Мифологический оксюморон: живые мертвецы
От китайского детектива вернемся к исландскому. Вестейн с завязанными «башмаками Хель» и Торгрим, корабль которого был завален огромным, как скала, камнем, не могли, подобно Хельги, убийце Хундинга, выйти из кургана и отправиться в Вальхаллу (см. ниже). Неспособны они были также навредить живым – мешали камень и путы (об этом шла речь в главке «Погребальный детектив и обряд как состязание»). Тем не менее исландские саги полны рассказов о мертвецах, которые выходили из могилы на беду живым.
«Беспокойный покойник» – это такой же оксюморон, как «горячий лед». Однако бесчинства живых мертвецов можно назвать повседневными реалиями исландского быта, как и всякого общества, верящего в загробную жизнь.
Некий выходец из могилы – Храпп в «Саге о людях из Лососьей долины» – при жизни был рачительным хозяином, однако имел злобный нрав. Перед смертью он попросил, чтобы его похоронили стоя в дверях дома: якобы так ему легче будет следить за хозяйством. Жена не осмелилась перечить своенравному мужу, и после смерти тот принялся нападать на соседей и перебил почти всех домочадцев, отчего его хутор пришел в запустение. Храппа пришлось выкопать из-под двери и перенести подальше – туда, где редко проходили люди и скот, а новую могилу завалить камнями. Это помогло, и он почти перестал появляться. Однажды исландец решил переселиться на заброшенный хутор и отправился туда на ладье со своим скарбом и домочадцами. Лодка налетела на камень, и сидевшие в ней увидели большого тюленя с глазами, очень похожими на человеческие. Зверь плавал вокруг ладьи, пока не поднялась буря, отчего все переселенцы утонули. Храпп оказался еще и оборотнем, который не желал, чтобы кто бы то ни было владел его имуществом.
Наконец в несчастливой местности поселился исландец, у которого было много скота. Хлев располагался в лесу, и работник исландца столкнулся там с Храппом. Хозяин, взяв копье, решил сам расправиться с беспокойным мертвецом, но Храпп отломил наконечник копья и провалился сквозь землю. Наутро исландцы пришли к могиле и раскопали ее, разбросав камни. Храпп лежал там с наконечником копья. Пришлось сжечь буйного мертвеца на костре. Пепел Храппа выбросили в море, и после этого он исчез навсегда.
В данном случае исландцы снова следовали завету Одина и выбросили пепел умершего в воду. Конечно, Храпп не попал в Вальхаллу, поскольку не был павшим героем. Но с помощью обряда вредоносного покойника отправили в Хель, чтобы он не убивал живых.
Не менее злобным был персонаж другой саги – о скальде Греттире. Великан Глам жил во времена, когда в Исландии стало распространяться христианство. Глам был убежденным язычником и однажды потребовал, чтобы во время строгого рождественского поста ему дали еды. Потом он отправился пасти стадо, но поднялась буря, и Глам не вернулся в рождественскую ночь. Его нашли в горах. Повсюду были следы страшной борьбы, а тело мертвого Глама почернело, как Хель. Говорили, что его убили тролли – горные великаны. Глам был огромен, как бык, и очень тяжел, его не довезли до церкви, потому что лошади не могли сдвинуть дроги. Глама закопали неподалеку, завалив камнями. Но он принялся вставать из могилы и бесчинствовать: нападать на людей, забираться на конек крыши и ездить на нем. Лишь к лету, во время высокого солнца, он немного приутих. А к Рождеству сила мертвеца опять стала прибывать, и он продолжил нападения на людей и скот. Наконец сам герой саги – Греттир, на счету которого уже была расправа с могильным жителем, посетил несчастный хутор, чтобы провести там ночь и покончить с мертвецом. Глам явился и просунул голову в дом, а Греттир, которого мертвец хотел вытащить из дома, увернулся и повалил великана на спину. Герой оказался сверху, но мертвец уставился на него так, что Греттир впервые в жизни содрогнулся.
Греттир и мертвец. Иллюстрация Генри Джастиса Форда.
Lang, Andrew. The book of romance. New York [etc.]: Longmans, Green, and co., 1902 / Wikimedia commons
Кроме того, выходец из могилы проклял героя и предрек, что подвиги Греттира принесут ему одни беды, его объявят вне закона и вышлют на чужбину, а взгляд мертвеца всегда будет стоять у него перед глазами. Однако это проклятие лишь придало Греттиру силы, он смог отрубить голову злодею и приложить ее к ляжкам. Затем Глама сожгли, а прах закопали подальше от дорог. Греттир же сохранил свою отчаянную храбрость, и лишь темнота вселяла в него страх.
Семья вурдалака
В данном случае речь пойдет не о знаменитом «готическом» рассказе молодого Алексея Константиновича Толстого о семье упырей на славянских Балканах, а о предках не менее знаменитого исландского скальда-викинга Х века Эгиля Скаллагримсона, описанного в «Саге об Эгиле». Дедом Эгиля был богатый норвежец Ульв, что значит «Волк». По всей видимости, имя и предопределило его характер: вечерами он избегал людей и впадал в сонливость, поэтому его прозвали Квельдульвом, что означало «Вечерний волк». Люди стали болтать, что он оборотень, в темное время суток способный превращаться в волка. Сын его Скаллагрим и внук Эгиль отличались необычайной силой. Но после захода солнца сила Скаллагрима становилась сверхъестественной, что могло изобличать в нем вампира. В упомянутом рассказе Толстого старик Горша, смертельно раненный в бою османами, предупредил домашних, чтобы по возвращении они не пускали его в дом, если он явится после заката. Вурдалак пришел прямо на закате, и родные не решились отказать ему. В итоге все они, покусанные вурдалаком, превратились в упырей. Скаллагрим не проявлял признаков нечистой силы, но однажды во время игры в мяч с Эгилем и его другом Тордом он так сжал Торда, что тот умер. С этого началась вражда между отцом и сыном.
Скаллагрим странным образом распорядился своим богатством: когда Эгиля не было дома, он оседлал коня, отвез большой сундук и медный котел к болоту и утопил их. Наутро Скаллагрима нашли мертвым: он сидел прислонившись к столбу, поддерживающему кровлю, и люди не могли распрямить его. Лишь Эгилю было по силам разогнуть мертвеца. Сын уложил его на скамью, а потом велел ломами проломить южную стену дома. Сага неслучайно напоминает о южной стене, ведь путь в Хель лежал на север, а Скаллагрима хотели направить в Вальхаллу. Через пролом мертвого вынесли из дома в отдаленное место, где на ночь над телом поставили шатер. Это напоминает временную могилу, в которой держали руса в Болгаре, пока готовили к ритуалу погребальный корабль. К тому же неподатливого мертвеца наверняка не хотели оставлять на ночь в жилище.
Утром с приливом тело Скаллагрима перенесли на корабль и отплыли с ним на мыс. Там Эгиль велел устроить отцу могилу и положить его туда вместе с оружием, конем и кузнечными инструментами (покойник увлекался кузнечным делом). Скаллагрим был язычником и поклонником Одина (как и Эгиль), но с обычаем выносить тело через пролом в жилище мы еще столкнемся при описании похорон русского князя Владимира Святославича, при котором произошло Крещение Руси (в главе 11).
В европейских традициях закостенелость и тяжесть мертвеца, которого трудно было довезти до кладбища, указывали на колдовскую силу и нежелание покидать бренный мир. В средневековом Китае почтенный учитель-даос также мог затруднить свой переход в инобытие. Например, как почитаемый старец и целитель Ли Цин, предчувствовавший свою кончину и повелевший ученикам хорошенько забить его гроб. Однако тем никак не удавалось уложить Ли Цина в гроб: его тело скрючилось и напоминало свернувшегося дракона (благое существо в Китае).
