Погребальный детектив и обряд как состязание
Исландская «Сага о Гисли» – герое и поэте XI века, содержит интригу, над разгадкой которой давно бьются исследователи саг и археологи. Это настоящий детектив о злодейском убийстве шурина Гисли по имени Вестейн. На похороны Вестейна собираются люди, и туда является его тайный убийца Торгрим (свояк Гисли). Он говорит собравшимся об обычае обувать башмаки Хель на тех, кто собирается в Вальхаллу – рай для погибших воинов, и завязывает обувь на ногах Вестейна. «Я не умею завязывать башмаков Хель, если эти развяжутся», – приговаривает Торгрим[46]. Примечательно, что этот обычай упоминается только в «Саге о Гисли», хотя мы знаем, что для путешествий в иные миры требовалась волшебная обувь. Например, волшебные башмаки были у скандинавского бога Локи, способного проникать во все миры. А еще в Хель отправлялись те, кто не пал в битве и не мог попасть в Вальхаллу. Не связан ли обычай завязывать башмаки Хель с желанием не пустить умершего в рай, а отправить в преисподнюю? Кроме того, для убийцы важно было, чтобы мертвец не вернулся мстить ему в мир живых. Определенные черты погребального обряда демонстрируют инверсию, связанную с представлениями о загробном мире, где все задом наперед. Известный исследователь обычаев эпохи викингов Найл Прайс приводит сюжет «Саги о Гисли» с «башмаками Хель» и обнаруживает археологические свидетельства такого отношения к умершему: покойника, погребенного под курганом в ладье на хуторе Скар (остров Сандей, Оркнейские острова), связали, и тело осталось скорченным, его ноги переломали так, чтобы можно было развернуть их вперед пятками[47].
Памятный камень. Вверху изображена сцена приветствия павшего героя в Вальхалле. Готланд, ок. 800 г.
Historiska museet, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)
Убийцу Вестейна в саге так и не обнаружили. Очевидно, он не боялся загробного наказания, которого, согласно скандинавским верованиям, заслуживали подлые убийцы, и не объявил о своем деянии. Однако обряд, совершенный Торгримом, Гисли воспринял как вызов. Ночью он явился в дом Торгрима с копьем, которым было совершено убийство, и пронзил им Торгрима, сперва разбудив его. Так требовал поступать кодекс чести, чтобы не прослыть подлым убийцей. Гисли не был пойман на месте преступления и смог принять участие в похоронах Торгрима. Когда умершего положили по обычаю викингов (и языческой Руси) на погребальный корабль и уже собирались засыпать курган, Гисли взял на берегу огромный, как скала, камень и навалил его на погребальную ладью, отчего весь корабль затрещал. «Я не умею ставить корабль, если этот унесет ветром», – сказал он. Все обратили внимание, что, совершая обряд, Гисли отплатил Торгриму за Вестейна.
Смысл этих слов раскрылся позднее, когда была справлена тризна по Торгриму, наступила зима и снег покрыл все вокруг. Лишь юго-западный склон Торгримова кургана не засыпало снегом, и люди думали, что Торгрим снискал расположение бога Фрейра своими жертвами: Фрейр не хотел, чтобы их разделял мороз. Фрейр, погребенный, по преданию, в кургане как в загробном жилище, покровительствовал тем, кто обитал под курганом. Значит, Гисли навалил камень на ладью Торгрима, чтобы она не отплыла в Вальхаллу, а Торгрим завязал башмаки Вестейну, чтобы он не достиг воинского рая и остался связанным в могиле.
Таким образом, распря между Гисли, Вестейном и Торгримом продолжалась в пространстве обряда так же, как в словесном поединке и поединке с оружием в руках. А затем она перешла на колдовской уровень, потому что родич Торгрима нанял колдуна, чтобы тот магическим способом лишил Гисли поддержки его друзей в Исландии. Гисли сделал вид, что не знает о распре, и затеял у подножия кургана игру в мяч. Против Гисли в ней участвовал родич Торгрима, и его люди оскорбили партнера Гисли по игре. Мать человека, которого оскорбили, сама оказалась колдуньей, и на хутор обидчиков ее сына обрушилась с гор снежная лавина. В отместку родичи Торгрима забили колдунью камнями, а Гисли велел убить напустившего на него порчу колдуна, которого тоже завалили камнями. На этом удача оставила Гисли, и он погиб – как и большинство героев саг.
