Похороны знатного руса
Детальное описание древнерусского погребального обряда оставил в своих путевых записках арабский автор X века Ахмед Ибн-Фадлан, видевший похороны скандинавского вождя, именуемого русом, в ладье в гавани города Болгара (Булгара) на Волге[37]. Кстати, схожим образом был похоронен сын Одина Бальдр (о чем будет рассказываться в главе 8).
Ибн-Фадлан, привыкший к скромному и быстрому ритуалу погребения (у мусульман тело спешили захоронить в день смерти), с изумлением описывал многодневные действа русов до разжигания погребального костра. Имущество умершего было поделено на три части: одна отошла его семье, другая – на шитье дорогих погребальных одеяний, третья – на приготовление набиза, специального алкогольного напитка. Набиз русы пили не переставая все десять дней до похорон. Неудивительно, что некоторые скобящие умерли от перепоя прямо с кубком в руке.
После смерти вождя, рассказывает Ибн-Фадлан, его семья согласно обычаю обратилась к девушкам и юношам из прислуги с роковым вопросом: кто из них хочет умереть вместе с господином? Стоит отметить, что чаще всего за своим господином следовали именно представительницы прекрасного пола. Это объясняется тем, что девушки, на которых заглядывались арабские купцы, сопровождали дружины русов в походах. Они не только прислуживали своим господам во время трапез и были их наложницами, но и считались товаром, который ценился на порядок дороже мехов, которыми русы торговали на восточных рынках. Участь рабыни на Востоке была незавиднее добровольного ухода из жизни вслед за умершим вождем. К тому же девушки, будучи язычницами, верили, что после смерти окажутся в «раю» вместе с господином. Недаром жертва, которую описывает Ибн-Фадлан, пила и веселилась, радуясь своей участи.
Когда желающий давал согласие на добровольный уход из жизни, пути назад не было. За будущей жертвой неотступно следовали специально приставленные стражи. Отныне ей разрешалось только наряжаться, пить хмельные напитки и ублажать себя вместе с участниками погребального пира.
Пир в Вальхалле. Иллюстрация Эмиля Допплера. Начало XX в.
Wikimedia Commons
Далее Ибн-Фадлан описывает день похорон. Для ритуала погребения на берег вытащили корабль умершего и поместили на специальный деревянный помост. Умерший к этому моменту уже лежал в вырытой в земле могиле, и, чтобы он мог «веселиться» наравне с сородичами, рядом с телом оставили набиз, какие-то плоды и лютню.
Тем временем на корабле соорудили шалаш из дерева, убранный кумачовыми тканями, поставили туда скамью, покрытую стегаными матрацами и подушками из византийской парчи. За все это убранство отвечала мрачная и здоровенная старуха, которую называли «ангелом смерти», поскольку в финале церемонии она должна была убить девушку, согласившуюся сопровождать господина. Конечно, «ангел смерти» – это арабская интерпретация прозвища старухи, на самом деле она ассоциировалась с персонажем скандинавской мифологии – старухой-великаншей Хель, воплощавшей смерть.
После всех приготовлений умершего вождя достали из временной могилы. Ибн-Фадлан отмечает, как почернел труп «от холода этой страны». Его обрядили в парчовые одежды с золотыми застежками, соболью шапку и поместили в шалаш, подперев парчовыми подушками. Сюда же принесли набиз, фрукты, цветы и ароматические растения, подали хлеб, мясо и лук и поставили перед умершим, чтобы он не переставал пировать, как и живые.
Следом пробил час жертвоприношений. Первой на очереди была собака, которую рассекли пополам и бросили в корабль. Затем принесли оружие умершего и положили рядом с телом. Привели также двух лошадей и принялись гонять их вокруг ладьи, пока те не взмокли. Коней тоже рассекли у погребальной ладьи, а мясо бросили внутрь корабля. Дальше настала очередь двух коров, курицы и петуха.
К этому времени к погребальному кораблю подтянулись все родственники умершего. Это напоминает сцену из скандинавского мифа, когда к ладье почившего Бальдра пришли все сверхъестественные существа – асы, альвы и даже великаны. Родичи вождя русов поставили вокруг корабля свои шалаши и принялись играть на сазах (лютнях).
Далее Ибн-Фадлан рассказывает, что приготовленная на заклание девушка, облаченная в роскошное одеяние, ходила из шалаша в шалаш, чтобы наслаждается любовью с родственниками умершего. При этом каждый из родичей просил передать покойному, что он совершил это из любви к нему.
После всех действ снова убивали собаку и отрубали голову петуху, бросая ее по одну сторону корабля, а тело – по другую. В скандинавском средневековом предании некая таинственная старуха, провожавшая героя Хаддинга на тот свет, перебросила петуха с отрубленной головой через стену, и он ожил. Очевидно, приносимые у корабля руса жертвы тоже должны были достичь того света и там ожить.
Собаки и лошади сопровождали все погребальные ритуалы русов, поскольку считались проводниками душ в загробный мир. Подобные верования характерны для многих народов мира, например китайцы верили, что эти животные становились слугами покойного в ином мире. Согласно верованиям иранцев и монголов, собаки, особенно с пятнами над глазами, могли видеть духов.
