то у него те, что раньше были у Диа. Он будет о людях думать, а те – ему поклоняться. А имя ему дадут – Сиды-нэ бадаси нга (“О нас заботящийся бог”)».

Обняли родители Нгуоку и ушли: Дя-каты – под землю, Нга-ныо – на небо.

Остался Нгуоку на сопке один. Сидит, думает. Олени рядом стоят. Говорит им Нгуоку: «Я не буду высоко на небо подниматься, буду низко ездить. Пусть люди знают: Сиды-нэ бадаси нга не дальний бог, а близкий».

Сел на санки и поехал.

Здесь хорошо просматривается один из важных принципов мифологического мировоззрения: земное есть отражение небесного, малое – отражение великого. Так, бедная старуха, живущая на берегу Енисея, в то же время является божеством космического масштаба, ее найденыш-сирота оказывается сыном земли и неба, а вымершее стойбище олицетворяет вселенную после катастрофы. Примечательно, что такую глобальную катастрофу, после которой мир возникает заново, энцы, в отличие от большинства народов, представляют не в виде Великого потопа, а в виде мора. Объяснить это можно исторической памятью народа: действительно, в 1630–1631 годах энцы пережили страшную эпидемию оспы, после чего их численность значительно сократилась и они перешли в разряд малых народностей Сибири.

Однако есть в этом мифе и некоторые неясности. Б. О. Долгих писал: «Если считать, что мать Дюба-нга (Бадаси) Дя-каты является дочерью земли, то выходит, что старуха Дя-менюо является бабушкой Дюба-нга. Но об этом и о том, что Дя-каты является дочерью Дя-менюо, нигде прямо не сказано, об этом можно только догадываться»[63].

Как и многие другие народы, энцы почитали духов – хозяев различных природных явлений: Дя-биомо – хозяина земли, Бидо-биомо – хозяина воды, Мугго-биомо – хозяина леса и т. д. Женской параллелью к духам-хозяевам были матери – э, причем, по мнению исследователей, они относятся к более древним пластам мифологии, нежели мужские персонажи.

В энецкой мифологии известны также духи, олицетворяющие стороны света: Уму дя кора – хозяин севера и Дядепедо дя кора – хозяин юга. Мифологическая сказка повествует, как один из сыновей хозяина юга – Молния – взял в жены прекрасную дочь хозяина севера, но вскоре умер. Овдовевшая красавица вернулась к отцу. Через некоторое время к ней посватался младший брат Молнии, но на сей раз хозяин севера ему отказал. Однако отвергнутый жених не успокоился и с тех пор то и дело засылает к хозяину севера сватов, надеясь получить согласие. Братья невесты их прогоняют, кидая в них дождевые тучи, те сталкиваются с молниями, и тогда на земле случаются грозы.

Особый разряд духов в энецкой мифологии составляли каха – их иногда называют младшими сыновьями Нга. Считалось, что они обитают на небе, но на земле существуют их воплощения, которые могут иметь облик камня, дерева или деревянного идола, вырезанного человеческими руками. Каха выступают в качестве духов – хранителей отдельных местностей, а также защитников и заступников людей, за которых ходатайствуют перед Нга и Дя-менюо. Свой каха есть у каждого энецкого рода, и в семейных преданиях часто рассказывается, как тот или иной род его обрел. Одно из наиболее интересных – предание о каха рода Солда[64].

На берегу Енисея, там, где впадает он в море, жили некогда люди из рода Солда. Стойбище у них было большое – чумов двадцать, а то и тридцать. Но пришла откуда-то жестокая болезнь – и все умерли. Остался в живых только один парнишка. Страшно ему было в опустевшем стойбище среди мертвецов, и вот выбрался он из чума и пошел вверх по Енисею, сам не зная куда. Долго шел, устал, оголодал. Видит – вдается в реку высокий песчаный мыс. Нет на нем ни травы, ни кустов, один белый песок. Поднялся Солда на мыс, смотрит – внизу у воды какие-то люди ходят, неводом рыбу ловят. Думает парень: «Пойду к ним. Может, они меня рыбой накормят».