Тело Патрокла несут к погребальному костру. Юхан Тобиас Сергель, ок. 1766 г.
The Metropolitan Museum of Art
Вожди, колдуны и сама природа оказываются втянутыми в родовую распрю, а мертвецы остаются членами рода. Связи с ними не разрываются даже после смерти, и они взывают к отмщению. Именно этим объясняются хитроумные способы расправы над обидчиками во время обряда. На похоронах люди должны были состязаться с самой смертью или с духами, явившимися с того света, демонстрируя свою жизнестойкость и способность переиграть демонов.
Целую систему игр – состязаний на похоронах – описал путешественник IX века Вульфстан, побывавший в Прибалтике у эстов. До полугода умершего держали во временной могиле возле дома и собирали имущество для погребальных игр. Весь скарб делили на несколько частей, которые раскладывались на определенном расстоянии от места похорон: самая большая – на большем расстоянии, средняя – ближе и т. д. На состязания собирались владельцы самых быстрых коней, и наиболее успешному доставалась самая большая часть имущества. Затем умершего относили на погребальный костер и сжигали. Погребальный обряд напоминал конную поездку на тот свет: коня клали в могилу, и над ним иногда размещали кремированные останки умершего.
Шествием колесниц в «Илиаде» (песнь 23) начинается долгая погребальная церемония на похоронах греческого героя Патрокла. Завершается она настоящими спортивными играми – состязанием колесниц, – победителям которого Ахилл вручает драгоценные призы[48]. Ночью Ахиллу является дух Патрокла и просит ускорить похороны – дать ему упокоиться в царстве Аида. На погребальном костре друга Ахилл приносит в жертву не только коней и псов, которые у многих народов считались проводниками на тот свет, но и двенадцать троянских пленников, которым надлежало сопровождать Патрокла в царство мертвых. Виновник гибели Патрокла Гектор не удостаивается традиционного погребения: его труп Ахилл хотел бросить на растерзание псам, и лишь заступничество богов спасло троянского героя от осквернения. Тем не менее Ахилл привязал тело Гектора к колеснице и трижды протащил вокруг могилы друга.
Сам погребальный пир, требующий многочисленных жертв животных и возлияния напитков, равно как и драгоценные призы на состязаниях, свидетельствует о больших тратах на похоронные обряды. У североамериканских индейцев ритуал расточительного раздаривания угощений и ценных даров, в том числе во время похорон, назывался потлач. Почти все цивилизации Старого Света также тратили несметные общественные богатства на сооружение монументальных гробниц правителей и пышные похороны. Замечательный археолог Гордон Чайлд в работе «Прогресс и археология» писал, что прогресс в истории материальной культуры намечается тогда, когда резиденции живых правителей обустраиваются с бо́льшим комфортом, чем их загробные жилища. С точки зрения культурной антропологии с прогрессом сакральное и ритуальное вытеснялось «профанным»: чем меньше запретов, тем свободнее общество[49].
Терракотовая табличка. Вверху изображено прощание с покойным, внизу – гонка на колесницах, напоминание о погребальных играх. Греция, ок. 520–510 гг. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Трата богатств была не просто желанием откупиться от умершего и смерти. Имущество покойника должно было отправиться с ним на тот свет или быть разделено, потреблено без остатка в загробном царстве. Такой ритуал лишал покойника последних связей с миром живых, разделял мир живых и мир мертвых. Состязания со смертью и иным миром легли в основу не только обрядов тризны, но и спортивных игр, которые иногда принимали довольно кровавые формы, как, например, гладиаторские бои в Древнем Риме.
Маска, использовавшаяся во время ритуала потлач.