Чудеса продолжились, когда к целителю прибыл посланник, приглашавший «бессмертного» Ли ко двору. Правитель надеялся получить эликсир бессмертия (прямо как Цинь Шихуанди), но поскольку старец умер, то ничего уже нельзя было поделать. Однако объявился некий свидетель, видевший «умершего» по дороге к горе Заоблачных врат, где при жизни он собирал целебные травы. Ли Цин велел передать письмо и сумку посланнику правителя, а значит, он все-таки был бессмертным. Оставалось проверить, исчезло ли его бренное тело. При вскрытии захоронения гроб оказался пустым, а потом взмыл в воздух и исчез в небесах[70].
При этом важно понимать, что тяжесть покойника и невесомость гроба (вспомним летающий гроб из повести Гоголя «Вий») не указывали на греховность умершего (о парадоксах погребальной обрядности еще пойдет речь в главе 11).
Упомянутый исландец Глам, в отличие от даоса, не был праведником, а стал вампиром. Побежденный Греттиром мертвец произнес заклятье и напророчил, что после встречи с ним богатырская сила Греттира перестанет расти и он лишится удачи. Выходцу из могилы, как и эддической вёльве, было известно будущее – мертвец верно предсказал судьбу героя. Греттиру хватило сил отрубить мертвецу голову и приложить ее к обезглавленному телу между ляжек – так расправлялись с упырями. Потом Глама сожгли, прах собрали в мешок и похоронили подальше от жилья и дорог.
На Дальнем Востоке убитых людей, погребенных вблизи живых, считали причиной несчастий. Так, жену одного из правителей Китая мучили головные боли, а сын страдал болезнью сердца. Мудрый гадатель смог избавить их от хворей, определив, что под стеной дворцового зала головой внутрь лежит копейщик, у которого пробит череп, а также лучник с раздробленной грудью. Стоило собрать их останки и захоронить подальше от города, как люди выздоровели[71].
Подобные мифологические рассказы, именуемые в отечественной фольклористике быличками, свидетельствуют, что злые люди и после смерти могли сохранять свой жестокий нрав. Но будучи существами иного мира, они обретали силу оборотней, могли становиться великанами и чудовищами. Их следовало сжечь, чтобы уничтожить наделенное сверхъестественной силой тело, то есть отправить из могилы, расположенной возле дома, в далекий загробный мир, куда умершие добирались на ладье и на коне.
Тем не менее люди, совершавшие кремацию, как уже говорилось ранее, не намеревались окончательно уничтожить тело покойника. При разборе содержимого погребальных урн в Гнёздове автор этой книги заметил, что кремированные кости укладывались в анатомическом порядке: снизу – кости ног, сверху – черепа. Кремированный восстанавливался в новом керамическом теле, сохранявшемся под курганом. Славяне верили, что при звуке трубы архангела, призывающего на Страшный суд, душе нужно будет вернуться в прежнее тело. Именно поэтому в платочек собирали все косточки, чтобы нарастить на них плоть. Так поступали и при вторичном погребении на Балканах: эксгумировав из могилы останки, кости следовало омыть и сложить в анатомическом порядке в мешочек, начиная с костей ног.
В цитированной «Атхарваведе» к умершему обращаются с призывом:
Собери свое тело по суставам!
Молитвою я составлю части твоего тела!
Погребальный ритуал, совершенный по всем правилам, гарантировал мир и благополучие родовому коллективу и всей стране. Чем значительнее был человек, тем пышнее ему полагались похороны и тризна. Даже в Исландии, где не было конунгов, на поминки знатных людей собирались по несколько сотен человек. Чтобы уравновесить действие смерти и восстановить родовые связи, на тризне устраивали любовные оргии, наподобие той, что описал Ибн-Фадлан.
Благодарный покойник
Не все выходцы из могил были озлоблены. Правильное совершение погребальных обрядов гарантировало, что умершие не будут держать зла на людей, наслаждающихся жизнью, и даже станут помогать им.
В первобытном охотничьем коллективе у австралийцев охотник Ирин славился своим чутким сном. Когда враги подкрадывались к стойбищу, он будил всех криком: «Мил! Мил! Мил!» («Смотрите! Смотрите! Смотрите!»). И вот Ирин умер. Его окружение погрузилось в скорбь: кто же теперь предупредит их об опасности?
Умершего положили в гроб из коры, крашенный красной краской, знахарь-виринун прочертил ногтем на гробу крест, поскольку миссионеры уже успели познакомить австралийцев с христианскими символами. Затем начались священные танцы – церемония корробори вокруг гроба. На дно могилы уложили ветви и перенесли в нее все вещи умершего. Тем временем старший родственник стоял у могилы и охранял ее от злых духов. Пока могилу засыпали землей, скорбящие пели причитания, поминая Ирина. Наконец, мужчины сделали себе порезы каменным оружием, и кровь стала стекать в могилу – никогда прежде они не совершали такого подношения. Окуривая себя дымом от разведенного костра, люди избавлялись от злых духов, окруживших могилу. К этому времени женщины и дети уже покинули церемонию и стойбище, поскольку оно стало местом смерти, а значит, табу для живых. У засыпанной могилы остались лишь мужчины во главе с виринуном. Обратившись на восток, он призвал творца Байаме, чтобы тот впустил дух Ирина в небесный загробный мир. Могилу покрыли ветвями, но пространство вокруг оставили свободным. Наутро там могли появиться следы, и по животному, которое их оставило, определяли тотем группы, откуда происходил виновник смерти Ирина. Вдова Ирина вымазалась грязью, голову намазала белой глиной и всю ночь провела у очистительного костра. В полном молчании она соблюдала траур. Лишь на третий день, омывшись в реке, женщина испустила крик. И чей-то голос ответил ей со стойбища с могилой – так покойный муж подавал знак, что разрешает ей разговаривать. Вдове следовало очищаться в густом дыму, пока родственник мужа не возьмет ее в жены. Погребальные песни исполнялись в течение нескольких месяцев после смерти Ирина.
Ритуальный предмет, связка костей и пучков волос, которую австралийские аборигены (народ аранда) оставляли на могиле усопшего.
The National Museum of Finland (по лицензии CC BY4.0)
Однажды один из врагов рода умер и стал злым духом. Он вернулся с того света, чтобы напасть на живых, но те были разбужены криком: «Мил! Мил! Мил!» Так кричала маленькая серая сова. Злой дух попытался договориться с птицей, пообещав ей часть добычи, если убьет врага, и птица пообещала молчать. Но как только злой дух проник на стойбище, сова опять закричала. Злой дух возмутился, но птица ответила, что всегда будет охранять свое племя, как в те времена, когда она была человеком, ведь соплеменники почтили ее особыми обрядами.
Сказки о благодарном мертвеце характерны для всех народов Евразии. В одной из них брошенного без погребения человека хоронит прохожий, и благодарный мертвец помогает ему жениться на заколдованной царевне, подняв ее из гроба. Правда, потом спящая красавица оказывается ведьмой-упырем (как в упомянутом «Вие») и пожирает приходящих к ней женихов. В сказке № 364 из сборника Александра Николаевича Афанасьева Иван – купеческий сын, почитающий отца и отдающий последнее убогим, оказывается с чудесным старцем-помощником за морем по купеческим делам, условившись делить с ним приобретенное пополам. На чужбине у царя умирает дочь-ведьма, которая пожирает всех, кто приходит ее отпевать. Царь решает посылать ей на съедение чужеземных купцов, и старец за плату в шесть кораблей отводит Ивана в церковь к гробу. Он чертит круг, за который не следует переступать Ивану. Мертвая царевна не может добраться до живого две ночи, а на третью старец советует Ивану спрятаться на хорах за образом апостола Петра (который, по популярным поверьям, сторожит вход в рай). Апостол изгнал нечистого, вселившегося в царевну, когда та преследовала Ивана. И покойница принялась молиться. Молящимися их и застали слуги, пришедшие в церковь, а царь на радостях женил Ивана на воскресшей дочери.