Торговцы в гавани Болгара ставили деревянных идолов и «кормили» их, оставляя еду на ночь, чтобы торговля была успешной. Ибн-Фадлан ехидно замечает, что ночью эту еду пожирали собаки, а наивные язычники ожидали благодарности от богов, которые насытились жертвой. В Китае подобной наивностью пользовались оборотни. Рассказывали, что возле тела почившего чиновника во II веке по обычаю оставили разного рода кушанья. Внезапно тот поднялся с ложа, принялся командовать семьей и распекать слуг, а потом, насытившись поминальной едой и питьем, исчез. Все это повторялось еще три раза, пока «покойник» не напился до такой степени, что с него слетела человеческая оболочка, под которой оказалась собака, жившая в лавке торговца вином[38].
Но вернемся к погребальному ритуалу, описанному Ибн-Фадланом. Когда солнце в Болгаре стало клониться к закату, девушку подвели к подобию ворот. Русы трижды подняли ее к этим воротам, чтобы она заглянула сквозь них, а та что-то лепетала на своем языке. Любопытный Ибн-Фадлан спросил у своего переводчика, о чем она говорила, и узнал, что девушке открылись видения иного мира. Первый раз она увидела своих отца и мать, второй – всех умерших родственников и, наконец, своего господина. Он сидел в прекрасном саду, его окружали мужи и отроки – старшая и младшая дружина. Он звал к себе девушку, и она велела вести ее к нему. Взяв курицу, будущая жертва отрезала ей голову и швырнула за «ворота». Подобные обычаи известны в позднейшей традиции восточных славян. Так, на Буковине курицу передавали у могильной ямы через гроб, чтобы она показала мертвому дорогу на тот свет[39].
Из скандинавских мифов нам известно, какие ворота вели в загробный мир – они назывались Вальгринд и открывали портал напрямую в Вальхаллу. Именно там сидел со своей дружиной умерший рус, а вечнозеленое мировое древо, с которого текли медвяные потоки, могло вызвать у Ибн-Фадлана ассоциации с райским садом. Вообще мусульманский рай по описанию напоминает чертоги Одина: это тоже воинский рай, в котором блаженствуют праведники, павшие во имя Аллаха. Их услаждают вечно юные гурии, подобные валькириям Одина.
Когда настало время отправляться к господину, сопровождавшие жертву дочери «ангела смерти» повели ее на корабль. Девушка отдала два браслета страшной старухе, а два ножных кольца – своим спутницам. Русы подставили свои ладони, чтобы девушка взошла на погребальную ладью. Туда же пришли русские мужи со щитами и палками и подали девушке кубок с набизом. Она запела над кубком и выпила его, а переводчик сказал Ибн-Фадлану, что она прощается со своими подругами. Ей поднесли другой кубок, она долго пела, чтобы оттянуть время, но старуха торопила ее войти в шалаш к своему господину.
Наконец «ангел смерти» втолкнула девушку в палатку, и за ней последовали шесть родичей умершего. Там, прямо перед трупом, они совокупились с жертвой, а затем уложили девушку рядом с господином, держа ее за руки и за ноги. Настал черед старухи, которая затянула веревку на шее несчастной и велела двум мужам взять ее концы, пока сама вонзала кинжал между ее ребер. Чтобы не слышно было предсмертных криков, другие мужи усердно били палками о щиты. Нельзя было допустить, чтобы другие девушки боялись уходить вслед за своими господами.
В конце церемонии ближайший родственник умершего, раздевшись донага и пятясь задом к кораблю, зажег факелом все погребальное сооружение. Таким образом совершавший обряд закрыл мертвому путь к живым.
Валькирии уносят павших воинов в Вальхаллу. Барельеф Фридриха Вильгельма Энгельгарда, 1857 г.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 84.XM.766.1.6
После того как ближайший родственник поджег корабль, другие люди подбросили в занявшийся огонь дров, и все запылало – и умерший рус, и принесенная в жертву девушка. Тут налетел ветер, раздувший пламя, и «некий муж из русов» сказал переводчику Ибн-Фадлана: «Действительно, вы берете самого любимого вами из людей и самого уважаемого вами и оставляете его в прахе, и едят его насекомые и черви, а мы сжигаем его во мгновение ока, так что он немедленно и тотчас входит в рай». Потом рус рассмеялся «чрезмерным смехом». Не прошло и часа, как все сооружение обратилось в золу и мельчайший пепел. На месте кострища русы насыпали курган, а на вершине его установили деревянный столб, на котором написали имя умершего и имя царя русов.
Нас не должен удивлять «чрезмерный смех» участника похоронного ритуала. В эпоху викингов смех не только сопровождал уход умершего в рай, но и демонстрировал презрение к смерти. Легендарный датский викинг Рагнар Лодброк, согласно скальдической песни «Речи Краки», перед смертью на поле боя увидел дис – валькирий, посланных Одином, и смехом встретил их, потому что уходил пить мед с асами. Не стоит также удивляться безудержному пьянству на похоронах: многие народы того времени злоупотребляли алкоголем. Германцы, например, были невоздержанны в потреблении пива, а один из правителей Инглингов даже погиб, упав в пивной чан.