The Metropolitan Museum of Art
В современном мире, с его постепенно разрушающейся архаической культурой, конфликты на похоронах принимают более драматический характер, чем в исландских сагах, хотя традиционно этот ритуал был призван сплачивать коллектив. Один из антропологов в наши дни наблюдал конфликт в общине индонезийцев на Яве. Скончавшегося мальчика не могли похоронить, поскольку община состояла из сторонников разных политических течений, а ориентированный на ислам организатор похорон грозил Страшным судом всем, кто нарушал каноны обряда[50]. Горе родителей усугубляли традиционные верования, ведь из-за задержки в отправлении ритуала путь умершего в иной мир был тернистым, а его душа и вовсе могла не упокоиться и преследовать живых.
Казни княгини Ольги: «тройственная смерть» и тризна по мужу
В древнерусской книжной традиции отсутствуют дохристианские тексты, описывающие загробный мир и странствия на тот свет. Особое значение для понимания этих представлений имеют предания Начальной летописи – «сказания о первых русских князьях», отвечающие на вопрос о становлении русской государственности: «Откуду есть пошла Русская земля». Учитывая варяжские имена первых князей, датский славист Адольф Стендер-Петерсен назвал эти сказания «варяжскими сагами». Самый пространный текст «сказаний» включает рассказ о ритуализованной расправе древлян с киевским князем Игорем и о последовавшей мести княгини Ольги древлянам, которые убили ее мужа. Считается, что это описание воспроизводит архаические ритуалы, прежде всего погребальные.
Расправа над Игорем, нарушившим договоренность («ряд») о полюдье – сборе дани с древлян, значима самой формой казни: князя убили как преступника, «волка», разорвав его тело меж двух согнутых деревьев и лишив нормального погребения. Усмирив древлян, княгиня Ольга восстановила норму, велев насыпать курган и устроив тризну по Игорю. Напомню, что Ольга описывается летописцем отнюдь не как ревнительница языческих обрядов. Напротив, в Начальной летописи она ведет себя как хитроумный культурный герой, обустраивающий государственную власть на племенных землях древлян, словен и кривичей и выбирающий новую христианскую веру вне Русской земли – на пути «из варяг в греки», в Константинополе. Хитроумие Ольги помогало преодолеть архаические (племенные) культурные нормы, ведь княгиня смогла «переклюкать» не только простодушных древлян с их ориентацией на родо-племенные брачные нормы возмещения ущерба, но и сладострастного византийского императора (уже со ссылкой на христианский канон). Летописное описание завершается деянием Ольги, связанным с «обрядами перехода» в христианизированной форме, когда перед смертью «заповедала Ольга не творити трызны над собою»[51].
Летописный вариант расправы Ольги над древлянами включает три эпизода, ассоциирующихся едва ли не с индоевропейской древностью совершенных ею погребальных обычаев – «тройственной смертью» (подобный обычай упоминается в связи с «похоронами Совия» в главе 2). Явившиеся в Киев на ладье древлянские послы предлагают княгине традиционную с точки зрения племенного права компенсацию: взамен казненного русского князя-злодея («волка») ее сватают за древлянского князя Мала («доброго пастыря»). Княгиня же подготовила коварный сценарий «величания» сватов, поэтому летописный диалог Ольги со сватами возводится к традиционным обрядовым формулам. Уже первая фраза Ольги сватам («Добри гостье придоша») может быть отнесена к свадебному диалогу. Далее княгиня навязывает сватам загадку (заговор), которую те должны воспроизвести перед киевлянами, высланными княгиней для встречи «гостей». Им нужно сказать: «Не едемъ на конѣхъ, ни пеши идемь, но понесѣте ны в лодьѣ». Киевляне соглашаются выполнить условие и несут сватов к княжескому терему в ладье, но в городе эту ладью бросают в яму, приготовленную Ольгой, и княгиня велит засыпать послов живыми. Затем она требует в качестве новых сватов «лучших мужей» древлянской земли и заставляет их в соответствии со свадебным обычаем «мовь створити», а потом сжигает в бане («мовнице»). Наконец княгиня сама направляется к древлянам, требуя «пристроить меды многи» для тризны по мужу. На тризне она велит своим отрокам, прислуживавшим древлянам, перебить упившихся древлян оружием и насыпать «могилу велику» – курган над останками Игоря. Летописные ритуальные деяния Ольги имеют скандинавские параллели: среди них и погребение в ладье, и сожжение врагов в закрытом помещении, и закапывание живыми в землю. Характерным для скандинавских саг было и совмещение семейных обрядов перехода, то есть тризны и свадьбы. Так, знаменитый своим сходством с вещим Олегом Орвар-Одд (Одд Стрела), принявший смерть от своего коня, справляет свою свадьбу вместе с тризной по тестю.