Мудрый старец-помощник, которым оказался умерший отец (если не сам апостол Петр), напомнил, что следует разделить прибыль поровну. Иван хотел было отдать корабли, но старец заупрямился и потребовал разделить царевну. Он рассек ее мечом, и из тела девушки поползли «разные гады и змеи» (мотив, известный нам по саге о конунге Харальде). Затем старец окропил тело святой водой, и царевна стала еще краше. Благодарный родитель наказал Ивану продолжать жить праведно и молиться святому Петру, а сам исчез.
Сюжет о подарке мертвеца мы находим и в сказке об Иване-царевиче и молодильных яблоках. Герой встречает старуху, которая сообщает ему о горе, где «заместо собаки» лежит непогребенный богатырь, а в конюшне его за двенадцатью замками стоит волшебный конь. С разрешения попов Иван хоронит богатыря, и тот дарит ему коня. Речь идет о христианском обряде, но сказка сохраняет упоминания собаки и коня – языческих спутников умершего на тот свет.
Трудную задачу предстоит выполнить человеку, который желает подчинить себе волшебного мертвеца. В распространенных по всему Старому Свету рассказах о ветале, древнеиндийском вампире, его следует принести на плечах к волшебнику, который заставит вампира облагодетельствовать людей – и они смогут жить тысячу лет. При этом тот, кто несет, должен молчать, потому что нельзя вступать в разговор с существом иного мира (вспомним о молчании вдовы на могиле Ирина). Ветала начинает провоцировать живого своими чудесными рассказами – и тот не удерживается от удивленного восклицания[72].
В славянских поверьях рассказанное «чудо» помогало избавиться от ходячих покойников. Незваного гостя с того света следовало удивить, например рассказать, что преследуемый собирается на свадьбу брата и сестры. Покойник, сохраняющий представления о традиционных нормах, изумлялся, мол, как такое невозможно! В ответ звучала отповедь о невозможности мертвым ходить к живым, и мертвец прекращал свое преследование.
При этом благодетельного мертвеца следовало благодарить с большой осторожностью, особенно если общение с тем светом зависело от бюрократических процедур. Китайский автор новелл о чудесном Пу Сунлин (1640–1715) рассказывает о некоем торговце, который, отправившись в дальний путь, получил предупреждение от гадателя, что его ждет страшная судьба. В ужасе он повернул назад к дому, но встретил посланника с приказом. В приказе было имя торговца, а сам посланник признался, что он мертвец, которому поручено забрать на тот свет всех числящихся в списке.
Торговец умолял спасти его, но мертвец мог лишь повременить, пока занимается сбором других кандидатов из списка. По пути они встретили разрушенный мост, и мертвец посоветовал живому потратить деньги на его отстройку. Торговец последовал совету и возвел мост, в то время как его близкие уже готовились к похоронам. Посланник с того света долго не появлялся, а когда пришел, передал торговцу радостную весть: он доложил начальству о строительстве моста, и «Мрачное управление» решило отсрочить смерть строителя. На радостях торговец принялся благодарить покровителя, принося ему жертвы. Но взятки возмутили «управляющего» мрачными делами, и мертвец попросил торговца прекратить жертвы[73].
Некромантия и культ предков
Некромантия – магическое вопрошание умерших о судьбе живых – распространена и в наше время в форме спиритизма.
В древности стремящиеся узнать будущее поднимали мертвецов из могил заклинаниями. В «Старшей Эдде» сам бог Один на восьминогом коне Слейпнире отправляется в Хель, чтобы узнать у провидицы вёльвы о смысле дурных снов, которые не дают покоя его сыну Бальдру (об этом рассказывается в книге «Мифы о мире мертвых»). Могила вёльвы, как и любая другая могила, являлась частью иного мира и поэтому располагалась в преисподней. Пробужденная от смертельного сна провидица посетовала, что ей нужно пройти нелегкий путь для общения с живыми.
Герою Свипдагу из эддического «Заклинания Гроа» не понадобился чудесный конь: он отправляется на могилу своей матери, колдуньи Гроа, чтобы спастись от преследований злобной мачехи. Та велит пасынку свататься к невесте в неведомой земле, и Свипдаг просит мать научить его заклинаниям, чтобы не погибнуть на опасном пути. Мать дает ему девять заклинаний, призванных спасти от опасностей. Сюжет напоминает сказку о Золушке, которая пленяет красотой принца. В схожей русской сказке помощницей падчерицы оказывается не волшебница-фея, а умершая мать.
Вампиры и оборотни
Представления о западноевропейских вампирах и русских упырях восходят к древнейшим образам неупокоившихся выходцев из могил. Однако пресловутая популярность людей, наделенных сверхъестественными способностями – колдунов и ведьм, – связана не столько с «темным» Средневековьем, как любил подчеркивать Арон Яковлевич Гуревич, сколько с эпохой Возрождения и даже Просвещения. Так, в Англии пронзать кольями самоубийц, подозреваемых в вампиризме, запретили только в 1823 году. В Средние века способным творить чудеса считался только всемогущий Творец, а колдуны и бесы могли лишь имитировать чудо. Безграничными способностями человек стал наделяться в Новое время. Недаром образы вампиров распространились с созданием знаменитых литературных произведений – рассказов Н. В. Гоголя, «Упыря» А. К. Толстого, «Дракулы» Брэма Стокера.
Христиане верили, что в могиле тело продолжает существование и ждет воскрешения до Страшного суда, причем воскрешение из мертвых может произойти только по воле Бога. Считалось, что тело разлагается в земле сорок дней, пока душа еще бродит по миру живых. Нетленными остаются либо мощи святых, демонстрирующие посмертные чудеса, либо тела вампиров, избегающих тлена с помощью выпитой у людей крови. Естественно, эта вера укрепляла архаичные народные суеверия о живых мертвецах, встающих из могил и нападающих на живых. Ими становились умершие без покаяния, самоубийцы, опойцы (сгоревшие от алкоголя), отлученные от церкви и т. п. Страх перед вредом от злобных покойников принимал массовый характер после эпидемий вроде «Черной смерти», опустошившей Европу в XIV веке. Древние верования о календарном возвращении мертвецов («Дикой охоте», Хеллоуине, или Дне Всех Святых) также способствовали укреплению этих суеверий.
Тела нечистых покойников не разлагались до тех пор, пока не избудут отпущенного им срока «жизни». Причем эта нетленность противопоставлялась нетленности мощей святых. Злые духи или души, вырвавшиеся из чистилища, вселялись в такие тела и, чтобы оживить их, должны были напитать их свежей кровью. Кровь многие народы мира издревле воспринимали как носительницу жизненной силы и души: еще Одиссей приманивал души в Аиде жертвенной кровью.