Спустился с мыса, подошел к людям, поздоровался. Вроде бы люди как люди, да только носы у них как чаячьи клювы и одежда будто шкура – без швов, без завязок.

Старший из них спрашивает парня: «Ты кто таков и откуда?» Отвечает тот: «Отца моего звали Солда, и я тоже Солда. Стойбище наше у самого моря. Было нас много, да все умерли, я один остался. А вы какого рода будете?» Говорит человек: «Разве не видишь? Мы из рода чаек». Стал парень помогать людям-чайкам невод вытаскивать. Улов в тот день оказался хороший. Собрали они рыбу, пошли к своим чумам. И парня с собой позвали.

В чуме народу много, все кричат, галдят так, что шесты чума трясутся. Над очагом кипят три больших котла, варятся в них рыба, нерпичье и белужье мясо. Говорит парню человек-чайка: «Садись, поешь с нами!» Сел парень, огляделся. Видит: по одну сторону очага сидят люди-чайки, а по другую – тоже люди, но на чаек непохожи – черные, как вороны. Вот сварилась еда. Старший человек-чайка говорит своей жене: «Позови-ка наших соседей-лебедей». Вышла та из чума, вскоре вернулась, а следом за ней пришли люди-лебеди. Одеты они во все белое, только глаза и носы у них черные. Сели люди-лебеди между людьми-воронами и людьми-чайками, и все принялись за еду.

Потом старший человек-чайка сказал: «Сегодня к нам человек Солда пришел издалека. Теперь он станет на нашей земле жить, по нашей земле ходить. А мы разойдемся в разные стороны, будем жить каждый своим родом. Вы, лебеди, улетите в теплые края, вы, вороны, – в тундру, мы, чайки, поселимся возле моря. А ты, человек Солда, оставайся здесь, храни эту землю». Испугался Солда: «Как же я тут один? Нельзя человеку одному!» А человек-чайка отвечает: «Не бойся! Будет у тебя друг».

Тут все поднялись, вышли из чума наружу. Смотрит Солда – из остальных чумов тоже выходят разные люди: и люди-чайки, и люди-вороны, и люди-лебеди. Встали вдоль стойбища длинной вереницей, повернулись лицом на восток.

Замахали люди-лебеди руками, будто крыльями, превратились в лебедей, закричали: «Ку-кук, ку-кук!» – и поднялись под облака. Замахали руками люди-вороны, превратились в воронов, закричали: «Курун, курун!» – и улетели в тундру. Замахали руками люди-чайки, превратились в чаек, закричали: «Кала, кала!» – и полетели к морю. Старший человек-чайка, улетая, крикнул Солде: «Прощай! Жди друга!» И птицы скрылись из глаз.

Вернулся Солда в чум, сел на то место, где сидел старший человек-чайка. И стало ему так одиноко и тоскливо, что он заплакал. Плакал, плакал, пока не уснул, а когда проснулся и выглянул наружу, то увидел, что все другие чумы людей-птиц исчезли, не осталось даже ям от шестов. Стоит его чум посреди пустого места, поросшего травой.

Вдруг слышит – чаячий крик. Опустилась рядом с ним на землю чайка. Но не превратилась в человека, осталась птицей. Вот она и говорит: «Меня послал отец, чтобы объяснить тебе, что ты должен делать. Видишь сопку, острую, как хорей? Поднимись на нее и трижды свистни погромче».