Зато современного читателя наверняка шокировало, что пьяное веселье постепенно переросло в настоящую оргию, когда девушка вступила в связь со всеми родичами умершего, которые таким образом чтили покойного. Однако таков был образ жизни дружин русов. Тот же Ибн-Фадлан с не меньшим изумлением рассказывает, что русы не воздерживались от любовных утех с выставленными на продажу рабынями, причем прямо на глазах купцов-покупателей. Девушки, сопровождавшие дружины русов в торговых и военных путешествиях, напоминали настоящих валькирий, которые следовали за своими хозяевами на тот свет, в Вальхаллу или к Фрейе, забиравшей в свой чертог девушек, умерших до замужества.
Однако смысл брачной оргии на похоронах вождя русов не сводился к наслаждениям плоти. Брачный ритуал родичи умершего отправляли с целью восстановить целостность рода, которую нарушила смерть. Описанный Ибн-Фадланом брачный пир на похоронах призван был вернуть силы осиротевшему роду.
Сати – ритуал самосожжения вдовы умершего мужчины на его погребальном костре. Индия, неизвестный художник, XIX в.
Wellcome Collection
О пережитках тризны – играх при покойнике в славянской народной традиции, календарных похоронах Ярилы, Масленицы и других календарных персонажей – речь пойдет в главе 7.
До нас дошли исторические свидетельства о том, что у русов, и у древних славян был обычай самоубийства вдов на похоронах мужей, схожий с индуистским ритуалом сати. Еще в VI веке византийский автор Маврикий с изумлением писал о славянах, появившихся на Балканах: «Жены же их целомудренны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добровольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдовстве»[40]. Жизнь вдовы в архаическом обществе действительно была незавидной, но «цивилизованные» книжники любили приписывать «варварам» одни и те же поразившие их обычаи. К книжному эпосу восходит и собрание песен «Старшей Эдды», в том числе фраза Одина из «Речей Высокого» «Хвали жен на костре». Однако в своих прагматических речах он вряд ли призывал следовать этому дикому обычаю. Скорее, известный своей чисто мужской мудростью бог имел в виду качества характера, от которых женщины могли избавиться только после смерти. Сам Один и все боги пострадали из-за тщеславной болтливости Фригг: она поведала тайну уязвимости Бальдра коварному асу Локи.
Обычай самоубийства вдов на похоронах напоминает о первобытном обычае убивать стариков, ставших бременем для общины, ведь о них, так же как о вдовах, некому было заботиться. У меланезийцев (Новые Гебриды) и полинезийцев (Самоа, Тонга, Таити) вдов душили на похоронах мужей, причем это была обязанность ближайшего родственника (вспомните, как поступили с девушкой на похоронах руса). Человека, который не решался совершить ритуальное убийство, презирали и члены общины, и сама вдова, поскольку разгневанный дух мужа грозил ей с того света, ведь он вынужден был существовать там без супруги. Сходные представления, вероятно, имели место в Китае, где вдова не могла надеяться на повторный брак, который считался позором. Если она не решалась принести себя в жертву, то должна была поселиться на могиле мужа. Даже невеста, из-за внезапной смерти жениха ставшая соломенной вдовой, могла навсегда остаться в его доме в качестве прислуги несостоявшихся свекров. Только в этом случае душа умершего успокаивалась на том свете. Со временем китайские рационалисты стали заменять жертв для обрядов их изображениями, в том числе такими, которые были обнаружены в гробнице Цинь Шихуанди. При погребении жгли бумажную мебель и бумажные фигурки людей, даже деньги, предназначенные для могил, заменяли бумажными знаками. В Индии миссионерам и английской администрации пришлось немало потрудиться для искоренения пережитков дикого обычая сати, когда вдову сжигали вместе с телом умершего супруга. Впрочем у многих народов мира существует обычай левирата, согласно которому вдова, оставшаяся без средств к существованию, могла выйти замуж за брата покойного мужа.
Cосуды для погребальных подношений. Китай, XIII в.
Mohr, Jens, Hallwylska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)
В сагах есть удивительная история о том, как был положен конец обычаю убивать жен на похоронах мужей. «Книга Плоского острова» рассказывает о шведском конунге Эрике Победоносном, который пообещал отправиться к Одину через десять лет после дарованной ему победы. Однако его жена – знатная дама, чье имя больше подходило валькирии, Сигрид[41] по прозвищу Гордая, – заявила, что не хочет следовать за ним в могилу. Она и правда пережила Эйрика и позже вышла замуж за датского конунга Свейна.