Впрочем, мертвые могли испытывать и иную жажду. Так, в средневековом Китае рассказывали о смелом студенте, который мечтал повстречать бесов. Однажды в лунную ночь он велел принести на кладбище вина и стал призывать мертвых выпить с ним. Десяток теней поднялись из могил, но не приближались к живому до тех пор, пока он не брызнул на них вином для дегустации. Напиток понравился теням, и студент, подлив еще вина, смог их разговорить. Его интересовало, почему тени оказываются неприкаянными, то есть, согласно китайской традиции, неспособными к перевоплощению. Один из собутыльников ответил, что перевоплотиться смогли лишь творившие добро, а злые отправились в преисподнюю. Погрязшие в грехах стали неприкаянными духами гуй, обитающими на кладбище. «Так почему бы не покаяться и не помолиться об отпущении грехов?» – спросил их студент. И оказалось, что каяться следовало до того, как человек умер, ответил ему призрак[74].
С XII века в Европе активно распространялись слухи о кровожадности иудеев. Их обвиняли в том, что они использовали кровь младенцев из семей других вероисповеданий в ритуальных целях. Параллельно начали бытовать рассказы о демонах, вселявшихся в живых людей и заставлявших их пить кровь, перегрызая жертве горло. Вампиры, выходящие из могил, высасывали ночью кровь своих жертв, после чего те угасали. Позже стали верить, что и сами жертвы превращаются в вампиров, поэтому целые деревни могли оказаться такими упырями.
С вампирами ассоциировались два знаменитых исторических персонажа XV века. Одним из них был сподвижник Жанны д’Арк Жиль де Рэ, который увлекся поисками философского камня для добывания золота и использовал для этого кровь. Говорят, из-за его преступных экспериментов погибли триста младенцев.
Жиль де Рэ проводит алхимические опыты над своими жертвами. Валантен Фулкье, 1862 г.
The New York Public Library Digital Collections
Другим, еще более кровавым злодеем считают валашского воеводу Влада Цепеша. Бесконечные войны и жестокая расправа с пленными – традиционной казнью было сажание на кол, применявшееся врагами-османами, отчего воевода получил прозвище Цепеш («Кол»), – превратили его в полумифического «Дракона» – Дракулу. Ассоциации с драконом породили представления о летучих кровососущих тварях-оборотнях. И кол стали воспринимать как лучшее средство от ходячего покойника, которым нечисть можно было пригвоздить к могильной земле.
Дракулу емко характеризует одна из средневековых историй. Однажды он велел собрать в своей резиденции всех убогих – нищих и калек – и досыта их накормить и напоить. Такие благотворительные пиры считались богоугодным делом, русский князь Владимир Святославич регулярно устраивал их после того, как выбрал христианскую веру для Руси. Напившиеся и наевшиеся бродяги заметно повеселели, и Дракула спросил, что им еще нужно. Довольные угощением, гости ответили, что Господь сам подскажет правителю, какие благодеяния он может еще совершить. Воевода поинтересовался, хотят ли они впредь ни в чем не нуждаться, и, естественно, получил утвердительный ответ. Тогда Дракула приказал запереть двери и сжечь всех собравшихся заживо, отправив их прямиком на тот свет.
Представления о вампирах наиболее характерны для Центральной Европы (где жил Дракула) и Балкан. Само слово «вампир» считается производным от венгерского названия ведьмы – «убыр». Вероятно, к тому же слову восходит славянское «упырь»: недаром славяне считали, что колдуны превращаются в упырей после смерти. Однако при определенных условиях в упыря мог превратиться и обычный покойник. Например, если через его смертное ложе перескакивал кот или перелетала курица. А еще дорогу в мир живых мертвецу могли показать участники похоронной церемонии, если обернутся от гроба к дому и т. п. Даже тень человека, отброшенная на мертвеца, могла определить его вампирскую участь.
Особенность упырей состояла в том, что они могли становиться оборотнями. В представлении христиан эти существа напоминали волколаков, или волкодлаков, – волков-оборотней, нападающих на людей. Александр Сергеевич Пушкин использовал в поэтическом языке более звучный аналог «вурдалак», который стал часто применяться в русской литературе для обозначения вампира. Оборотничество вообще связано с обрядами переворачивания, перескакивания через различные предметы. Обычно это острые стальные инструменты типа воткнутых ножа или топора. Если кто-либо вынимал их, пока оборотень бегал в шкуре животного, он не мог вернуть человеческий облик. В обрядах, направленных против упырей, острые предметы было принято втыкать или класть в могилу или в гроб.
Упырь и девушка
Литературного Дракулу, прославившегося как обольститель женщин, напоминает безымянный упырь, герой русской сказки № 363 из собрания Александра Николаевича Афанасьева. В ней рассказывается, как неведомый красавец явился на посиделки и обольстил девицу. Подозрительная мать дала ей клубок ниток, чтобы та проследила за ухажером. Клубок привел ее к церкви, где неизвестный начал пожирать оставленного там покойника. На следующий день заподозривший неладное упырь спросил у девицы, ходила ли она к церкви. Девица не призналась, и упырь предрек ей смерть отца. Так обольщенная лишилась батюшки, а потом и матушки. Следом вампир обещал смерть ей самой. В отчаянии девушка обратилась за советом к мудрой старухе, и та велела ей устроить так, чтобы перед похоронами вырыли под порогом дома яму, а саму умершую выносили из избы не через двери, а сквозь эту дыру. Саму могилу следовало вырыть на перекрестке двух дорог. Обольщенная девица купила гроб, легла в него и тут же умерла. Церемонию погребения провели в точности как она завещала: гроб вынесли под порогом и похоронили на перекрестке.
Случилось так, что проезжал мимо барин и увидел чудесный цветок, выросший на могиле. Он велел слуге выкопать его и пересадить к нему домой. Ночью слуга увидел, как цветок упал на землю и обратился красавицей. На следующую ночь барин и сам увидел прекрасную девушку и захотел взять ее в жены. Девушка согласилась, но при условии, что четыре года они не будут ходить в церковь. У пары родился сын, и придерживаться отказа от христианской веры стало невозможно. Но едва они собрались церковь, как явился упырь и предрек смерть мужа и сына девушки. Героиня вновь бросилась к мудрой старухе, которая при жизни выполняла для нее роль предка-благодетеля. Та дала несчастной святой воды и велела признаться упырю, что видела его в церкви поедающим мертвеца, а потом прыснуть на него святой водой. Девушка принесла умерших мужа и сына в церковь и поступила с объявившимся нечистым, как велела старуха. Тот рассыпался в прах, а муж и сын героини ожили.
Одним из первых сюжет о вампирах ввел в мировую литературу французский писатель Проспер Мериме (1803–1870). В 1816 году он побывал в Сербии, где стал свидетелем незаурядного события. Однажды ночью его и хозяина дома разбудили крики. Оказалось, мать держала потерявшую сознание дочь и вопила: «Вампир! Вампир!» Девушку привели в чувство, и она рассказала, как через окно к ней пробрался человек в саване, укусил ее и пытался задушить. Крики вспугнули злодея, но жертва узнала в вампире местного жителя, которого похоронили две недели назад. На шее несчастной обнаружилось красное пятно.
На рассвете весь городок поднялся на ноги. Мужчины вооружились ружьями и ножами, женщины несли раскаленное железо, а дети – камни и палки. Когда могилу разрыли, то обнаружили, что тело не тронуто тлением. Горожане с криками принялись палить в труп, размозжив выстрелами его голову. Родственники пострадавшей принялись терзать тело ножами, а женщины – собирать жидкость, текущую из трупа. Тряпьем, которым вытирали жидкость, обмотали шею жертвы, чтобы она не стала вампиром. Труп же оттащили к костру и под дикие вопли сожгли.
У русского населения Дербента в Дагестане был записан типичный рассказ о смерти колдуньи, которую именовали упырем. Женщина долго мучилась перед смертью, что свойственно людям, чья грешная душа слишком привязана к телу. Наконец ее уложили со скрещенными руками и образком. Но когда стали переносить тело в гроб, то увидели, что ведьма перевернулась, а образок лежит внизу. Сказать об этом священнику люди побоялись, потому что ведьма стала бы мстить. Так ее и схоронили, но после похорон у соседки умер ребенок, а следом – другой. Осмотревший детей врач нашел на их руках следы зубов упыря.