Послушался Солда. И только он свистнул в третий раз, со всех сторон – из тундры, с горных хребтов, из зеленых низин – устремились к нему олени, все белой масти, нет среди них ни черных, ни пестрых. Куда ни посмотришь – везде олени, колышется земля, будто бахрома на одежде. Говорит чайка: «Они прибежали сюда по твоему зову, а послал их на землю с неба великий Нга. Отныне ты будешь каждый день звать с небес и встречать здесь все новых и новых оленей, станут они разбегаться по всей земле, чтобы люди их промышляли, ели их мясо, шили одежду из их шкур. А теперь прощай!»

Взмолился Солда: «Не бросай меня одного! Ведь твой отец сказал, что у меня будет товарищ!» Говорит чайка: «Я не могу здесь остаться, но, ладно уж, давай поедим вместе в последний раз». Развел Солда огонь, налил в котел воды, сварил мяса. Принялись они за еду. Солда как человек ест, чайка по-птичьи клюет. Потом она вдруг сказала: «Выйди-ка ненадолго из чума, я позже тебя позову». Вышел Солда, сел у входа. И вот чайка крикнула: «Можешь возвращаться». Зашел Солда в чум. Чайка сидит, где сидела, а на постели лежит развернутый куколь, который прежде был свернут. Удивился Солда, но ничего не сказал. А чайка говорит: «Ну, мне пора. Не забывай про оленей». И улетела.

Вечером стал Солда укладываться спать. Разделся, залез в куколь. Чувствует – внутри что-то есть. Пошарил руками, нашарил яйцо. «Не иначе, – думает, – это чайка снесла». Так и заснул. За ночь из яйца вылупилась красивая девушка, и Солда проснулся утром с ней в обнимку. Понял, какого товарища пообещал ему человек-чайка.

Стали они вместе жить. Солда каждый день на сопку ходит, небесных оленей созывает, охотится в тундре, рыбу ловит. А жена еду варит, в чуме прибирается, одежду шьет.

Прошло время, и родила она сына. Обрадовался Солда: «Теперь даже если я помру, останется он вместо меня!» Мать туго спеленала младенца, уложила в колыбель, обвязала ремнями, закрепила ремни железными кольцами. Да только младенец оказался беспокойным, плачет день и ночь. Говорит жена Солде: «Может быть, у него что-то болит?» Отвечает Солда: «Откуда же мне знать? Я не шаман и не лекарь». И вдруг младенец завозился в колыбели так, что она затрещала, лопнули ремни, отскочили железные кольца, размотались пеленки. Выпростал младенец руки и тут же перестал плакать. Говорит Солда: «Он плакал оттого, что ты слишком туго его спеленала. Однако какая у него большая сила, вырастет – богатырем будет». А младенец вдруг сел в колыбели и сказал: «Матушка, сшей мне парку и бакари». Удивились родители: только что родился, а уже говорит. Мать ответила: «Зачем тебе одежда? Ведь ты еще ходить не умеешь!» Но Солда возразил: «У нас один сын, не надо ему перечить».

Могила в лесотундре. Дудинская экспедиция Восточно-Сибирского Госземтреста. 1931 г.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

Села жена за шитье, а Солда вышел из чума, поднялся на сопку. Как раз подошло время встречать небесных оленей. Свистнул он, как обычно, спустились с неба олени, пронеслись живой лавиной, разбежались по всей земле.

А Солда присел отдохнуть. Смотрит вниз на свой чум. Вдруг видит: выходит из чума парнишка, в новой парке, в новых бакарях. Думает Солда: «Кто же это такой, откуда он взялся?» А парнишка подошел к нему и говорит: «Батюшка, я твой сын». «Как же так? – спрашивает Солда. – Тебе ведь нет еще трех дней от роду, а ты уже такой большой. Может быть, ты не человек, а бог?» Отвечает парнишка: «Бог или не бог – не знаю, но раз ты, мой отец, Солда, то я тоже Солда и должен тебя слушаться. Скажи, куда мне теперь идти?»