Отступление о Вие
Отсылки к ритуалу кремации и к обычаю пятиться задом, чтобы отвадить покойника от мира живых, сохранились в славянском фольклоре и приведены в знаменитом сборнике Александра Николаевича Афанасьева, в частности в сказке под № 367. Героем этого сюжета является солдат – традиционный борец с нечистой силой в фольклоре, чья жизненная задача заключается в победе над смертью. Герой благочестив и в отпуске успел помолиться в Киево-Печерской лавре. Однако в Киеве его настиг соблазн в виде красивой купеческой дочери, которой он отпустил вполне себе солдафонский комплимент: «Эх, хороша девушка, да не объезжена!» На что получил достойный ответ: «Бог знает, служивый, кто кого объездит». Родственники солдата, выслушав историю об этой встрече, ужаснулись, ведь купеческая дочь слыла страшной ведьмой и не одного молодца сжила со свету. Мудрый дед велел солдату приготовиться: взять узду, осиновое полено, да опередить появившуюся ведьму заклинанием: «Тпрру! Стой, моя кляча!» Солдату удалось оседлать ведьму и забить ее поленом до смерти.
Как и предсказывал дед, купец позвал солдата отпевать дочь. Старик велел внуку, как только ведьма встанет из гроба, забиться в печь и творить молитвы. И действительно, принялась ведьма искать солдата с целым сонмом чертей, но петух успел пропеть, пока те добирались до печи. Все повторилось на вторую ночь, а на третью дед велел солдату накрыться в печи сковородой. Солдат сделал все, как сказал дед, но самый старый черт сумел разглядеть солдата под сковородой и приказал развести огонь, чтобы спалить его. Сковорода спасла служивого от пламени. Петухи выручили его и на этот раз, но, в отличие от гоголевского сюжета о Вие, солдату поручили везти ведьму на кладбище.
Мудрый дед опять научил внука, как ему поступить. Как только крышка гроба на похоронных дрогах отворится, ему нужно проскочить сквозь пристяжную дугу и бежать задом. И правда, ведьма, выскочив из гроба, погналась за солдатом по его следам, но все время возвращалась назад к лошади. Пропели петухи, и солдат, повалив ведьму в гроб, закопал ее на кладбище. Изумленный колдовскими способностями солдата купец «вынул ему двести рублёв», и служивый смог на славу угостить родню.
Рассказ полон инверсий: чтобы победить выходца с того света, все нужно делать наоборот. Печь во многих русских сказках служит путем на тот свет, но здесь спасает героя. Черти затевают кремацию солдата, но он, прикрывшись сковородой, «готовится» не к загробному миру, а к жизни. Да и хитрый обычай пятиться задом запутывает ведьму.
Колдовская нечистота покойника
Но давайте вернемся к смыслу самих погребальных действ. Как узнал Ибн-Фадлан, русы считали недостойным оставлять человека в могиле на съедение червям. И это был далеко не предрассудок – за этим убеждением стояла целая мифология.
В «Саге о Харальде Прекрасноволосом», знаменитом конунге из рода Инглингов, объединившем в первой трети Х века Норвегию, исландский книжник Снорри Стурлусон рассказывает об обычае, которого долго придерживались скандинавские конунги. Суть его заключалась в том, что Харальд и его дружина могли кормиться и пировать по всей стране. Накрытие столов для господ (они назывались вейцла) было своеобразной формой подати на подвластных землях. И вот наступило время главного праздника середины зимы – Йоля (современное Рождество у скандинавов). Конунг Харальд садится во главе стола, готовый приступить к трапезе, когда является некий человек с просьбой, чтобы Харальд вышел к нему. Конунг готов рассвирепеть, но просителем оказывается финн по имени Сваси, которому сам Харальд разрешил поселиться неподалеку. Конунг выходит к своему вассалу – и совершает ошибку. Дело в том, что новогоднее время у многих народов мира считалось святым и одновременно страшным, когда исчезала граница между мирами и нечистая сила выходила из преисподней. Недаром этот период считали лучшей порой для гаданий и колдовства. Колдовством славились и финны, в том числе заманивший к себе Харальда Сваси.
Курган в Еллинге, Дания.
Frank Bach / Shutterstock
Харальд вошел в дом финна, и конунга встретила красавица Снефрид, дочь Сваси, которая, как и положено, поднесла конунгу кубок, полный меда. Как только Харальд выпил заговоренный напиток, так сразу и воспылал страстью к Снефрид. Но Сваси потребовал, чтобы конунг по всем обычаям обручился с финской красавицей.
В итоге Харальд женился на Снефрид и забыл обо всех обязанностях конунга. Снефрид родила ему четырех сыновей, но затем внезапно скончалась. Тело ее не подверглось разложению, на смертном одре она была прекрасна и пылала румянцем. В тоске конунг три года просидел у роскошного погребального ложа, напрасно ожидая, что его жена оживет. Люди из окружения конунга боялись за его рассудок, но один из хитроумных дружинников посоветовал господину переменить подушки и драгоценные ткани, на которых покоилась Снефрид. Как только тело подняли с ложа, по покоям разнесся ужасный трупный смрад. В итоге тело Снефрид решено было сжечь на погребальном костре. Тело красотки тут же посинело, и из него повыскакивали змеи, ящерицы, жабы и прочие гады.