Параллели этому летописному сюжету можно найти в фольклоре, также отражающем обряды перехода, связанные с инициацией и символической смертью. Например, в волшебной сказке ведьма выманивает мальчика-рыбака из лодки в свой дом, чтобы зажарить в печи, но мальчик обманывает злодейку, заталкивая в печь саму ведьму и сжигая ее.
Миниатюра из Радзивилловской летописи: погребение сидящих в ладье древлянских послов.
Библиотека Российской академии наук
К мотиву «огненной смерти» примыкает и последний, четвертый, летописный рассказ о казнях Ольги: история о сожжении осажденных древлян в их городе Искоростене. Тут мы снова встречаем бродячий мотив – сожжение осажденных при посредстве птиц, разносящих пламя по своим гнездам. Однако считается, что он уже был заимствован из европейской средневековой хронографии.
Интересно, что в летописи Ольге, пришедшей с войском под Искоростень, приписаны слова, предвещающие последнюю «хитрость»: «Азъ мьстила уже за обиду мужа своего, когда придоша Киеву, второе, и третье, когда творихъ трызну мужеви своему». Требование легкой дани в виде птиц с каждого двора княгиня выдала за примирительный акт.
Все три мотива мести Ольги (погребение, сожжение и смерть от оружия) соотносятся с мифоэпическими традициями Северной Европы: древнеирландской (тройственная смерть короля-язычника Диармайта через сожжение, утопление и убийство оружием / копьем[52]) и древнескандинавской. Сам Один, будучи культурным героем, следует традиции тройственной смерти / жертвоприношения: он пригвождает себя копьем к мировому древу – ясеню Иггдрасилю – ради обретения сверхъестественного знания. Сюжет самопожертвования Одина на мировом древе традиционно связывается с христианским сюжетом распятия, завершающегося ударом копья. Однако прочие виды жертвоприношений – повешение и использование копья – демонстрируют дохристианскую культуру эпохи викингов, а сам сюжет о повешении Одина на мировом древе надежно встроен в систему скандинавской мифологии.
В летописи Ольга выведена как провозвестница христианства. Сохраненные летописным преданием архаические мотивы тройной смерти отражают вовсе не архаическое трехфункциональное жертвоприношение, хотя пережитки представлений о таком жертвоприношении характерны для славянского фольклора. Достаточно вспомнить расправы с календарными чучелами (Ярила, Купала, Масленица и т. п.) в календарной обрядности, когда фетиши подвергались разрыванию на части, сожжению и/или потоплению (см. в главе 7). Византийский историк Х века Лев Диакон описывал жертвоприношения в русском войске сына Ольги язычника Святослава на Балканах как раз в связи с погребальным обрядом – кремацией погибших. Сожжение сопровождалось закланием пленных и удушением их младенцев и петухов – топили их в водах Истра.
Центральным для русской летописи начиная с призвания варягов стал не ритуал, а «исторический» сюжет становления социального порядка, что в эпоху Ольги выразилось в восстановлении и «развитии» государственного права на Русской земле после племенного восстания древлян (нарушения ранней договоренности – «ряда» о дани с племенами). Фигуры исторических правителей в этом сюжете вобрали в себя все «социальные» функции. Обрядовые формы в летописном сказании о казнях Ольги выглядят «пережиточными»: важен не способ, которым отправляют на тот свет, а статус участников конфликта и очевидная обреченность носителей архаических правовых норм. Как уже говорилось, сама Ольга завещает похоронить себя по-христиански, а ее упорствовавший в язычестве сын Святослав вообще не был погребен, став жертвой языческого печенежского обряда.