В присутствии знахаря и священника могилу колдуньи разрыли. Покойница лежала лицом вниз, саван ее был покрыт кровью. Знахарь велел прибегнуть к испытанному средству – вбить в труп осиновый кол. Но священник воспротивился этому суеверию: он считал, что труп не может встать из могилы. Над колдуньей прочли молитву и опять зарыли, но знахарь для надежности все же забил в могилу три осиновых кола.
В самарской сказке умирающий колдун велел нанять постороннего человека, чтобы тот занялся его похоронами. Совершить обряд согласился солдат, который не знал, что умерший – колдун и горький пьяница. Солдат набил на гроб железные обручи, но провозился дотемна и лишь к полуночи отправился на кладбище. На тройке лошадей он достиг леса, через который пролегал путь. Тут лошади встали, обручи сорвались с гроба, и из него вылез мертвец. Солдат в ужасе забрался на березу. Мертвец начал грызть ствол, и дерево упало, но солдат успел вскочить на одну из лошадей. Упырь вцепился в пристяжную кобылу и, съев ее с хвоста до гривы, принялся было за вторую, но солдат увидел огонек и бросился к нему. Выяснилось, что огонек теплился над гробом в келье, откуда также поднялся упырь, чтобы съесть солдата. Вдруг откуда ни возьмись выбежал пес. Он бросился на упыря и таскал его на себе до тех пор, пока не пропели петухи. Мертвец вернулся в гроб, а солдат зарекся наниматься на чужие похороны.
В сказке № 360 из сборника Афанасьева на вампира нападает не собака, а другой мертвец, и они начинают драться из-за добычи. В итоге жертву спасает пение петуха. Появление животных в подобных сюжетах неслучайно: это древние стражи с того света, которые не допускают выходцев из преисподней в мир живых. Согласно поверьям, животные, связанные с загробным миром, могли учуять упырей. Например, лошадь, если на нее посадить ребенка и привезти на кладбище, останавливалась возле могилы вампира.
Мертвецы из русских сказок – это отнюдь не благодетельные предки, хотя они всё же ближе к миру живых людей, чем нечистой силы. Сказка № 575 о Силе-царевиче из сборника Афанасьева рассказывает о младшем царском сыне, который напросился в дальнее заморское путешествие со старшими братьями. Его корабль натолкнулся на гроб с железными обручами. Царевич высадился с ним на землю, похоронил мертвеца, а сам отправился дальше. По дороге его догнал человек, который назвался Ивашкой Белой рубашкой. Это и был преданный земле мертвец, который из благодарности решил сопровождать своего благодетеля. Белая рубашка в данном сюжете – это саван. Мертвец оказался колдуном – известным «еретиком», и грехи его были так велики, что даже собственная мать прокляла его, после смерти велела забить гроб обручами и бросить в море. В православной традиции колдуны считались еретиками, которые связались с дьяволом. Так, знаменитый вампир Дракула был обвинен в ереси, потому что перешел из православия в католичество.
Сказочный еретик Ивашка отправил царевича к чудесной невесте, заморской королевне, но предупредил, что жених не должен спать с ней в брачную ночь, потому что ее посещает нечистая сила – шестиглавый летучий змей, традиционный соблазнитель женщин в русской и балканской традициях. Невесту, по словам Ивашки, следовало избить палкой, чтобы она не могла встретить змея. И царевич последовал «доброму» совету попутчика в духе средневекового «Домостроя». Ночью он стал бить королевну палкой, и тогда в спальню влетел шестиглавый змей. Три дня мертвец бился со змеем, пока не срубил все шесть его голов. Зажил тогда царевич со своей невестой и наконец отпросился с ней у короля в обратный путь. По дороге Ивашка разжег костер и рассек королевну мечом надвое. Царевич расплакался, но увидел, что из рассеченного тела поползли разные гады – это были злые духи, зародившиеся от змея (вспомним колдунью Снефрид, обольстившую норвежского конунга). Ивашка сжег всех гадов, тело же королевны спрыснул живой водой, и она ожила, сменив злобный нрав на кроткий. А Ивашка исчез.
Лисы-оборотни, живущие в могилах
Лисы, схожие с волками не только по природе, но и по маргинальному положению, издревле угрожали домашнему хозяйству людей. Образ лисы-оборотня прежде всего характерен для фольклора и богатой литературной традиции Китая. Там лис считали способными к перевоплощению, видели в них сверхъестественных существ, наделенных особым долголетием, а их обитание в могилах как в своих норах прочно связывало их с загробным миром. Тем не менее даже оборотни со временем начинали дряхлеть. Однажды охотники услышали стенания из заброшенной могилы. Оказалось, что там сидел старый лис, державший книгу, где записывают счета, и водил лапой по строчкам. Охотники затравили лиса, а в книге оказался список женских имен, и киноварью были отмечены женщины, соблазненные оборотнем. Таким образом постаревшему донжуану-оборотню не удалось завершить свои подвиги.
Этот сюжет демонстрирует, что в средневековом Китае, где особенно ценилось образование, даже оборотни были грамотными, хоть и могли использовать свою грамотность для пагубных дел. Военный Ван в период смуты обнаружил в лесу лис, с увлечением читающих книгу. Шариком из самострела он выбил одному чтецу глаз и овладел книгой, однако не смог разобрать древних иероглифов. Лис, представая перед ним в разных человеческих обличьях, требовал вернуть книгу: у всех пришельцев не было глаза, но военный не обращал на это внимания. Наконец, лисы стали подсылать подметные письма от его родни, доверившись которым Ван распродал свое имущество. Он показал книгу своему брату, однако и тот оказался оборотнем и исчез вместе с книгой[75].
Образ лисицы-оборотня популярен также в японском фольклоре. Нэцке, XVIII в.
Minneapolis Institute of Art
Грамотной была и лиса из другой легенды, обитавшая под древней могилой и обольстившая бедного студента. Тот обратил было внимание, что ее письмо с приглашением на свидание написано неуверенной рукой, но, когда красотка-оборотень стала содействовать его карьере, он поддался соблазну. Лиса привязалась к возлюбленному, но в итоге вконец его разорила. Даосский комментатор рассказа приводит пример, как можно избавиться от лисы: старая шаманка подожгла обод колеса и загнала оборотня в огненный круг (ср. как начерченный мелом круг спасал гоголевского Хому, пока не появился Вий).
Лисы-оборотни порой до такой степени запугивали людей, что губили целые семьи. Два брата, работавшие в поле, внезапно стали жертвой беспричинного гнева отца, который к тому же поколотил их. Но настоящий отец не трогал сыновей и заподозрил козни лиса, велев детям убить оборотня, как только тот появится. Однако, когда он сам отправился присмотреть за сыновьями, те, приняв отца за лиса, убили его. Оборотень же явился в их дом и поздравил братьев с тем, что они расправились с «лисом». И лишь когда праведный наставник вошел в дом, оборотень обнаружил себя и был убит. Братья перезахоронили тело отца, но сами не пережили мук совести[76].