Когда колдунья была сожжена, разум Харальда прояснился, и он даже прогнал сыновей, рожденных от ведьмы. Правда, потом конунг опомнился и вернул ни в чем не повинных детей. В стране воцарился мир, и каждый год был урожайным.
История о финской колдунье из исландской саги напоминает позднейшие рассказы о ведьмах и колдунах, которых необходимо было сжечь, чтобы уничтожить их вредоносную силу. А сила эта заключалась в гадах, которые питались разлагающимся трупом. В мифе о происхождении карлов – не вполне дружественных богам существ – напрямую говорится, что они возникли из червей, размножившихся в теле убитого первого великана Имира. Дракон Нидхёгг, который также пожирал трупы, был еще более зловредным чудовищем преисподней. Погребенные в земле становились их пищей, а значит, придавали им силы. Более того, мертвецы должны были стать союзниками чудовищ в день гибели богов, Рагнарёк.
Таким образом, обряд сожжения – очищения от разлагающегося тела – был обрядом небесного Асгарда, жилища богов. Погребенные же в земле мертвецы должны были присоединиться к полчищам чудовищ. Стремление очистить умершего от разлагающейся плоти можно назвать универсальным явлением погребальной практики разных народов мира.
Завет Одина
В древнеисландской «Саге об Инглингах» погребальные обряды, главным из которых было трупосожжение, ввел сам Один. Важно отметить, что автор саги Снорри Стурлусон, будучи христианином, изобразил Одина не богом, а хитроумным магом и правителем шведов. Согласно его завету, умершего следовало сжигать с принадлежавшими ему вещами, чтобы в Вальхаллу вместе с ним попали вещи, которые сгорели в пламени или были закопаны в землю, то есть принесены в жертву. Вспомним, что русы в рассказе Ибн-Фадлана четко следовали этому завету. В связи с этим есть версия, что многочисленные клады монет – арабского и западноевропейского серебра, зарытые в эпоху викингов, являются именно такими жертвенными кладами. Пепел от костра следовало бросать в море или зарывать в землю. В память о знатных людях насыпали курганы, а героям ставили камни.
Серебряные монеты из клада, найденного на острове Готланд, Швеция.
Myrin, Ola, Historiska museet / SHM (CC BY 4.0)
Сам же Один, как пишет Снорри Стурлусон в «Саге об Инглингах», умер от болезни в Швеции. Но смерть не от оружия означала бы, что «бог» недостоин Вальхаллы! Этого Один допустить не мог и велел перед смертью пометить себя острием копья – подобно тому как некогда мифологический Один пригвоздил себя копьем к мировому дереву, чтобы обрести сверхъестественное ви́дение мира. Таким ритуалом он не только уподобился павшему в битве, но и присвоил себе власть над всеми павшими. Один сказал, что отправляется в Асгард, где будет жить вечно и принимать своих дружинников. Сожжение бога на костре было грандиозным, поскольку шведы верили, что чем выше поднимется дым от погребального костра, тем более высокое положение займет на небе умерший.
В далекой Африке у народа динка почитались вожди, которых, подобно Одину, называли «хозяевами копья». У них принято было хоронить вождей заживо, не дожидаясь их естественной смерти. Таким образом племя как бы обманывало смерть, а народ получал живого заступника в ином мире.
Исландский книжник XIII века Снорри Стурлусон был не первым, кто усматривал в почитании богов память о прославленных при жизни царях и героях. Таким «рационалистом» признают античного философа Эвгемера, жившего в IV–III веках до н. э. при дворе македонского царя Кассандра. В Греции был распространен культ героев и царей – основателей реальных городов, что само по себе свидетельствовало об их «историчности». Однако Эвгемер обнаружил и другие памятники, свидетельствующие о реальных корнях богов. Он утверждал даже, что на Крите находится могила Зевса!
Неясно, существовал ли в действительности миф о смерти этого бога на Крите – жители Крита славились лживыми баснями и могли утверждать, что Зевс не только родился на их острове, но и стал там умирающим и воскресающим богом[42]. Впрочем, и на Ближнем (Египет), и на Дальнем Востоке (Китай) божеств тоже считали древними правителями. Бога Осириса называли четвертым правителем Египта (о его погребении еще будет говориться в главе 8). Хуан-ди («Желтый император»), герой китайских легенд, изобретатель всех ремесел, оружия, платья и врачевания, был погребен на горе Цяошань[43].
Снорри Стурлусон не рассказывал о могиле Одина (ведь по его завету сожженный прах выбрасывался в море), но описал место погребения его наследника Фрейра, с которого начался «век курганов» (см. ниже). Для того чтобы убедить окружающих в своих сверхъестественных способностях, Один использовал магию – обман. Сюжетный мотив разоблачения богов как обманщиков сохранялся в литературе вплоть до эпохи Просвещения. Снорри считал, что Один и асы вышли из Азии, из знаменитой Трои, которую он отождествлял с Асгардом. Традиция, связывающая средневековые народы с беженцами из Трои, была популярна в средневековой европейской книжности.