Снял старый Солда рукавицы, посадил сына к себе на колени, обнял его и сказал: «Если не хочешь остаться с нами, иди туда, откуда восходит солнце. Сейчас нас на земле только двое Солда, но, может быть, где-нибудь живут наши родичи, и ты их найдешь. Не пойти мне с тобой, потому что до самой своей смерти должен я оставаться здесь и встречать небесных оленей». Поцеловал он сына в обе щеки, поставил на снег, и пошел тот на восход солнца.

И сказка наша за ним пойдет. А про старого Солду ничего уже больше не будет.

Вот идет молодой Солда, сам не знает куда. Днем идет, ночью спит, утром просыпается и опять идет. Наконец увидел на горке стойбище. Возле чумов сидят люди: один старик, остальные помоложе – и о чем-то толкуют. Подошел Солда, поздоровался, сел рядом. А люди его как будто не видят, продолжают свою беседу. Старик говорит: «Надо ехать в лес, нарубить ельника. Завтра будет благоприятный день, чтобы сделать из него санки для каха». Мужчина помоложе спрашивает: «А ты, дедушка, откуда это знаешь?» Тот отвечает: «Старые люди много чего знают. Может, мне это приснилось».

Встал старик, велел двум своим сыновьям запрячь оленя, и они уехали в лес. Остальные люди разошлись по своим чумам, а Солда остался сидеть, где сидел.

Вечером сыновья старика вернулись, привезли еловые лесины, свалили возле Солды, чуть его не задавили, и ушли в чум спать. Думает Солда: «Почему они меня не замечают? Не человек я, что ли» Оглядел себя – а он и вправду уже не человек, а огромная ель с тремя вершинами.

Утром вышли люди из своих чумов, увидели ель и обрадовались. Старик сказал: «Я же говорил, что сегодня надо сделать санки для бога. Вот он к нам и пришел».

Взялись люди дружно за топоры, вытесали доски, сколотили санки, сделали покрышку. До вечера трудились. Потом закололи семерых оленей, окропили санки кровью, подошли к ели, и старик сказал: «Мы увидели тебя сегодня, но, может, ты пришел к нам уже давно. Мы сейчас уйдем спать, а ты, если хочешь быть нашим богом, заберись в санки и закройся этой дощечкой».

Утром старик проснулся еще до света. Вышел из чума, смотрит – ели нет, а санки закрыты покрышкой. Разбудил он все стойбище и провозгласил: «Радуйтесь, Солда! Теперь у нас есть свой бог!»

Б. О. Долгих замечает: «В родового шайтана как бы перевоплотился чудесно родившийся сын члена погибшей части рода»[65]. Люди-чайки, люди-вороны и люди-лебеди, вероятно, представляют собой тотемных предков отдельных родов.

Небесные светила

Как и все народы мира, энцы почитали солнце и луну. Древнейшие представления о светилах олицетворяют Касе-э – Мать солнца и Ирио-э – Мать луны. В более поздние времена солнце представало в женском обличье, а луна (месяц) – в мужском. Согласно народному поверью солнце солнечными лучами помогает Дя-менюо посылать на землю жизненную силу. Зимой оно прячется от мороза, и тогда наступает полярная ночь, солнечные затмения воспринимались как его временная смерть. Считалось, что в это время на земле умирает особенно много людей.

Ирио-каса («Старик-месяц») – хозяин звезд, которые почитаются его народом. В пятнах на луне энцы видят силуэт шамана Пянтуку, унесенного на небо в наказание за дерзость.

У истока речки Агапы, возле сопки Пурги, стояли в давние времена два стойбища. В каждом был свой шаман. Одного шамана звали Пянтуку, другого – Быкубо.

Вот наступил февраль, кончилась полярная ночь. Солнце стало днем показываться на небе. Пришло время праздника чистого чума[66]. Шаман Быкубо говорит своим людям: «Пошлите кого-нибудь в соседнее стойбище, чтобы сюда позвать Пянтуку. Пусть он придет – мы поставим два чистых чума, вместе шаманить будем. Двоих-то небесные духи лучше услышат».