Драматичной оказалась и судьба студента Цяо, который похоронил жену, после чего на Празднике фонарей встретил красотку, которую сопровождала несущая фонарь служанка. Та назвалась оставшейся без приюта дочерью судьи и поселилась в его доме. Сосед заподозрил неладное и, увидев, что студент обнимает напудренный скелет, предупредил Цяо об угрозе. С помощью заклинаний студент избавился от покойницы, но однажды посетил заброшенный храм, где стоял гроб с поставленным рядом фонарем и погребальным изваянием служанки. Ужаснувшись, Цяо получил у даоса заклятье с требованием не посещать того храма. Прошло время, и студент забыл о запрете. Служанка покойницы заманила его в храм, а усопшая затащила в свой гроб, который сам раскрылся перед обреченным. Его нашли мертвым, повалившимся ничком на труп. И хотя гроб был захоронен, призраки студента и его возлюбленной, сопровождаемые служанкой с фонарем, продолжали беспокоить живых людей. Пришлось снова просить даоса о помощи. Тот начертал и сжег заклинание, после чего призраки были пойманы и в оковах приведены на суд. Их заставили дать письменные показания, а небесная канцелярия вынесла приговор об их заключении в тюрьме девятой преисподней[77] (о китайской преисподней речь идет в книге «Мифы о мире мертвых»).
В отличие от европейских вампиров, китайские оборотни не пили кровь живых людей, а нуждались в общении с ними. Скорее, они напоминали европейских суккубов, забирающих жизненные силы вместе со спермой. С возникновением рационального отношения к суевериям был переосмыслен и образ лис как разумных существ. Они, конечно, отличались от бессмертных праведников, но и не отождествлялись в полной мере с бесами – выходцами из преисподней. Промежуточное положение позволяло им совершать добрые поступки, дружить с людьми, постигать грамоту и даже путь совершенства – дао. В возрасте до пятидесяти лет они могли превращаться в женщину, в сто лет – в красотку-соблазнительницу, злую колдунью или колдуна, а в тысячелетнем возврате становились бессмертными – «небесными лисами»[78].
Вампиры и вампирши
В архаических патриархальных обществах роли женщин и мужчин принципиально различались и на том свете. Брутальные мужчины, имевшие дурной нрав при жизни, норовили вредить близким и после смерти, разрушая их быт. Женщины, напротив, демонстрировали желание и дальше вести хозяйство. Упоминавшийся домохозяин Храпп из «Саги о людях из Лососьей долины» был похоронен стоя в дверях собственного дома, чтобы лучше следить за хозяйством, но, восстав из могилы, принялся разорять свой двор, пока тело буйного мертвеца не сожгли.
Иначе вела себя после смерти жена одного из поселенцев в Гренландии. Когда муж вышел за доской, чтобы положить на нее тело жены, она попыталась встать. По возвращении мужа жена опустилась на постель с такой тяжестью, что все бревна в доме заскрипели, а гроб ее едва хватило сил вытащить из дома. Сверхъестественный вес мертвеца традиционно означал колдовскую силу. Однако ситуация у гренландских поселенцев была иной, нежели у викингов-язычников: они приняли христианство и готовы были заботиться о своих близких даже после смерти. Другой умерший в том же доме оставил жену на попечение хозяина, но затем поднялся со смертного ложа и стал разыскивать ее. Та в ужасе не решалась отвечать ему, и тогда мертвец стал пророчествовать, словно вёльва, поднятая Одином из могилы. Хозяин дома спросил, чего хочет умерший, и тот рассказал, что попал в «хорошую обитель», а вдове своей предсказал счастливую судьбу и пострижение в монахини перед кончиной.
Скандинавы у берегов Гренландии. Гравюра XIX в.
Ridpath, John Clark. Ridpath’s universal history: an account of The origin, primitive condition, and race development of The greater divisions of mankind… The Jones Brothers Publishing Company: Merrill & Baker. 1897 / Wikimedia Commons
Особая опасность подстерегала даже христианские общины в годы стихийных бедствий. Когда в общине гренландцев разразилась эпидемия, одна из заболевших – Сигрид – отправилась через силу в отхожее место и в ужасе обнаружила перед входом толпу мертвецов, среди которых узнала себя и своего мужа. Их сгонял вместе кнутом надсмотрщик – первый человек, умерший на хуторе. Через несколько дней визионерка[79] Сигрид умерла. Но стоило ее мужу покинуть дом, как она попыталась встать из гроба и влезть к нему в постель. Эта супружеская преданность, лишь отчасти напоминающая преданность язычницы Сигрун своему умершему герою Хельги (о них пойдет речь в следующей главке), не была оценена христианами, поэтому в грудь покойницы вонзили секиру.
Согласно полесским поверьям, чтобы мертвый муж не ходил к жене, следовало обсыпать хату или могилу освященным маком, зерна которого мертвец считал до пения петухов.
Некий Торстейн вскоре умер и сам принялся пророчествовать по ночам. Правда, вдова, решившаяся на общение с выходцем с того света, осенила себя крестом, поскольку верила, что тогда эти посещения прекратятся. И хотя она заметила слезы покойника, тот нашептал ей на ухо о блаженстве всех, кто тверд в вере, и заповедал хоронить людей в освященной земле. Виновника эпидемии – первого умершего – следовало выкопать и сжечь на костре. И дело было, скорее, не в возврате к языческому «веку сожжений», а в традиционной для Средних веков расправе с трупом виновника. Аналогичным образом в Европе поступали с телами «еретиков», вина которых открывалась после смерти. Умерший также предсказал вдове ее судьбу – жизнь благочестивой христианки. Напомню, что такое пробуждение мертвеца в народной традиции славян именовалось обмиранием.
Сага о гренландцах содержит также описание погребального обряда, далекого от христианского канона. Умерших хоронили не в освященной земле, а возле их усадеб. В могилу вбивали столб, но он не выполнял функцию кола, призванного пригвоздить вампира к земле. Столб выкапывали, когда на усадьбу приезжал священник: в отверстие вливали святую воду и совершали отпевание. После посмертного пророчества Торстейна вдове тела гренландцев свезли в церковь.
Более радикальным было отношение к ходячей покойнице в Полесье. Некая женщина умерла после агонии и ночью вернулась в дом. Ее муж видел, как она мыла посуду и затопила печь. После нескольких ночных посещений перепуганный вдовец отправился к священнику, который велел собрать общину, чтобы нарубить осиновых кольев. Раскапывать могилу христианам запрещалось, поэтому пришлось пробивать землю и доски гроба, чтобы пронзить мертвой грудь. Прочими кольями забили все норы вокруг, ведь и через норку грызуна неупокоенный дух мог проникнуть в мир живых.
Строптивый характер не позволял мертвецам спокойно лежать в могиле, и рассказы об их проделках продолжали распространяться даже после средневекового «века саг». Уже в XVIII веке в Исландии была записана быличка об обмирании некоей Тордис или Дисе, помешанной на нарядах, что раздражало ее брата Бьяртни. Вырядившись, она навязалась в спутницы брату, однако они попали в метель и заблудились. Бьяртни попытался найти дорогу и ко всему прочему потерял сестру. Его отогрел хуторянин и отправился с ним на поиски Дисы, которую они обнаруживали замерзшей в момент справления нужды. Когда ее попытались распрямить, Диса издала страшный рев (недаром ее имя отсылает к демоническим девам судьбы). Замерзшую Дису принялись успокаивать, обещая похоронить по-христиански, хоть и сомневались, что «живой мертвец» этого достоин. Впрочем, нашлось иное средство, которое ненадолго оживило Дису, – исландская водка. Взяв мертвую, друзья вернулись на ближайший хутор, но хозяин отказался впустить их, потому что заметил, что их сопровождает покойница. Однако закон гостеприимства был все же соблюден, и Бьяртни уложил труп сестры в соседнем строении. Хозяева, правда, принялись размахивать посохами с железными наконечниками, ведь нечистая сила боялась всякого заостренного железа. Брат все же похоронил сестру по-христиански, но та являлась ему во сне, а дети его умирали в раннем возрасте. Убивала она и скотину, набрасывалась на людей, то есть вела себя так, как вели мужские «живые мертвецы».