Впрочем, наделение архаического вождя (царя) божественным статусом связано не с рационализмом, а с традиционным представлением о сакральности всякого правителя. Великий английский антрополог Джеймс Джордж Фрэзер (1854–1941) собрал огромный сравнительный материал о «царях-жрецах» в своей многотомной книге «Золотая ветвь», а на средневековом европейском материале эту тему продолжил французский историк Марк Блок в книге «Короли-чудотворцы». Почитание правителя приводило к парадоксам культа: его персона была настолько священной, что он не мог соприкасаться ни с чем «профанным», поэтому оказывался затворником в своем дворце (подобном «Запретному городу» в императорском Китае). Любой контакт с профанным, включая болезнь и смерть самого правителя, считался угрозой всему мирозданию. По этой причине особыми обрядами сопровождались похороны и устройство могилы правителя, осквернение которой грозило бедствиями.
Курган Черная могила в Чернигове. Иллюстрация XIX в.
Reclus, Elisée. Keane, Augustus Henry. Ravenstein, Ernst Georg. The Universal Geography: Earth And Its Inhabitants. London: J. S. Virtue & Co., Limited, 1880 / Wikimedia commons
Арабский автор Ибн-Фадлан описывает в Х веке устройство такой могилы для хазарского кагана, проводившего жизнь затворником в своем дворце: на специально огороженном пространстве строилось несколько домов, в каждом из которых устраивалась могила. Умершего хоронили в одном из домов, который именовался раем. Совершавших обряд казнили, чтобы они не разгласили местоположение могилы, а над самим сооружением проводили речной поток, «чтобы никто не добрался до нее, ни шайтан, ни человек, ни черви, ни насекомые»[44].
Неправедностью враждебных правителей нередко объясняли конфликты между народами, в связи с чем разоряли их погребения – в частности, об этом заявляли традиционные враги Китая – северные кочевники хунну. В ответ китайцы расправлялись с правителями «варваров»: их вождей выкапывали из могил и обезглавливали, а храмы предков сжигали. При этом соперничающие династии стремились приспособиться к обычаям хунну. Создавший в начале IV века новую династию император Лю Яо, стремясь опереться на их поддержку, разрушил в столице храм предков предшествующей династии и на его месте насыпал курган, посвященный Небу и Земле, по обычаю древнего хуннского правителя[45].
Останки и бронзовая застежка, найденные при раскопках захоронения викингов в Бирке, Швеция.
Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)
Русский вождь, умерший далеко на востоке от Скандинавии, на Волге, тоже следовал завету Одина, как следовали ему русские языческие князья X века, огромные курганы которых, подобные курганам Инглингов в Швеции, высились возле древнерусских городов – Киева, Чернигова, Смоленска (в Гнёздове). Археологи нашли в этих курганах остатки ладейных заклепок на кострище, а в центре кургана располагался котел с костями и козлиными шкурами. Вокруг него стояли погребальные урны, куда были сложены останки сожженных на костре. Таким образом умершие получали новое вечное тело и считались присутствующими на загробном пиршестве. Причем пиршество это было вечным, потому что в котле не иссякала чудесная пища – залогом тому служили сохраненные кости и шкуры жертвенных животных. В самом большом древнерусском кургане – Черной могиле в Чернигове – рядом с подобным котлом располагалась пара огромных питьевых рогов с роскошными серебряными оковками и маленькая бронзовая статуэтка держащего себя за бороду божка, обряженного в восточный кафтан, подобно русу из описания Ибн-Фадлана. Весь этот пиршественный комплекс был накрыт грудой доспехов и представлял собой настоящую «модель» Вальхаллы.
Котел из кургана Скопинтул, Швеция.
Historiska museet, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)
На северном конце великого «пути из варяг в греки», в центре Швеции, у города викингов Бирка, был раскопан большой курган одного из Инглингов, также сожженного в ладье в восточноевропейском уборе (сохранились бляшки, украшавшие его пояс). На кострище стоял котел, но в этот священный сосуд были сложены не кости воскресающего жертвенного животного, а останки самого сожженного конунга, сверху была положена девичья коса. Таким образом археологи получили страшное свидетельство правдивости слов арабского путешественника, описавшего обряд похорон на Волге, или более щадящего обычая срезать волосы в знак траура.
Котел, висящий над очагом, был центром жилища и всей жизни народов северной части Европы, особенно во время ритуальных пиршеств. Он наделялся свойствами оживлять тех, кто оказывался в сосуде. Во время распри, разразившейся между валлийцами и ирландцами в валлийской легенде («Мабиногион»), терпящие поражение ирландцы стали бросать своих мертвых в кипящий котел: те оживали и могли вновь участвовать в сражении, но потеряли дар речи (оставались «живыми мертвецами»). В скандинавской Вальхалле Один, напротив, мог общаться со своими павшими героями – эйнхериями.
Фрейр и «век курганов»
Наследовавший Одину легендарный правитель шведов Ньёрд, которого скандинавы почитали богом плодородия и владыкой морской стихии, согласно «Саге об Инглингах», тоже умер от болезни, как и Один. Он посвятил себя перед смертью владыке воинского рая и был сожжен.
