Первый умерший во многих мифологиях становился богом смерти и повелителем загробного мира, как индийский Яма.
Погребальный огонь и царство Ямы
Погребальный костер в Калькутте. Гравюра XIX в.
Wellcome Collection
«Царь Яма», согласно гимну «Ригведы» (Х, 14), первым удалился на тот свет «по пологим склонам, разглядел путь для многих <…> это пастбище назад не отобрать. Куда некогда пошли наши древние отцы, туда все рожденные [последуют] по своим путям». В этом собрании религиозных гимнов загробный мир еще представляется в виде обильного пастбища в соответствии с архаичной индоевропейской традицией. В ведийском гимне Агни – погребальному костру (Х, 16) – очевидно традиционное раздвоение архаичного сознания в отношении к умершему:
Не сожги его, Агни, дотла не спали!
Не испепели его кожу и тело!
Когда приготовишь [его], Джатаведас,
То отправь его к отцам![54]
Огонь призван приготовить «новое тело» для вечной жизни, нечистое же тело отправляется «к тем, кому Яма – царь».
Согласно представлениям индийцев, не лишенным той же двойственности, после смерти человек становится претом – бестелесным духом – и остается среди людей. Близкие должны каждый месяц в течение года приносить поминальные жертвы из пинды и воды. Первые десять приношений помогают духу обрести новое тело, но он еще не становится питаром. Из первого приношения возникает голова, из второго – шея и горло, затем сердце, спина, пуп, пояс и чресла, голени и, наконец, колени и стопы. Религиозные гимны рассказывают, что в таком же порядке принесли в жертву первочеловека Пурушу: из частей его тела был сотворен весь мир. На десятый день после смерти нужно пожертвовать пинду с мясом: считается, что новое тело покойника испытывает необычайный голод. Годовой поминальный обряд завершается четырьмя пиндами и сосудами с водой: жертвы предназначаются умершему и еще трем поколениям – отцу, деду и прадеду. Тогда умерший превращается из прета в питара.
В царстве Ямы располагаются семь ярусов преисподней – паталы, где обитают демонические существа – дайтьи, данавы, наги. Ниже паталы – нарака: это ад или совокупность адов. О «подземном доме», в котором демоны терзают грешников, впервые говорится в «Атхарваведе». По «Законам Ману», написанным позднее, нарака состоит из 7 (или 21, 28, 50) кругов. На верхней границе нараки находится столица царства Ямы – Ямапура, где определяется участь умершего. К Яме приводят душу каждого усопшего. Будучи судьей мертвых, Яма решает их загробную участь: сподобятся ли они рая предков-питаров, будут обитать в одном из адов или возродятся на земле в виде человека или животного.
Суд Ямы. Хромолитография.
Wellcome Collection
Из семи кругов нараки первый (пут) отведен для бездетных, второй (авичи) – для душ, ожидающих нового воплощения. В третьем (самхате) и четвертом (тамисре) наказывают за незначительные проступки, а последние три круга, погруженные в вечную тьму, предназначены для злостных преступников. В пятом круге (риджише) их непрерывно терзают змеи, ядовитые насекомые, дикие звери и птицы – они воплощают укоры совести. В шестом круге грешники задыхаются в реке Вайтарани, полной крови и нечистот. Еще ниже лежит седьмой круг – бездонная какола, или собственно нарака. Здесь в кромешной тьме светится одна только пылающая пропасть, в ней вечно горят преступники, а демоны раздирают их на части раскаленными щипцами. Пытки особенно мучительны из-за того, что все чувства грешников предельно обострены. Те, кто пребывает в шести верхних кругах, по истечении своего срока мучений возродятся на земле. Но обитатели седьмого круга будут страдать до конца мирового периода – кальпы, пока не погибнет Вселенная.
Пуруша. Индийская медная статуэтка. Конец X – начало XI в.
The Metropolitan Museum of Art
Первая смерть как самопожертвование
В тунгусо-маньчжурской мифологии загробный мир называется буни. Путь в буни впервые проложил культурный герой Хадау или сын Хадау Манги – первый умерший, добровольно ушедший в буни. Открыв отверстие в земле, которое прежде было закрыто котлом, он предотвратил перенаселение земли стариками и создал условия для нормальной циркуляции душ. Из загробного мира душа-оми возвращалась в жилище сородичей через дымоход, чтобы воплотиться в следующем поколении, проникнув из очага в чрево матери.
