Берегини – русалки?
Древнерусская христианская книжность не сохранила языческих мифов, поскольку они были для христианских ригористов «кощунами». Единственным мифологическим сюжетом Начальной летописи можно считать легенду о смерти вещего Олега от его коня, однако и ее внесли в свод не для того, чтобы рассказать о волховании и роли коня как проводника на тот свет, а для разоблачения Олега, который был «вещим» лишь в глазах «невегласов»-язычников, а сам не мог предвидеть собственной смерти. Языческие погребальные обряды описывались в летописи только для демонстрации грядущей победы христианства – как в приведенном ранее рассказе о княгине Ольге.
Традиционно источниками для изучения язычества являются позднейшие компилятивные поучения – «слова» против язычников, приписываемые древним Отцам Церкви: Иоанну Златоусту, Григорию Богослову и др. Псевдоэпиграф[83] «Слово святого Григория, изобретено в толцех о том, како первое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали», сохранившийся в списках XIV–XV веков, рассказывает, как в древности язычники верили в амулеты, «халдейскую» астрологию, предсказывающую будущее («родопочитанье» – судьбу новорожденных), упоминает даже рождение языческого египетского бога «проклятого» Осириса. Впрочем, его почитание, «кощунственное» для христианина, книжник приписывает современным ему иноверцам – средневековым мусульманам, сарацинам. С Осирисом соотносятся и культ Артемиды и Артемида (Аполлона) у греков, и почитание неких рода и рожениц (рожаниц).
Едва ли древнерусский книжник знал что-либо о божествах Древнего мира, но для христиан (и Отца Церкви Григория) их культ действительно был кощунственным, напоминающим собственно христианскую традицию, ведь египетский Осирис родился от священного брака Неба и Земли в первый день новогоднего цикла (когда христиане отмечали Рождество). Не менее кощунственным было и преднатальное деяние Осириса, поскольку он совокупился со своей сестрой и будущей супругой Исидой еще во чреве матери. От этого инцеста родился Аполлон, согласно пересказу египетского мифа Плутархом[84].
Аполлон и Артемида были не менее святотатственными для христианства, поскольку родились от брака небесного бога (Зевса) и внучки Неба и Земли (Урана и Геи) Лето. И хотя законная супруга Зевса Гера принялась преследовать соперницу, не позволяя ей найти пристанище для разрешения от бремени, той удалось при покровительстве Зевса родить близнецов. Артемида считалась покровительницей рожениц, ведь она безболезненно появилась на свет раньше Аполлона и стала повитухой собственной матери. А еще она заботилась о женщинах, умерших в родах (богине посвящались их погребальные наряды).
Поклонение этим божествам судьбы новорожденных приписывается в древнерусском «слове» и православным христианам: «И ти начаша требы класти роду и рожаницам преже Перуна, бога их; а преже того клали требы оупырям и берегиням». «Рожение» и «роженица» в древнерусских канонических книгах, переведенных с греческого, означают гадание о судьбе новорожденного. Но средневековый книжник стремится определить историческое место известных ему языческих культов: в его конструкции почитание богов судьбы у русских даже предшествовало культу славянского верховного бога Перуна, установленного, согласно летописи, князем Владимиром накануне Крещения Руси.
Археолог Борис Александрович Рыбаков, с энтузиазмом искавший древние истоки язычества славян, готов был усматривать в Роде (вслед за древнерусскими поучениями против язычества) древнейшего верховного бога, чей культ действительно предшествовал культу дружинного бога Перуна (и культу упырей и берегинь). Даже судьба верховных богов у разных народов зависела от низших божеств судьбы, например скандинавский Один был связан с дисами и валькириями. Громовержец Зевс мог именоваться «предводителем мойр»[85], которые опять же заведовали судьбой.
Мойры, прядущие нити судьбы. Гравюра по рисунку Джулио Романо, XVI в.
The Metropolitan Museum of Art
Однако в цитируемом поучении «Григория» культы рода и рожениц и культ Перуна разделены культом демонов: упырей и берегинь, в почитание которых мог поверить разве что христианский книжник, так что эта «периодизация» не более чем книжная конструкция.
Происхождение слов «упырь» и «берегиня» остается загадкой. Значение слова «упырь», несмотря на кажущуюся близость с западноевропейским словом «вампир» и схожими словами в тюркских и венгерском языках, не находит определенного толкования. Привлекательной кажется версия, возводящая слово «упырь» к персонажу, не сожженному на погребальном костре. Кремация была характерным обрядом для всех славян-язычников, и покойник, которого не похоронили по правилам, становился опасным. Неясно, однако, почему в «Слове святого Григория» упырей почитали – «клали им требу», жертву.