В быличке не говорится, как людям удалось усмирить этого выходца из могилы, но другие истории свидетельствуют, что применялись вполне дохристианские способы расправы. Некий легкомысленный хуторянин увидел, как злобная старуха упала с лестницы и сломала себе шею. Он успел сказать ей, что она отправится в ад. Та сумела пригрозить супостату, и его в самом деле во сне стал душить призрак. Пришлось обратиться к колдуну, который посоветовал использовать традиционный способ борьбы с вампиром: отрезать мертвой голову и приложить к заду. Преследуемый отважился на такой обряд, и злой дух отстал от живого[80].
Супружеская привязанность была свойственна живым и мертвым во все времена. В архаическом обществе папуасов практиковалась полигамия, и дух умершей жены мог принять облик живой, чтобы завладеть мужем и заманить его на тот свет. Избавиться от призрака можно было, накормив его земной пищей или подсунув нечто несъедобное, например раскаленный камень. Пища мира живых была неприемлема для мертвых, как и пища покойников для мира людей.
Привязанность к детям сохраняла умершая мать. В полесской быличке умершая в родах женщина навещала ребенка, который днем не ел и не давал покоя своим криком. Мать кормила его грудью и успокаивала по ночам. Гостью с того света подстерегли, осветив ночью дом, и она удалилась со скорбным видом, а малютку нашли мертвым. Таким образом, материнская привязанность обрекала младенца, поскольку умершая мать хотела забрать его с собой.
Набирающему силу христианству, однако, удалось примирить тот и этот свет. Благочестивая Торгунна из «Саги о людях с Песчаного берега» велела похоронить ее там, где должен возникнуть епископский престол. Несмотря на то что она еще «по-язычески» ценила свое богатство, женщина велела отдать драгоценности заботившимся о ней хозяевам и клирикам, а постельное белье сжечь после смерти, как принято было поступать со всяким бельем, с которым соприкасался мертвец. Однако наследники не выполнили ее наказа. Когда они повезли усопшую Торгунну к месту погребения, она встала из гроба и приготовила еду. Эта еда не причинила вреда живым, тем более что ее окропили святой водой. Однако нарушение завета о белье не осталось безнаказанным. На хуторе стали появляться живые мертвецы, и белье пришлось сжечь и отслужить молебен. Тогда хождение мертвецов прекратилось.
Баллада о мертвом женихе и век викингов
Чем глубже мы проникаем в смысл архаических мифов и культов, тем отчетливее становится значимость, которую придавали им скандинавы-язычники. К древним языческим временам относится романтический сюжет европейских баллад о преданной невесте, которая ждет ушедшего в поход жениха, пока за ней не является призрак и едва не уносит ее в могилу. Тогда люди думали, что верные влюбленные следуют друг за другом на тот свет.
Одна из героических песен «Старшей Эдды», «Вторая песнь о Хельги, убийце Хундинга», рассказывает о преданной жене Хельги – героя из рода Вёльсунгов, брата знаменитого Сигурда. Имя Хельги значит «Священный», «Посвященный». И действительно, вся его жизнь была посвящена деяниям, достойным Вальхаллы. Этот конунг-викинг совершил многие боевые подвиги, в которых ему помогала валькирия Сигрун, дочь конунга Хёгни. Тем не менее жертвой ярости Хельги стал отец Сигрун. Узнав об этом, Сигрун стала оплакивать родителя, а Хельги принялся утешать деву: такова ее судьба – стать валькирией Хильд для своих родичей. Валькирия Хильд воскрешает для вечной битвы своего возлюбленного Хедина и отца, которого тоже зовут Хёгни. Сигрун ответила Хельги, что мечтает оживить всех убитых и потом оказаться в его объятьях.
Имя Хильд стало нарицательным в эпической и скальдической поэзии. Битва в скальдических стихах описывается как брак с Хильд: глава войска разламывает кольцо, чтобы вручить ей свадебный дар, а возлюбленная Хедина готовит брачное ложе для шлемоносцев. Но это ложе – поле боя!
Любителям русской словесности хорошо известна эта метафора. В «Слове о полку Игореве» битва с половцами на реке Каяле описывается как брачный пир: кровавого вина не хватало, но храбрые русичи закончили застолье – напоили «сватов» и сами полегли за Русскую землю. Русская героическая песнь исторически точна: половцы действительно были сватами русских, ведь русские князья женились на половчанках. Но сравнение битвы со свадебным пиром – это не просто поэтическая деталь, особенно в героическое, эпическое время. Избранник валькирии – это эйнхерий, он получал ее любовь в воинском рае. Брак с валькирией – это смерть в бою.
Брак в народной культуре всегда уподоблялся смерти: недаром причитания невесты были сродни похоронной причети. Для родо-племенного общества это сравнение оставалось прозой жизни, ведь невеста уходила в чужой род, а значит, отправлялась в иной мир. В ночь перед свадьбой невесту клали спать под иконами, куда укладывали и покойника, а сватовство напоминало вызов на бой (вспомним сватовство древлян к Ольге): сваты составляли свадебную дружину с тысяцким и другими свадебными чинами. В эддической песни героическое сватовство Хельги привело к гибели родичей Сигрун. Неудивительно, что скандинаву при его рождении, браке и смерти покровительствовали одни и те же девы судьбы – дисы, норны и валькирии.
В эддической песни волшебство было уже недоступно эпической героине: Сигрун не могла воскресить родичей, но и не изменила своему герою. Она стала его женой и родила сыновей, а Хельги не суждено было дожить до старости.
Брат Сигрун Даг приносил жертвы Одину, чтобы бог помог ему отомстить за отца, и Один дал жертвователю свое волшебное копье. Даг пронзил Хельги копьем – принес его в жертву Одину. Потом он пошел ко двору сестры и рассказал ей о случившемся.
Эта эпическая песнь содержит драму распадающегося рода. За убийство мужа Сигрун наслала на брата традиционное проклятие: пусть он погибнет от собственного оружия! Даг ответил, что не в нем причина такой судьбы: виноват Один, сеятель раздоров.
Хельги похоронили под курганом, и он отправился в Вальхаллу. В песни говорится, что Один предложил Хельги править вместе с ним, ведь герой был потомком Одина из рода Вёльсунгов. В Вальхалле также пребывал Хундинг, враг Хельги, который пал в битве с героем и был убийцей его отца. Имя Хундинг имеет унизительное значение – «Собака». Хельги велел врагу омыть ноги эйнхериям, развести огонь, привязать псов и вылить пойло свиньям (рабская работа!), а затем лишь думать об отдыхе. Из чего видно, что в Вальхалле победитель вправе помыкать побежденными, как своими слугами. Однако эти загробные почести уже не приносили счастья эпическому герою.
Однажды, оказавшись на закате возле кургана Хельги, служанка Сигрун увидела, как мертвый конунг с дружиной подъезжает к насыпи. Она спросила, не настал ли конец света, раз мертвые скачут туда, куда им не вернуться. Конунг ответил, что конец света еще не настал: хоть загробная дружина и шпорит коней, ей не возвратиться домой.
Хельги и Сигрун. Иллюстрация Йоханнеса Герца, 1888 г.