Бронзовая статуэтка Фрейра, 800–1100 гг.
Myrin, Ola, Historiska museet/SHM (по лицензии CC BY4.0)
Исследователей немало озадачивает смысл скандинавских ритуальных действ, которые сопровождали похороны третьего мифологического правителя шведов – Фрейра, бога земного плодородия. При нем наступил расцвет сказочного царства, который даже сравнивали с золотым веком. Именно поэтому, когда воплощающий довольство бог заболел, его дружина скрыла от людей, что Фрейр при смерти. Они насыпали большой курган, сделали в нем дверь и три окна и, когда Фрейр умер, перенесли туда тело, заверив людей, что правитель жив. Кстати, схожим образом в Китае скрывали смерть императора Цинь Шихуанди. В бесконечных военных конфликтах правители и военачальники Китая часто прибегали к символическим уловкам. Например, один из них, предчувствуя смерть, велел приближенным после кончины положить ему под ноги мешок с землей, а перед лицом поставить зеркало. Получилось, что он стоит на земле и смотрит в зеркало – благодаря этой уловке враги не смогли узнать, что его уже нет в живых.
Тайну смерти Фрейра сохраняли три года, и все это время подати поступали в курган Фрейра: в одно окно – золото, в другое – серебро, в третье – медь. Набор металлов напоминает о трех царствах из русской волшебной сказки. Иные миры совмещались в кургане Фрейра.
Тем не менее дольше хранить тайну было невозможно, и, когда люди узнали, что Фрейр мертв, а мир и урожаи все равно сохраняются, они решили не сжигать его тело. Фрейр был провозглашен богом благоденствия, которому стали приносить жертвы, чтобы спокойная и сытая жизнь продолжалась. После этого многие правители стали хоронить, а не сжигать своих родичей и насыпать курганы. Так, конунг датчан Дан Гордый велел похоронить себя в кургане в полном воинском облачении, со взнузданным конем и многим другим добром. На смену «веку сожжений» пришел «век курганов».
Еще более удивительный обряд был проведен норвежцами на похоронах отдаленного потомка Ингви-Фрейра – конунга Хальвдана Черного, отца исторического конунга Х века Харальда Прекрасноволосого. Когда Хальвдан умер, возвращаясь с празднования Йоля, норвежцы из разных областей стали спорить, где должен быть похоронен конунг, ведь от этого зависело благополучие страны. Наконец после долгих обсуждений они решили, что тело Хальвдана будет расчленено на четыре части и похоронено под курганами в разных областях. Этот обряд многое объясняет в жизни архаического общества. Конунг, правление которого пришлось на урожайные годы, как воплощение удачи и благополучия должен был остаться вездесущим. Его разъезды по пирам (вейцлам) не только были способом прокормить дружину, но и гарантировали благополучие всей стране. Даже после смерти сакральному правителю предстояло оставаться гарантом благоденствия, ведь если у страны не было единого центра, следовало расчленить тело умершего на своего рода «реликвии». Сама смерть конунга уподоблялась жертвоприношению во имя урожая (космического блага). Схожим образом в начальные времена сотворения мира были принесены в жертву и расчленены первобытные великаны в культурах разных народов, например ведийский Пуруша и скандинавский Имир, а космос отделен от хаоса. Впрочем, правители не меньше беспокоились о том, чтобы их прах не потревожили грабители могил. Например, в Китае один из государей велел соорудить в свою честь 72 кургана, чтобы враги не узнали, в каком именно он похоронен.
Модель Осебергской ладьи – погребального судна, обнаруженного в 1904 г. в Норвегии.
Karolina Kristensson / Sjöhistoriska museet
В древнерусской традиции сохранилось предание о двух могилах вещего Олега: одной – в Киеве, другой – под Ладогой. В конце IX века этот князь объединил северные новгородские земли с центрами в Ладоге и Новгороде и южное киевское Приднепровье. По всей видимости, его могилы после легендарной смерти от коня (см. в главе 6) демонстрировали единство областей, которые оказались под его владычеством на пути «из варяг в греки».
В целом эта традиция имеет чрезвычайно древние истоки. В Египте, после того как Древнее царство объединило Верхний и Нижний Египет, фараоны стали возводить гробницы и в Абидосе, центре культа Осириса, и в Саккаре недалеко от Гизы. В Абидосе ставились кенотафы, не содержавшие праха, но символизировавшие власть царя.
На первый взгляд смысл похорон в кургане ясен: шведы не хотели, чтобы Фрейр после смерти покидал их страну и отправлялся на небо в Асгард вслед за Одином, поэтому не стали сжигать его тело. Оно оставалось гарантом мира и урожая на земле, а точнее, в земле, под курганной насыпью. Недаром сам курган напоминал одновременно жилище конунга с дверью и окнами, куда отправляли дань, и преисподнюю. Удивительная двойственность прослеживается при этом в желании легендарного конунга Дана Гордого похоронить его под курганом со взнузданным конем. Так он мог одновременно лежать в своей земле и, следуя завету Одина, скакать в Вальхаллу.