Кажется, проще понять слово «берегиня», увязав его с функцией оберегающего персонажа, требующего почитания. Но этимологически это слово относится, скорее, к персонажу, имеющему ландшафтную привязку – обитающему на берегу или на его возвышенной части. Татьяна Андреевна Михайлова показала, что такие персонажи, чье появление на берегу предвещает смерть, характерны для европейского фольклора[86]. От них следовало держаться подальше, а не почитать «требами».
В восточнославянском фольклоре существует поверье, что на Троицу, во время цветения злаков, русалки выходят из воды и «сушатся», а по завершении Троицкой недели возвращаются на тот свет[87]. В полесской быличке умершая на Троицу дочь стала русалкой и невидимо приходила к матери в мокрой одежде, тогда как ее сухая одежда исчезала из дома. Матери посоветовали взять новый горшок со свечой, чтобы увидеть дочь. Обнаруженная русалка пожелала матери здоровья и перестала посещать дом.
Относилось ли слово «берегиня» («берегыня») к ранним обозначениям русалок, выходящим на Троицу или в «Навский Великдень» (Пасху покойников – навий) с того света, остается неясным, как неясно, какой смысл компилятор – составитель «Слова святого Григория», вкладывал в используемые им понятия. В близком по содержанию «Слову како первое погании веровали в идолы», приписанном Иоанну Златоусту, говорится, что «берегынь было тридевять сестрениц». Рыбаков справедливо заметил, что эти многочисленные женские духи, среди которых есть русалки, южнославянские вилы и, добавлю, роженицы, сближаются по своим функциям, свойственным многочисленным женским демоническим персонажам (вроде дис, валькирий, ирландских банши и т. п.). Рыбаков подчеркивал, что в «Слове об идолах» говорится: «А друзии огневи (молятся) и камению и рекам и источником и берегыням», – что указывает на берегынь как на духов, связанных с влагой и плодородием[88], а не демонических сущностей.
Образ русалок как девушек, в силу несчастной судьбы утопившихся и получивших полурыбий облик, не имеет ничего общего с древними представлениями об этих существах, потому что сложился он гораздо позже, в эпоху романтизма. Слово «русалка» никак не связано с руслом и водной стихией и восходит к античному празднику розалий, времени цветения роз. Славяне узнали об этом празднике в древнюю эпоху расселения на Балканах, и средневековые русские книжники обличали его как языческий, хотя в русском средневековом быту он приобрел чисто календарный характер и обозначал Троицкую неделю. В Античности этот период был связан с освобождением сил иного мира и выходом с того света неупокоенных мертвецов. В этом отношении русалки ближе к упырям, нежели к античным нимфам.
Мертвые конники в Полоцке: «навье бьють полочаны»
С балканскими традициями связан и другой инфернальный «языческий» сюжет. Его исследовал фольклорист Никита Ильич Толстой (1923–1996), который обратил внимание на текст Начальной русской летописи о «предивном чуде», явленном в «Полотьскѣ въ мечтѣ» в 1092 году[89]. «Предивное чудо явилось в Полоцке в наваждении: ночью стоял топот, что-то стонало на улице, рыскали бесы, как люди. Если кто выходил из дома, чтобы посмотреть, тотчас невидимо уязвляем бывал бесами язвою и оттого умирал, и никто не осмеливался выходить из дома. Затем начали и днем являться на конях, а не было их видно самих, но видны были коней их копыта; и уязвляли так они людей в Полоцке и в его области. Поэтому люди и говорили, что это мертвецы (др. рус. навье. – В.П.) бьют полочан»[90]. «Чудо», явленное во время эпидемии в Полоцке, продолжилось природными и социальными катаклизмами – «знамением в небе», вызвавшим пожары и засуху, «ратью от половец». В главе 2 рассказывалось о приглашении на трапезу умерших предков – навий, подготовке для них бани и т. п. Ритуальная встреча почитаемых «дедов» отличалась от спонтанного вторжения выходцев с того света, грозящего катастрофами.
Толстой привел этот текст как аналогию балканским (северо-восток Сербии и Банат) верованиям, связанным с Тодоровой субботой. В ночь на Тодорову субботу невидимые демонические всадники-тодорцы затаптывали копытами тех, кто нарушал запреты на работу, в том числе оказывался вне дома. Сами всадники и святой Тодор (Феодор), как календарный персонаж, ассоциируются на Балканах, в том числе у болгар, с выходящими из могил мертвецами. При этом Толстой был озадачен видимой географической отдаленностью этой аналогии, предполагая общеславянский и даже общеевропейский характер этих верований. Их общие корни исследователь предлагал искать в византийской «иконографической и церковно-календарной традиции».
Нам и правда известен византийский сюжет о всаднике, топчущем врага (варвара, змею). Героем такой истории мог быть и святой (наделяемый в том числе демоническими чертами), и император, культ которого восходил к античному культу героев. Облик коней имели и демонические существа, появляющиеся на Святки, – караконджулы / каликандзары у болгар и греков. Естественно, как и все выходцы с того света, календарные демоны ассоциировались с вредоносными мертвецами – упырями и вампирами, как и мертвецы-нави русской летописи.