Dahn, Felix. Walhall: Germanische Götter– und Heldensagen für Alt und Jung am deutsche Herd erzählt. Kreuznach: R. Voigtländer, 1888 / Wikimedia commons
Служанка рассказала хозяйке, что курган раскрылся, Хельги вернулся и просит осушить его кровавые раны. Преданная Сигрун поспешила к кургану. Ее радость напоминает радость валькирии: она так счастлива видеть умершего мужа, как вороны Одина радуются, увидев еще теплые трупы убитых. Сигрун попросила Хельги снять кольчугу, и в ее объятиях оказался мертвец: его волосы покрыл иней, тело – смертная роса, а руки были холодны как лед. Мертвый конунг напомнил: Сигрун сама повинна в том, что Хельги «обрызган горя росою», ведь он пал в распрях с ее родичами. Но мертвый герой не велел запевать горестных песен, хоть он и потерял счастье и земли. Ведь с ним в кургане пребудет теперь знатная дева, «диса воинов». Сигрун постелила брачное ложе прямо в кургане, видимо желая устроить герою Вальхаллу в могиле. Но Хельги настала пора возвращаться в небесный чертог. Он скакал на бледном коне по алой дороге, пока петух Сальгофнир не разбудил эйнхериев в чертоге Одина.
Сигрун и ее служанка вернулись домой. К ночи Сигрун вновь послала служанку к кургану – следить, не приедет ли Хельги. Но ожидания той оказались напрасными – спустилась ночь, а Хельги все не было. Смышленая служанка произнесла загадочную фразу, отговаривая хозяйку спускаться в курган: «ночью сильней становятся все мертвые воины, чем днем, при солнце». Эта фраза может означать только одно: несмотря на то что Хельги отправился в Вальхаллу, одновременно он пребывал в кургане, своем загробном жилище. Мы уже сталкивались с подобными представлениями на примере царских погребений: рядом с пирамидой Хеопса, загробными покоями, была зарыта его царская ладья для загробного плавания.
В народной и канонической традиции считается, что нельзя долго оплакивать умершего жениха или мужа и без конца горевать по нему, иначе он явится с того света и унесет с собой тоскующую. В немецкой балладе «Ленора», вдохновившей многих поэтов-романтиков, к невесте ночью является мертвый жених, павший на поле боя в Венгрии (в гуннской земле германского эпоса и краю вампиров). Он торопит Ленору в свой дом на зеленом лугу, пока не пропели петухи. Разумная дева отказывается отправляться с ним в дальнюю дорогу – его кровать слишком узка. До Страшного суда ему суждено покоиться одному.
В белорусской быличке вдовами остались сестры с детьми-сиротами, которые так горько оплакивали своих мужей, что те к ночи явились к ним в хату. Хозяйки усадили их за стол, но у пришедших были железные зубы. Во время их следующего визита сестры догадались снаружи пометить двери крестом, и упыри, оказавшиеся запертыми в доме, растерзали своих детей, посетовав, что не могут добраться до жен. Наутро женщины отправились к священнику. Когда могилы раскопали, то обнаружили покойников лежащими ничком, а вокруг могил были норы для выхода упырей наружу. Ходячих мертвецов ждала традиционная расправа: их головы отрубили и положили между ног, а женщинам запретили долго горевать по своим мужьям.
В датской балладе «Оге и Эльсе» мертвый жених слышит из могилы плач возлюбленной, берет свой гроб и является к ней в дом. Подобно Сигрун, Эльсе встречает возлюбленного и расчесывает ему волосы золотым гребнем. Она спрашивает, что происходит там, в могильном мраке. И жених поначалу отвечает, что могила напоминает Царство Небесное и невеста может не бояться. Но когда преданная Эльсе собирается последовать за женихом, его любовь к невесте оказывается сильнее, чем желание держать ее при себе. Оге признается, что в могиле темно, как в преисподней. И стоит невесте заплакать по нем, как гроб наполняется кровью и кишит змеями. Если же Эльсе смеется и поет, то в загробном жилище полно лепестков роз. Признание мертвеца не спасает Эльсе: она все равно умирает от тоски.
Любовь выходца из потустороннего мира – мертвеца или альва – всегда была гибельной для живых. Сигрун из песни о Хельги умерла от скорби, и герой дождался своей возлюбленной в кургане. В конце песни говорится, что в древние времена люди верили, будто умершие рождаются вновь. Новое рождение обрели и Хельги, и Сигрун: в следующем воплощении герой получил прежнее имя, а его возлюбленная стала валькирией Карой. Но рок преследовал и эту пару. В исландских стихах рассказывается, что Кара покровительствовала Хельги в битвах, пока однажды в поединке с врагом воин случайно не задел мечом парящую над ним валькирию: она была ранена, а Хельги пал в поединке.
Любовь за гробом
В эпоху средневекового «Ренессанса XII века» мифы о любви за гробом стали литературными сюжетами – прообразами «Декамерона» и «Божественной комедии». Средневековый книжник Вальтер Мап в сборнике подобных сюжетов под названием «Забавы придворных» рассказывает о влюбленном башмачнике, подавшемся в солдаты, чтобы заработать состояние, достойное возлюбленной. Однако девушка умирает, и жених раскапывает ее могилу, чтобы овладеть трупом. Покойница велит ему вернуться ко времени родов, и он получает от нее человеческую голову, чей взгляд, подобно античной горгоне Медузе, убивает всех встречных.
Рассказ о счастливой любви за гробом, далекой от некрофилии, сохранил китайский книжник III–IV веков, автор «Записок о поисках духов» Гань Бао[81]. Юноша по имени Ду отправляется учиться в далекие края. Уже начало повествования напоминает нам о судьбе всякого одинокого странника, будь то солдат в русской сказке или бурсак Хома Брут в повести «Вий», которых подстерегает опасность. И действительно, юноша видит служанку, стоящую в дверях большого дома, и просит накормить его. Хозяйка дома «барышня Цинь» потчует странника и признается, что она дочь князя. Несчастную просватали за владетеля имперского удела, но она умерла до замужества. Ду нравится девушке, и она предлагает ему стать ее мужем на три дня, так как задерживаться дольше для него смертельно опасно. На прощание она дарит ему золотое изголовье и велит служанке выпроводить Ду. Едва он оказывается за воротами, как дом исчезает, а на его месте появляется могила.
Ду пытается сбыть драгоценность, но вещь попадается на глаза жене князя и матери могильной красавицы. Начинается следствие, могилу вскрывают, и пропажа изголовья подтверждается. На счастье Ду, в могиле обнаруживают и признаки супружеских отношений влюбленных. Княгиня изумляется чудесным способностям дочери и объявляет ее святой. Брак дочери с Ду признается законным, и юноша становится зятем правителя. В финале истории ему даруют титул колесничего («страж при конях в упряжке») и богатство.
Рассказы о загробной любви пользовались популярностью в средневековом Китае. Отчасти они напоминают историю Ромео и Джульетты, но китайский Ромео не убивает себя, а с плачем приносит положенные жертвоприношения на могилу возлюбленной и пробуждает ее своей любовью. Та просит возлюбленного сопроводить ее в могилу, и жених, несмотря на боязнь смерти, живет с невестой три дня в загробной обители. На память она дарит жениху волшебную жемчужину и просит передать поклон отцу. Загробный обмен дарами происходит и между Одином с Бальдром, пребывающим в преисподней. Принесенное в дар волшебное кольцо свидетельствует, что посланник богов Хермод общался с умершим (см. в главе 8). Отец китайской усмотрел в женихе осквернителя могил, но дух умершей явился к нему, чтобы оправдать любимого, и исчез, как только отец попытался обнять дочь.
Известен также рассказ о том, как мертвая родила от убитого горем супруга и вернулась к жизни[82]. В славянской традиции продолжение семейных отношений с покойниками считалось губительным для живых: живой супруг серьезно заболевал от посещений покойника, который намеревался забрать его с собой на тот свет.