Такие курганы особенно распространились в Скандинавии в последние века язычества – в эпоху викингов. Под этими насыпями устраивали просторные погребальные камеры, с полом и потолком, кухонной утварью и оружием – всем, что было необходимо для загробной жизни умершего. Более того, в королевских курганах Норвегии, где были похоронены родственники Харальда Прекрасноволосого, в том числе в Гокстаде, где высится курган Олава Гейрстадальва, жилищем умершего становился не дом-могила, а… погребальный корабль. Целые ладьи (в более скромных погребениях – небольшие лодки) были набиты разного рода предметами, среди которых были котлы на котельных цепях, чтобы привешивать их над очагами, пиршественная посуда, вооружение. Самой известной из них является украшенная замечательной резьбой Осебергская ладья, принадлежавшая не воину-конунгу, а королеве. Курган сохранил имя этой норвежской правительницы IX века – Асы, или Осы, – матери конунга Хальвдана Черного и бабки Харальда.
Благодаря тому, что курган был насыпан из плотной глины, дерево и другие вещи из погребения остались относительно целыми и были извлечены при археологических раскопках. Чего только ни обнаружили в этой роскошной погребальной ладье! Кстати, на ее корме тоже стояла деревянная палатка, подобная той, которую видел Ибн-Фадлан на корабле вождя русов (правда, корабль из его рассказа был сожжен). В ладью положили даже ковер с многофигурной композицией, изображающей ритуальную процессию, для украшения загробного жилища. Поражает обилие транспортных средств в этом погребении: помимо самой ладьи, в нем находились колесница и сани, покрытые богатой резьбой. В загробном жилище королеву сопровождала служанка. А поскольку Асе необходим был королевский гардероб, то в могилу не забыли положить даже лишнюю пару обуви. Это отсылает нас к быту богини Фригг, которую сопровождала служанка богиня Фулла, носившая за ней ларец с украшениями и обувь.
Королевские курганы Упсалы. Гравюра конца XVII – начала XVIII в.
Dahlberg, Erik, Creator. Sweden Ancient and Modern. Sweden, 1698 / Library of Congress
Богини не уступали самому Одину в праве распоряжаться в загробных чертогах. Не только супруга Одина Фригг, но и Фрейя были владычицами собственного царства мертвых. В одной из саг хозяйка исландского хутора после смерти собирается отправиться к Фрейе. Видимо, богиня принимала у себя не только павших воинов, но и добродетельных хозяек, недаром ее имя переводится как «госпожа». Однако похороненная в Осебергской ладье королева Аса едва ли собиралась к Фрейе. Резьба на ее погребальной повозке содержит сцену, связанную с культом Одина: там изображен герой, один из преданных ему нибелунгов, погибающий в змеином рву. Трудно представить, что должна была делать погребенная с такой пышностью королева в загробном мире: жить в комфортно обставленной ладье под курганом или отправляться в дальнее странствие на тот свет. Скорее всего, совершавшие ритуал оставляли покойнице обе возможности на выбор.
Вечные могильные памятники, курганы и каменные стелы воплощали нерушимость родовых связей и общественных устоев. Имена конунгов, похороненных под большими курганами, столетиями сохранялись в фольклорной памяти. Легенда Х века рассказывает, как Харальд Прекрасноволосый объединял норвежские земли. В одной такой земле, в Наумдале на севере, правили два брата-конунга Херлауг и Хроллауг. Три лета они сооружали курган, а когда дошла до них весть, что Харальд идет войной, Херлауг взял с собой много еды и питья и вошел живым в курган со своей дружиной, велев «закрыть» его за собой. Хроллауг поставил на насыпи престол конунга и воссел на кургане как наследник брата. Рядом он поместил скамейку для знати низшего статуса – ярлов. Когда Харальд приблизился, Хроллауг пересел на эту скамейку, тем самым отдав себя во власть конунга Харальда, а тот сделал его своим ярлом, передав ему в управление Наумдаль. Вот почему у конунгов был обычай восседать на кургане, как Один восседал на своем престоле в Вальхалле. Богу с его престола были видны все миры, конунг обозревал всю страну с места, где были похоронены его предки.
Курган действительно уподоблялся престолу Одина у мирового древа, ведь из могилы открывался путь в загробное царство. Именно поэтому в скандинавских сказаниях курган иногда отождествляется с иным миром, где, как в Вальхалле, готовы к сражению дружины мертвых.
Неудивительно, что правители Швеции и Руси в Х веке следовали завету Одина и Фрейра. Возможно, они принадлежали к одному роду – роду Инглингов, родоначальником которого почитался генеалогический предок Фрейра – Один. Удивительно другое: прямой потомок Одина, его сын Бальдр, был сожжен по всем правилам – с имуществом и женой – на костре, разведенном в собственной ладье. Однако ладья отправилась не в Вальхаллу, а в мрачную преисподнюю – Хель, хотя сами похороны проходили в небесном Асгарде (см. в главе 8).