Проблему стариков, «заедавших чужой век», можно назвать общей проблемой многих архаических обществ, недаром сохранились предания о добровольной смерти беспомощных стариков. Представление о том, что вход на тот свет закрыт котлом, характерно для народов, у которых в центре жилища располагался очаг с висящей над ним посудиной, ведь через очаг и дымоход проходила мировая ось, соединявшая небо и преисподнюю. По этой оси совершали свои путешествия шаманы.
Проводы душ покойных в буни к истокам родовой Небесной реки осуществляли шаманы или их духи-помощники в виде животных. Причем проходили эти проводы не ранее чем через год после смерти, когда тело разложится на могильном помосте и, например по верованиям эвенков, освободится душа. Погребальный помост использовался шаманом как плот, плывущий в загробный мир по родовой реке. В буни умершие живут такой же жизнью, как живые: охотятся, ловят рыбу, строят жилища, шьют одежду (или живут так счастливо, что все время пляшут). Для живого человека, случайно попавшего в буни, или для шамана загробный мир предстает страной, где солнце светит тускло, небо как туман, а земля как пар. Все хорошее там превращается в плохое, а плохое – в хорошее, большое становится маленьким и т. п. Именно по этой причине похоронный инвентарь специально рвали, разбивали, ломали, чтобы вещами можно было пользоваться на том свете. Живой человек невидим для обитателей буни, его слова для них звучат как треск очага, а прикосновения так же вредоносны, как и появление загробного духа в мире живых. Разглядеть попаданца и отправить его обратно в Средний мир мог только шаман мира умерших[55]. Возвращаясь после проводов души, шаманы оставляли помощников-зверей сторожить выход из загробного мира, чтобы духи мертвых не проникли на землю и не стали злыми духами.
Вещий Олег: смерть от коня и княжеская могила
Киевский князь Олег, прозванный в Начальной летописи Вещим, был первым князем, смерть которого подробно описана летописцем. При этом летописец не знал подробностей смерти ни основателя династии Рюрика, правившего в Новгороде, ни легендарного Кия, основателя Киева. Смерть Олега – едва ли не единственный мифологический сюжет Начальной летописи. Недаром он вдохновил Пушкина, искавшего в древнерусской литературе следы дохристианского эпоса.
Сопка в Ленинградской области (рядом с селом Старая Ладога), которую называют «Олеговой могилой».
volkova natalia / Shutterstock
В 911 году князь вернулся из победоносного похода на Царьград, прибив щит на Золотые ворота и обеспечив войско богатыми трофеями. За это его и прозвали Вещим. Монах-летописец называет восторженных киевлян язычниками и невеждами («погани и невегласи»), что объясняет причину, по которой он записывает языческий миф. Триумфатор же, повествует летописец, спустя пять лет вспомнил о своем коне: поход был на ладьях, и князь оставил скакуна на вольном выпасе. Перед опасным походом Олег призвал волхвов-предсказателей, и некий кудесник предрек ему смерть от любимого коня. Но по возвращении оказалось, что конь уже умер. Князь рассмеялся и принялся корить кудесника за лживое предсказание. Он отправился посмотреть на останки коня и вновь рассмеялся, ступив на конский череп: «От сего ли лба смерть было взяти мне?» Из черепа выползла змея и ужалила князя в ногу.
Киевляне с плачем проводили Олега в последний путь, насыпав над ним курган на киевской горе Щекавица (сохранялась до времен летописца). Естественно, писавший летопись не мог допустить в своем христианском повествовании оправдания языческого волхования. Он сопроводил рассказ о смерти Олега благочестивым комментарием о древнем волхве при римском императоре Домициане – Аполлонии Тианском, которого бесы наделяли способностью изгонять «гадов» – скорпионов и змей[56]. Однако в рассказе о смерти Олега летописцу не нужно было ссылаться на бесов: он хотел продемонстрировать, что языческий князь на самом деле не был вещим, не мог предвидеть собственную смерть. Не раскрывал летописец и «языческого» символического смысла животного, определившего судьбу Олега. Как мы помним, конь был проводником на тот свет и в эпосе часто предсказывал смерть своему хозяину (с таким предсказанием к Ахиллу обратился один из его коней). В библейской же традиции смерть воплощала змея, о чем уже шла речь.
Впрочем, русских летописцев озадачивала и сама могила Олега. В XIII веке, когда древняя Киевская Русь пала под ударами монголо-татар, Новгород, избежавший нашествия, должен был переосмыслить свое место в истории. Новгородский летописец сократил «Повесть временных лет», в том числе рассказ об Олеге, и превратил «вещего» киевского князя в простого воеводу новгородского князя Игоря (сына призванного в Новгород Рюрика). Чтобы не вникать в проблему зависимости Новгорода от Киева, установленную Олегом согласно Начальной летописи, новгородец отправил Олега за море (благо оттуда были призваны варяги), лишь скороговоркой упомянув о его гибели от укуса змеи по дороге к Балтике (Варяжскому морю) в Ладоге. Там он и разместил его могилу.