Демонические всадники на миниатюре из Радзивилловской летописи.
Библиотека Российской академии наук
Летописный текст о событиях в Полоцке был проиллюстрирован миниатюрами в так называемой Радзивилловской летописи в конце XV века. Миниатюрист, работавший в Западной (Литовской) Руси (в Полоцке или Смоленске) и ориентированный на позднеготические образцы, точно следовал тексту. На миниатюре, посвященной первому эпизоду «полоцкого чуда» – бесам, рыщущим по улице в человеческом облике, четыре антропоморфные фигуры представлены в двух видах, различающихся цветом. В целом они выглядят как некий «хоровод» из чередующихся темных и светлых фигур. Полочане изображены сидящими в запертых жилищах при свете луны. Бесы изображены в традиционном для нечистой силы обличье: волосы дыбом, сзади хвосты, у темных демонов – когтистые лапы.
Вторая миниатюра иллюстрирует эпизод «навье бьют полочаны» и показывает, как уже днем демонические всадники верхом на белых конях (у переднего всадника когтистые лапы) поражают мечами вышедших из жилищ полочан. Белый конь считался атрибутом святого Тодора на Балканах, белых коней оседлали и демоны на древнерусской миниатюре. Однако сопровождавшие Тодора мертвецы-оборотни являлись из преисподней и боялись дневного света, а на древнерусской миниатюре над демоническими всадниками светит солнце.
В Центральной Европе (славянском и австрийском ареалах) распространены представления о белых конях – выходцах с того света: они оставляли отпечатки копыт, роняли подковы или вообще двигались без следов, как загробная дружина святого Вацлава, первого чешского святого князя, если верить не вполне верифицируемым записям, сделанным в XIX веке чешским фольклористом Йозефом Вирджилом Громанном (1831–1919). Эти конские мотивы объединяют балканский ареал с восточноевропейским.
В балканской традиции на Троицу (Русальную неделю) ряженые, иногда вооруженные мечами, как всадники на миниатюре, исполняли танцы, взявшись за руки. При этом нельзя было нарушать хоровод – расцепляться. Посредством этих «игрищ» также поминали мертвых.
На первой миниатюре в соответствии с летописным повествованием представлен ночной «хоровод», где бесы шествуют, не сцепившись руками. Полоцкие нави были видимы, но выходившие из домов погибали от болезни – и это напоминает нам о балканском запрете покидать дом в День святого Тодора, когда не разрешалось даже освещать жилище изнутри. На миниатюрах полочане изображены вышедшими из домов днем: они разглядывают демонических всадников, а на ночных навий смотрят из окон. «Ночная» миниатюра изображает не просто хоровод, а навье коло – коло мертвых, известное на Балканах. Славяне-македонцы верили, что обратный ход хоровода способен «затанцевать» эпидемию, вызванную нечистой силой, – вспомним, что, спасаясь от мертвецов, нужно было пятиться задом.
Вторжение покойников и смерти в мир живых в Полоцке можно назвать «окказиональным», связанным с эпидемией. В отличие от него, календарно «запрограммированными» были посещения живых мертвецами в периоды смены годовых циклов, особенно на Новый год, в русские Святки, римские сатурналии и т. п.[91] С этими вторжениями справлялись при посредстве карнавальных ритуалов – ряжения, так как ряженые покойники и нечистая сила были не страшны, а смешны. Кроме того, периоды их разгула ограничивались календарными сроками – самыми короткими днями года и т. п. (см. о «дедах» и греческих антестериях в главе 2).
Конный дух в Китае
Чтобы прекратить нашествия и эпидемии, христиане должны были замаливать свои грехи. В Китае эпохи древней империи Хань людям приходилось идти на уступки и переговоры со злыми духами. В одной из легенд рассказывается о чиновнике по имени Вэнь, который из-за разгульной жизни настолько истощил свои силы, что мог стать лишь призраком после кончины. И действительно, после смерти Вэня встретили на коне в сопровождении слуг. Случайные свидетели в ужасе бросились наутек, но он нагнал их и велел, чтобы ему воздвигли кумирню, пригрозив бедами, если этого не сделают (Гань Бао, V, 92). Вскоре и правда началось моровое поветрие, и дух через шаманку пригрозил народу очередными несчастьями. Тучи мух приносили людям гибель, а затем начались пожары, подступившие ко двору правителя. В итоге решено было ублажить духа. В чиновном Китае это требовало не только учреждения культа, но и повышения по службе. Наследникам злого духа пожаловали высокие должности, а для самого беспокойного духа возвели храм. Только тогда бедствия прекратились.