Т. В. Муравьева. Шаман Пянтуку.

Фото из архива автора

Согласился Пянтуку шаманить вместе с Быкубо. Быстро собрался, взял жену, детей и отправился в соседнее стойбище.

Поставили шаманы два чистых чума, один против другого, в каждом насыпали в передний угол свежего снега. Положили по циновке из тальника, постелили по оленьей шкуре. Все готово, можно шаманить.

Но тут Быкубо говорит Пянтуку: «Подожди немного. Пока мы не сели в передний угол, не взяли в руки свои бубны, давай испытаем свою шаманскую силу – заставим солнце и луну покинуть небо и спуститься к нашим чумам».

Пянтуку говорит: «Нехорошее дело ты задумал. Не послушаются небесные светила, а только разгневаются за нашу дерзость».

Но Быкубо его уговорил. Решили, что Быкубо станет звать на землю солнце, а Пянтуку – луну. Вышли оба шамана наружу. Ночь уже. Солнца нет, стоит в небе месяц, блестит, словно лед. Ушел Пянтуку в свой чистый чум, сел в передний угол, ударил в бубен, начал шаманить. Слышит – во втором чуме Быкубо то же делает.

Вот чувствует Пянтуку, холодно стало в чуме. Велел детям подбросить дров в огонь. Ярко разгорелось пламя, а все равно не теплеет. Дети дрожмя дрожат, побелели все. Говорит Пянтуку: «Неужто и правда луна спустилась с неба? Пойду посмотрю». Надел он свою шаманскую шапку, завязал у шаманской парки все завязки и вышел из чума.

Видит – стоит луна над самым его чумом. Веет от нее лютой стужей.

Люди в своих чумах тоже замерзли. Повыбежали на улицу, женщины детей к себе прижимают. Просят все Пянтуку: «Отправь луну обратно на небо, а то дети насмерть померзнут!»

Пошел Пянтуку вокруг чума. В бубен бьет, луне кланяется. Потом и говорит: «Сделай милость, уйди обратно на небо. Если гневаешься на меня, так меня и накажи, а детей не морозь».

Луна уже совсем близко от Пянтуку – на две длины аркана. Огромная – все небо закрыла. Вдруг чувствует Пянтуку: тянет его луна к себе. Притянула она его и ушла вместе с ним на небо. Сразу мороз отпустил. Смотрят люди – луна стоит высоко, как и прежде, а на ней виден шаман с бубном.

Быкубо тем временем в своем чуме шаманит – солнце зовет.

Вот наступило утро, показалось солнце на небе. Невысоко, правда, поднялось – февраль ведь. Быкубо велел своим детям выглянуть из чума, посмотреть, не приближается ли оно к земле. Посмотрели дети. «Нет, – говорят, – где было солнце, там и есть».

Тут пришли в чум старики, самые старые в стойбище. Говорят Быкубо: «Не надо больше шаманить. Не родился еще человек, который мог бы заставить солнце спуститься на землю. Да оно и лучше. Вон, другой шаман позвал с неба луну, так едва нас всех лютой стужей не погубил и сам пропал. А если бы солнце сошло на землю, все бы в миг сгорели».

Быкубо отвечает: «Ладно. Знать, не так уж велика моя сила». Положил бубен, снял шаманскую парку и сел на свое обычное место рядом с женой. Посидел, посидел, потом упал – и умер.

Жена Быкубо заголосила: «Как же так, мой муж без болезни умер?» А старики отвечают: «Это солнце его наказало за то, что он свою шаманскую силу выше его силы хотел поставить».

Похоронили Быкубо.

Потом старики, чтобы задобрить небесные светила, велели поймать двух оленей: одного пестрого, другого белого. У пестрого выстригли шерсть на левом боку в виде знака солнца, у белого – в виде знака луны. И никогда тех оленей не запрягали.