Похороны правителя
Пышность похорон правителей у разных народов связывалась не только со стремлением почтить умерших. Государь считался посредником между миром смертных и миром богов. Именно поэтому царским династиям приписывалось божественное происхождение – или, напротив, античные авторы-рационалисты считали богов выдающимися царями древности. Монументальные гробницы правителей призваны были соединять этот мир с миром сверхъестественного. Например, египетские пирамиды моделировали мировую гору – мировую ось. Усыпальница правителя Карии Мавсола (IV в. до н. э.) в Галикарнасе, давшая название архитектурным усыпальницам – мавзолеям, также увенчивалась пирамидальной конструкцией, вершину которой украшала статуя Мавсола и его супруги на колеснице. Форму пирамиды из кубов сохранил и мавзолей Ленина на Красной площади, с его трибуны советские вожди принимали военные и спортивные парады. Смерть царя или вождя в представлениях архаического общества означала угрозу распада не только социальных, но и космических связей, а значит, грозила погружением мира в хаос.
В архаическом африканском государстве Дагомея после смерти верховного вождя вся страна словно замирала. Жители гасили очаги, прекращались работы в поле, запрещались охота, торговля, даже детям не позволяли кричать. И только ряженые члены тайного союза ндунга, подобно злым духам, носились от селения к селению и присваивали себе все, что плохо лежит (им запрещалось только врываться в запертые дома). Таким образом ндунга изображали силы смерти и хаоса, которые вторглись в мир живых. Социальный порядок восстанавливался лишь после похорон. Причем сам ритуал был довольно кровавым, ведь следом за царьком на тот свет должны были отправиться по одному представителю всех социальных групп: воины разных подразделений, ткач, кузнец, гончар, портной, резчик по дереву, земледелец, а также женщина и мужчина от каждой деревни и многочисленные жены царя. В загробный мир царь забирал с собой и плакальщика, и всех, кто нес царский гроб, и распорядителя погребальной церемонии.
Усыпальница Мавсола.
Trousset encyclopedia, Paris, 1886–1891 / Morphart Creation / Shutterstock
Украшенная головой быка арфа, найденная при раскопках царской гробницы в Уре.
Hall, H. R. Woolley, Leonard, Sir. Legrain, Leon. Ur excavations. Pub. for The Trustees of The Two Museums by The aid of a grant from The Carnegie Corporation of New York, 1900 / Wikimedia commons
Древнейшие царские погребения располагаются также в одном из самых ранних центров мировой цивилизации – в городе Ур в Междуречье. Здесь были обнаружены гробницы двух цариц или жриц, погребенных в середине III тысячелетия до н. э. Одна из них покоилась в сводчатом склепе на специальном ложе, на ней был плащ, украшенный синими лазуритовыми бусами, и головной убор из золотых листьев и венков. Рядом с главной погребальной камерой находилось обширное помещение, где в сидячих позах покоились десятки женщин из свиты царицы, причем некоторые из них были музыкантшами (сохранились их арфы с резонаторами, украшенными золотыми и серебряными головами быков). В коридоре, который вел в погребальные помещения, стояли повозки со скелетами быков и их погонщиков. Здесь же обнаружили останки стражников в шлемах-шишаках и с копьями.
Ученые предполагают, что первых царей на тот свет сопровождали вовсе не рабы, а их двор – так антураж придворной жизни сохранялся на том свете. Судя по позам придворных дам, они были умерщвлены ядом или отправились за госпожой добровольно.
Тогда же, в III тысячелетии до н. э., в Гизе была возведена величайшая пирамида фараона Хеопса (Хуфу), достигавшая 146,5 м в высоту и сложенная из 2300 тесаных камней. На три метра ниже построили пирамиду сына Хуфу – Хафры, которая тем не менее кажется выше отцовской, потому что стоит на возвышенности. Камень для строительства получали на месте – благодаря его выемке возле пирамид возникла гряда, из которой была изваяна фигура сфинкса с лицом фараона, воплощение львиной мощи царя. Возможно, сфинкс принадлежал фараону Хафре.
Уже во второй половине XX века возле великой пирамиды обнаружили священную дорогу для процессий у царской усыпальницы, а рядом с ней – тайники, один из которых был исследован. В камере из тщательно вытесанных камней лежала сохранившаяся в песках царская ладья. Она не поместилась целиком в камере, длина которой составляла 33 м, поэтому ее оставили разобранной, но свыше 650 частей ладьи уложили на корпусе таким образом, что судно можно было реконструировать спустя 4700 лет. Знаменитый ливанский кедр, из которого изготовили корпус судна, все еще источал благородный запах.