Ладога действительно была перевалочным пунктом на пути от Балтики к Новгороду: археологи обнаружили здесь варяжский некрополь, среди курганов которого хотели найти неведомую источникам могилу Рюрика. Один из курганов «подходил» варяжскому князю: покойный был погребен в камере, над которой располагалась ладья. Однако курган датировали началом Х века, а Рюрик, согласно летописи, умер в 879 году, передав под власть («на руки») Олега малолетнего Игоря. Еще в XIX веке могилой Олега прозвали одну из ближайших к Ладоге волховских сопок, но варяги не хоронили своих умерших в этих высоких курганах – они принадлежали новгородской славянской знати. Впрочем, новгородские словене, оказавшись в процессе заселения на северо-западной окраине восточнославянского мира, неслучайно тратили столько сил на возведение грандиозных насыпей. Местность считалась освоенной, когда на ней появлялись могилы предков в племенном обществе и государя – в складывающемся государстве.
Наследник Олега и его воспитанник Игорь был погребен вдали от Киева. Его казнили восставшие против чрезмерных поборов древляне, прозвавшие князя «волком» (преступником). Несмотря на то что тело князя в процессе казни было разорвано, вдова Игоря Ольга велела насыпать курган над останками мужа. И месть в итоге настигла древлян в лице той же Ольги, явившейся к Искоростеню, чтобы оплакать мужа на тризне (об этой мести рассказывалось в главе 5).
Проигранное бессмертие
Коренной народ Новой Зеландии маори рассказывает, что умерший герой Патито узнал, что его сын стал великим воином. Он вернулся в мир живых, чтобы испытать его силу в метании копья. Но сын оказался слабее отца. А вот если бы живой победил духа, люди стали бы бессмертными.
Погребальные состязания, напоминающие европейскую тризну, известны, как уже говорилось, на Мангаие. Когда кто-то умирает, вестник обходит остров. И жители селения, к которому принадлежал умерший, устраивают военные танцы – инсценировку битвы между духами и людьми. Духи терпят ритуальное поражение, поскольку не должны приносить вред людям. Затем танцоры объединяются и под видом духов идут в другие деревни. Там они тоже должны потерпеть символическое поражение, чтобы нейтрализовать губительное действие смерти. Наконец, исполнители танцев возвращаются к месту погребения, где устраивают пир. Действа повторяются через несколько месяцев, год или два. При этом топорами делают отверстия в земле, чтобы дух мог выйти и принять участие в обрядах.
Великий французский антрополог Клод Леви-Стросс (1908–2009) исследовал и более хитрую тактику погребальных игр у американских индейцев. В их племенах проводили ритуальные игры по случаю усыновления. Новому родителю предстояло заменить для сироты умершего опекуна, а умерший, успокоившись, должен был навсегда оставить мир живых. Жители селения разделялись на две состязающиеся половины, одна из которых воплощала живых, а другая – мертвых. При этом «живые» позволяли «мертвым» символически убить себя, чтобы уравновесить ситуацию, которую спровоцировала в коллективе смерть, и успокоить умершего. Игра здесь подчинялась ритуалу.
Иногда погребальный ритуал принимал форму состязания – интеллектуальной игры. Знаменитый русский этнограф Николай Николаевич Миклухо-Маклай видел тризну у папуасов. О смерти мужчины все окрестные деревни узнали по звукам барабана. Наутро папуасы собрались в полном вооружении у хижины покойного. Они разделились на две группы и устроили ритуальную битву. Несмотря на то что стрелы пускались не прицельно, в потасовке оказалось немало раненых. С особым пылом в ритуале участвовали друзья и родственники умершего. Когда накал состязания утих, участники мирно уселись в круг, умершего вынесли из жилища, чтобы он принял дары и приготовленную для него пищу. После приношения даров труп вновь занесли в хижину, а гости вернулись в свои деревни.
Из описанного ритуала становится очевидно, что тризна здесь призвана устранить социальный кризис, который принесла смерть, и тем самым избежать общественных конфликтов. Наиболее губительным кризисом в истории человечества всегда считалась война. Китайскому мудрецу Лао-цзы даже приписывается утверждение, что победу следует отмечать похоронной процессией[57].