А на луне до сих пор виден шаман с бубном. Это Пянтуку.

Люди и олени

В жизни энцев, как и других северных народов, огромное место занимали олени. В 1969 году И. П. Сорокина записала такие слова пожилого энца: «Олени у нас есть, энец без оленя ведь не может: есть олени – человек будет жить, оленей не будет – человек будет пешком ходить. Пешком ходя, много ли сделаешь?»[67]

Изначально энцы только охотились на диких оленей, разводить домашних стали позднее. Одна из мифологических сказок повествует об охотнике, который пожалел дикого оленя и решил его не убивать. В благодарность тот стал помогать ему в домашней работе, охотник же сделал из дерева оленю рога, «каких ни у кого нет», крепкие и ветвистые. «Говорят, – заканчивает сказитель, – с этих давних дней олени носят рога и с энцами вместе живут»[68].

Духом – хозяйкой диких оленей почиталась Кэдэ-э. В случае затяжной неудачи в охоте ей приносили в жертву домашнего оленя.

Истоки реки Гольчихи. Туруханский край. 1916 г.

КГАУК «Красноярский краевой краеведческий музей»

В ряде преданий энцы получают оленей с неба: согласно одному из мифологических рассказов – от самого солнца, согласно другому – от хозяина неба Нга, а в мифологической сказке в качестве дарителя выступает особый бог оленей – Тысла-нга.

Жил некогда человек, было у него много собак, а оленей не было вовсе. Однажды из неведомых, дальних краев появился другой человек, пригнал много оленей и поселился рядом. Как-то раз пришел оленный человек к владельцу собак и говорит: «Беда у меня, сосед! Никак не могу без собак оленей собрать. Уступи мне пару собак, а я за это дам тебе двух оленят – быка и важенку». «Ладно, – согласился тот, – бери». Так и поступили. Спрашивает владелец собак: «Скажи, из каких краев ты пришел и как твое имя?» А оленный человек и отвечает: «Я не могу себя назвать, ты должен сам догадаться». Говорит тогда его сосед: «Думается мне, что ты Тысла-нга». «Верно, – подтвердил тот. – От этих оленят появится у тебя много оленей». Сказал так и ушел.

Вот подросли оленята, дали хороший приплод, и вскоре появилось у человека большое стадо.

Прошло время, и однажды снова явился к нему Тысла-нга и сказал: «У тебя много оленей, и теперь ты должен помочь стать оленными другим людям. Начни раздавать оленей, дари их всем, никому не отказывай. А если кому-нибудь откажешь, я об этом узнаю, и ты лишишься всего!»

Послушался человек. Так у людей появились олени.

Непреложным законом для энцев было хорошее обращение с оленями. Нарушителю грозило суровое наказание.

Жил некогда старик – богатый, но злой и жадный. Оленей у него водилось так много, что конец стада терялся на краю земли. Бедные люди, у которых не было ни оленей, ни хорошей еды, не раз просили дать им хотя бы одну пару для разведения, но старик всегда всем отказывал.

Однажды летом перекочевывал он с одного места на другое, перегонял свое стадо. Дни стояли жаркие, мошкара тучами кружилась в воздухе. Но старик не хотел терять время на остановку, ни разу не свернул к реке, чтобы олени могли напиться, не развел огонь, чтобы окурить их дымом от мошкары, – а только погонял и погонял стадо своим хореем.

Наконец олени не выдержали, развернулись и побежали обратно, туда, где, как они знали, была вода. Старик попытался их остановить, да разве бегущее стадо остановишь? Опрокинули олени старика, пробежали по нему копытами, разбежались по тундре искать себе других, хороших хозяев. Прибежали к бедным людям. Те их водой напоили, дымок для них развели.

А старик, весь переломанный, дополз до озера и превратился в гагару. С той поры гагара живет на воде и жалобно кричит: «И-и-и!» Это старик горюет об утраченном богатстве.