При этом в египетской религии продолжали сосуществовать представления о том, что фараон (его вечное мумифицированное тело) покоится в гробнице и одновременно путешествует по мировому океану в солнечной барке бога Ра, обеспечивая космический порядок и гарантируя ежедневный восход солнца.
Похожие верования можно обнаружить и у другого народа, который использовал ладьи в погребальном обряде. Скандинавы в эпоху викингов хоронили своих конунгов в ладьях (см. главу 4) и помещали в нее весь необходимый погребальный инвентарь, чтобы умерший мог «жить» с привычным комфортом в могиле. Как уже говорилось, один из таких вождей был похоронен в самом большом древнерусском княжеском кургане Х века – Черной могиле. Археолог Борис Александрович Рыбаков (1908–2001) предполагал, что погребальный костер этого кургана был устроен как жилище, однако недавние исследования показали, что этот костер был сложен из корабельных досок.
Одной из археологических сенсаций стало открытие в 1974 году в Китае усыпальницы императора III века до н. э. Цинь Шихуанди, строителя Великой стены. С ним погребли целую армию, но это были не пожертвовавшие собой дружинники, пожелавшие сопровождать правителя на тот свет. Свыше тысячи терракотовых скульптур воинов гренадерского роста и лошадей были изготовлены, чтобы император имел достойное окружение в загробном мире, – и для этого не понадобилось лишать жизни настоящих людей. Удивительно, но каждая терракотовая скульптура имела неповторимые черты. Лишь колесницы с кучерами, запряженные квадригами, изготовили в половину натуральной величины. Считается, что это захоронение было обнаружено еще в начале ХХ века. Тогда китайские крестьяне рыли колодец и наткнулись на одну из терракотовых фигур. Однако она показалась им демоном из преисподней, и они в ужасе бросились наутек. Лишь спустя 60 лет на этой территории начались планомерные археологические раскопки.
Как и всякий основатель империи, Цинь Шихуанди отличался суровым нравом. Согласно официальному словесному портрету, у него был драконий лик (признак царского величия), грудь хищной птицы, голос шакала, взгляд тигра и сердце волка. Жестокость в отношении конфуцианских ученых и книг сделала его фигуру одиозной уже во времена раннего Средневековья, поэтому в официальном перечне правителей, составленном в VII веке, имя Ши-хуан пропущено[53].
Модель ладьи из гробницы Имхотепа, Египет.
The Metropolitan Museum of Art
Сам Цинь Шихуанди был одержим поиском напитка бессмертия. Когда некий маг сказал ему, что для отыскания снадобья нужно, чтобы смерть не знала о точном месте пребывания императора, он велел создать для себя множество резиденций, но смерть все равно не удалось обмануть. Когда Цинь Шихуанди тяжело заболел во время поездки, никто, включая наследника, не знал, как быть в случае смерти императора. Его смерть должны были держать в тайне, и, чтобы отбить трупный запах, исходящий в жару от колесницы с разлагающимся телом, экипажи императорской процессии загрузили рыбой. Саму же гробницу засадили травами и деревьями, чтобы скрыть место, где погребен правитель с его сокровищами.
Эту погребальную традицию взяли за образец правители соседних с Китаем народов, в том числе раннесредневековые тюрки, создавшие в VI–VII веках огромное государство – Тюркский каганат, куда вошли земли от Монголии до Северного Причерноморья. Для возведения мемориала в честь правителя Бильгэ-кагана (682–745) были приглашены китайские мастера. Впоследствии памятник разрушили, но археологам удалось исследовать его остатки. В восточной части монументальной платформы лежали обломки стелы с тюркскими руническими и китайскими письменами, а также изваяние черепахи из белого мрамора. Это важная деталь, поскольку в мифах черепаха выступает как животное, на котором держится вселенная. Здесь же были обнаружены мраморные статуи самого кагана и его жены. Судя по многочисленной черепице, они стояли на платформе в поминальном храме, к которому вела аллея балбалов – статуй вассалов или побежденных правителей, напоминающих скульптурную армию Цинь Шихуанди. Вход в храм охраняли скульптуры львов. Весь поминальный комплекс был окружен валом и рвом. В храме также обнаружилось немало сокровищ – часть из них, в том числе золотую китайскую диадему, драгоценные украшения поясов, серебряные статуэтки оленей, нашли в кладе.
Фигурки служанок, найденные в Китае при раскопках захоронения VIII в. Они входили в группу слуг, которые должны были последовать за своим хозяином в загробный мир.
Mohr, Jens, Hallwylska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)
Эти олени заставляют нас вспомнить о Восточной Европе, а именно о Северном Причерноморье, где на окраине Тюркского каганата в VII веке возник другой каганат, созданный тюркоязычным народом хазар. Имя одного из хазарских каганов известно нам из документов Х века – его звали Булан, что означает «Олень». Олень считался священным животным у многих кочевых народов евразийских степей, начиная со скифов. Булан, правивший в VIII веке, оказался меж двух огней. Хазария потерпела поражение от арабов на Кавказе и конфликтовала с Византией в Северном Причерноморье. Арабы требовали, чтобы Булан принял ислам, но кагана не устраивал статус вассала ни мусульманского халифа, ни христианского императора. В итоге он выбрал иудаизм, отказавшись от тюркских религиозных верований хазар, о чем свидетельствуют поминальные комплексы, обнаруженные в Приднепровье. Богатейший из них, датированный VII веком, обнаружили возле села Малая Перещепина под Полтавой. Роскошные пиршественные золотые и серебряные сосуды из Византии и Ирана, украшенные драгоценными металлами оружие и конская сбруя, золотые византийские монеты – 25 килограммов золота и 50 килограммов серебра – помещались в этом кладе, захороненном в память о военных походах правителя. А рядом, на Среднем Днепре, почти в то же время соорудили другой жертвенный комплекс, остатки которого находятся возле современного села Вознесенка. За валом, окружавшим жертвенную площадку, размещались многочисленные предметы вооружения и конской сбруи, кости животных – следы поминальной трапезы, а также два навершия от византийских штандартов в виде орла и льва – боевые трофеи. Удивительно, что эти поминальные комплексы не содержали собственно останков умершего: это отсылает нас к обычаю скрывать подлинную могилу священного правителя, упомянутому ранее в связи с описанием похорон хазарского кагана.
Самым знаменитым правителем так называемых кочевых империй был гуннский вождь Аттила (V в.), «бич Божий», как именовали его христианские хронисты Европы, значительная часть которой была разорена нашествием его орд. Готский историк VI века Иордан описывает его вовсе не героическую кончину. Аттила сильно захмелел во время свадебного пира и умер от кровоизлияния в постели очередной наложницы. В германском эпосе сохранился сюжет мести германской невесты завоевателю: якобы гуннский вождь был убит ею на брачном ложе. Так или иначе, когда слуги решились войти в брачные покои и обнаружили правителя мертвым, они обрезали в знак траура волосы и искромсали свои лица (и без того безобразные, замечает Иордан), чтобы великий воин был оплакан не женскими слезами, а кровью мужей. Тогда же Маркиану, императору Восточной Римской империи, которая распалась на две части под ударами гуннов, якобы привиделся сон, в котором лук Аттилы (воплощение его власти) сломался.
Тело вождя положили в шелковом шатре в степи, и лучшие гуннские конники объезжали вокруг шатра, устраивая что-то вроде цирковых ристаний – опять-таки знакомые нам (и Иордану) по античной традиции спортивные обычаи тризны. В погребальном песнопении прославлялись деяния Аттилы и не вполне героический конец: совершив свои подвиги, вождь скончался «не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, когда племя пребывало целым и невредимым».
Над вождем насыпали курган, справив «страву» – грандиозное пиршество, сочетавшее «противоположные чувства» – «похоронную скорбь, смешанную с ликованием».
В Европе XIX века архаические верования воплотились в романтической поэзии. Командовавший армией с легендарной «могилы» Аттилы император Наполеон (с тех пор эта возвышенность стала именоваться «курганом Наполеона») был сослан и погребен на скалистом острове посреди океана.
Зарыт он без почестей бранных
Врагами в зыбучий песок,
Лежит на нем камень тяжелый,
Чтоб встать он из гроба не мог.
Памятник Бильгэ-кагану. Реконструкция.
Inscriptions de l’Orkhon: recueillies par l’expédition finnoise 1890 / publiées par la Société finno-ougrienne. Helsingfors, 1892 / Digitale Sammlungen der Universitäts– und Landesbibliothek Sachsen-Anhalt
Даже после смерти Наполеон внушал страх своим врагам. Австрийский поэт Йозеф Кристиан фон Цедлиц (1790–1862), участвовавший в Наполеоновских войнах, написал баллады о Наполеоне, вдохновившие поэтов России – участницы антинаполеоновской коалиции. Михаил Юрьевич Лермонтов, автор «Бородина», перевел процитированный выше «Воздушный корабль» (у Цедлица – «Корабль призраков»), а Василий Андреевич Жуковский сделал перевод «Ночного смотра», где:
…к старым солдатам своим
На смотр генеральный из гроба
В двенадцать часов по ночам
Встает император усопший.
Франция торжественно перезахоронила останки былого кумира в центре столицы его империи, в основанном Наполеоном Доме инвалидов, где он покоится в окружении своих маршалов. Однако народная фантазия успела включить его в число неупокоенных душ, которые несутся в ночной буре, возглавляя «Дикую охоту», подобно давно отвергнутому христианской Европой богу воинского неистовства Одину-Вотану.
Вход в гробницу Наполеона и его саркофаг.
Wellcome Collection
Погребальный обряд на острове Мангаия
Пышные похороны, согласно полинезийскому преданию острова Мангаия, были устроены после смерти первого отправившегося на тот свет – Веетини. С тех пор так и повелось, что родственники умершего должны в знак траура срезать свои волосы и чернить лица (так вели себя и тюрки на похоронах Бильгэ-кагана и многие другие народы), а церемонии, принятые после похорон Веетини, длились от 10 до 15 дней, в зависимости от ранга и возраста умершего.
Погребение Веетини проходит с церемониальными танцами в лучах заходящего солнца. Родители вглядываются вдаль – не вернется ли их дитя, но он уходит по солнечной дорожке в океане. Поминальные обряды продолжаются на юге и на западе острова, а на востоке с лучами восходящего солнца появляется Веетини, которому разрешили на время вернуться из преисподней в верхний мир, чтобы успокоить скорбящих родителей. К тому же ему поручено показать живым обычай подношения еды умершим. Отпущенное время летит быстро, и солнце начинает клониться к закату. Веетини упрашивает бога Тангароа задержать солнце, чтобы побыть с родными. Но нет, он должен отправиться в обратный путь. Напрасно родители пытаются задержать его в объятиях – они обнимают лишь тень… С последними лучами солнца Веетини исчезает навсегда.
С тех пор на могилу помещают пять кокосовых орехов – пищу умерших. Пятый орех символизирует расставание, поэтому, кладя его, последний раз выкликают имя умершего. В погребальной песни подробно описывается путь мертвых в преисподнюю, путешествие на лодке, затем пешком, по черным острым камням, вслед за заходящим солнцем.
Пять плодов – это символическое число, оно повторяет число тех пунктов, где совершаются поминальные обряды: стороны света и могила как центр всего действа и вход в преисподнюю. Отправление погребального обряда и описание пути на тот свет охватывают основные географические координаты – все стороны света, с ориентацией на заходящее солнце, где находится загробное царство. Вторжение смерти в мир живых затрагивает в архаических верованиях не только собственно человеческий коллектив, нарушая его социальные связи, но и космос в целом, частью которого является человечество.
Русский митрополит Кирилл причитал: «Зашло солнце земли Суздальской!», когда умер Александр Невский по дороге из Батыевой Орды в 1263 году. Расправа над Яном Гусом вызвала у славянских реформаторов-гуситов ассоциации с крестной смертью Христа – «померкло солнце». Участвуя в погребальном обряде, все члены коллектива со времен первобытности восстанавливали не только социальные, но и космические связи, а погребальная песнь напоминала космогонический гимн.